На распутьях времен и пространств:
Природопользование и эволюция человека. Главы неизданной книги

______________________

Зеркало, разбитое троллями

О сложностях эволюции человека
и сложной эволюции в палеоантропологии

Есть германская легенда о троллях и разбитом ими магическом зеркале, которую использовал Х.-К. Андерсен в своей великолепной сказке "Снежная королева". Ископаемые факты, которыми оперируют ученые, строя гипотезы и отстаивая "выдержавшие испытание временем" теории, напоминают осколки этого зеркала, которые каждый специалист прокручивает на свой лад в персональном калейдоскопе по доктринальным "правилам", принятым в данной научной школе. И получается раз за разом причудливое сочетание случайностей, далекое от той картины, которая отразилась бы в зеркале, уцелей оно, или кабы можно было собрать все осколки и правильно их сложить.

Увы, как писал А. Леруа-Гуран, имея в виду археологические культуры, "до нас дошла только тень того, что было создано" (*Leroi-Gourhan, 1965). Произвольная фрагментарность информации, которой располагает наука о палеолите, подтолкнула А. Хрдличку к меланхолическому замечанию: "...Чем больше становится известно фактов, тем меньше мы знаем, что делать с ними", а Ю. И. Семенов много позже справедливо подчеркнул: "Любая более или менее детальная реконструкция процесса становления общества с неизбежностью гипотетична", хотя надо сказать, сам он не раз превращал гипотезу в постулат, а допущение — в утверждение.

Есть пороки в любом отечестве…

Абсолютных истин в жизни не так уж много, еще меньше их в науке, особенно в исторической. А чего же еще ждать от истории превобытности, или, как еще ее называют, предыстории, prehistory, которая пытается изучать эпохи, отделенные от нас сотнями тысячелетий и миллионами лет, эпохи, о которых нет записанной информации? В условиях, когда "...многие образцы при рассмотрении оказываются весьма фрагментарными и/или очень плохо сохранившимися и поддающимися субъективному варьированию, а иногда и противоположным интерпретациям" (*Elter, 2001), — на первый план выступает строгая логика исследования и рассуждения, добросовестная по построению и безупречная в смысле научной объективности. Она-то и заставляет усомниться во многих теоретических построениях, вчера казавшихся бесспорными, непререкаемыми, сами собой разумеющимися. Эта логика должна быть востребована еще и потому, что "...процесс эволюции человека нуждается в проверке с помощью общих эволюционных и специфических предположений о природе человека как вида" (*Фоули, 1990).

Археолог раскапывает слои и обнаруживает следы минувшего. Зачастую по этим следам пытались нарисовать картину происходивших событий прежние знатоки палеоэтнографии. Но этнографическая специфика предопределяла ошибки и заблуждения, потому что давно прошедшее интерпретировалось в признаках и терминах настоящего и недавнего прошлого, известного и описанного путешественниками, историками, географами, религиозными просветителями, колониальными чиновниками и т. д. Этнография — наука о народах и их культурах. А что можно сказать о "народе" эпохи олдувая и даже мустье? Или, наоборот, какими этническими признаками объяснять традиции питекантропов Азии или африканского Homo?

В России этнография долго развивалась в рамках географической науки, а в СССР была передана в ведение истории. На Западе пошли по другому пути, и сейчас видно, что это правильнее: этнография там (этнология, культурная антропология) — лишь один из разделов большого цикла наук о человеке, антропологии в широком смысле, изучающей человека комплексно — и как биологическое существо, и как социокультурный феномен. У нас же между физической антропологией, включающей изучение биологической эволюции гоминид (палеоантропологию) и современных процессов, в том числе расоведение, с одной стороны, и этнографией, историей первобытного общества, археологией и культурологией, входящих в цикл общественных дисциплин, — длительное время существовала ведомственная грань, тормозившая развитие науки о человеке в ее широком смысле.

Чтобы хоть отчасти понять разницу, вспомним, что в СССР после проведения археологических работ их результатами начинали интересоваться (если обнаруживались костные остатки гоминид) палеоантропологи, а в других случаях — этнографы и историки первобытного общества, которые могли представлять разные профили. К примеру, ведущим специалистом по антропосоциогенезу в СССР стал философ Ю. И. Семенов; в заботах о соответствии теории взглядам основоположников марксизма он создал сложную теорию, многие положения которой изначально выглядели сомнительными в глазах и археологов, и антропологов, и этнографов. Если же на теоретические обобщения выходили сами археологи-практики, они тем самым вторгались в чуждые сферы, особенно если это были вопросы антропологические (область естественных наук). Такой путь надолго предопределил узкие рамки археологии как преимущественно описательной науки. Тем временем этнограф неизбежно вынуждался к занятиям первобытной историей, и на этом поприще вторгался в лоно палеоантропологии...

На Западе же такой разъединенности уже к середине прошлого столетия не было: на археологических раскопах неизменно работали антропологи, чей научный охват был заведомо шире: они изучали человека в комплексе, не расчленяя его на "биологическое существо" и социальное-культурное явление. Ныне антропологи там часто инициируют раскопки древних стоянок и работают на них как профессиональные археологи. Другим важным преимуществом западного подхода было привлечение специфических методов экологии; тем самым человек изучался в единстве с его средой обитания и набором биотических видов, а также в конкретной экоклиматической обстановке.

Однако на Западе есть свои серьезные изъяны и пороки. Прежде всего, это концептуальная неразбериха и пестрота при отсутствии фундаментальной теории, когда чуть не каждый автор волен или вынужден создавать собственную систему взглядов, объясняющую основы бытия и детерминаты развития человеческого общества, причем за основу могут браться самые оригинальные и надуманные критерии. Скажем, крупный этолог Гарвардского университета Эдвард О. Уилсон, основоположник социобиологии, изучая современные сообщества охотников-собирателей и сравнивая их с коллективами ранних стадий человеческой эволюции, сформулировал четыре "элементарные" категории поведения, свойственные тем и другим: агрессию, секс, альтруизм и религию. Произвольность и алогичность такой выборки можно объяснить разве что полным пренебрежением к колоссальному концептуальному наследию, заложенному чередой предшествующих мыслителей. И это не самая причудливая "парадигма" из тех, с опорой на кои пытаются на Западе развивать познание мира...

Но наиболее подготовленные и авторитетные специалисты Запада давно признают основные положения марксистской теории. Когда же отдельные ниспровергатели выходят, что называется, за рамки дозволенного, нередко раздаются голоса, открыто выступаюшие  в защиту дарвиновского учения и трудовой теории Энгельса. Вот образец: "Современная эволюционная теория — это великая объединяющая концепция биологии" (*Эрлих, Холм, 1966). Или другой: "Теория естественного отбора — это, по сути дела, фундаментальная обобщающая теория жизни, и для понимания современной экологии необходимо ее полное признание" (*Пианка, 1981). Вообще, споры с марксизмом и дарвинизмом модны теперь разве что в бывшем СССР, представляя на Западе идеологический анахронизм времен "холодной войны". Плодотворные, перспективные направления в антропологии и смежных науках (например, в эволюционной экологии) базируются на неодарвинизме, марксистской трудовой теории и исходят из марксистского же примата экономического фактора в развитии человечества. Любой серьезный западный антрополог или эколог скажет, что опирается на положения, в свое время разработанные в "Капитале" и других работах К. Маркса, на марксистскую социологию, а также на "Диалектику природы" Ф. Энгельса, которая, в сущности, заложила основы того, что позднее стало теорией социальной экологии.

Эпоха падения догм

Я не раз писал о назревшей необходимости создать новую концепцию антропогенеза, принципиально иную парадигму Человека, взамен той, которая изложена во множестве научных работ ХХ века. В моей жизни случилось так, что в течение некоторого времени, в 1990-х гг., я был оторван от научных занятий; когда же вернулся к ним в самом конце ХХ столетия, теерь уже минувшего, – увидел, как угрожающе «постарели» материалы, которые с таким трудом удалось собрать в подтверждение своих рассуждений или в опровержение укоренившихся мнений... Ибо наука не стояла на месте. Продолжались экспедиционные исследования в "археологическом рае" — в Олдувайском ущелье, на африканских местонахождениях близ Афара, у озера Рудольфа, в Эфиопии, Кении и других местах. Последовала серия новых сенсационных находок, принудивших к дальнейшему удревнению возраста человечества. Еще во второй половине ХХ века ученым пришлось признать, что гоминизация в ощутимых формах началась у австралопитековых не позднее 3 млн лет назад, а с 1,3 млн лет от наших дней уже существовали гоминиды, которых можно называть людьми (*Иди, 1977). Ныне же отнюдь не самым смелым становится сравнительно недавнй вывод: "В промежутке между 5 и 1,2 млн лет назад гоминид можно разделить на две большие группы — австралопитеков и представителей рода Homo" (*Фоули, 1990). Далее антропологические находки показали, что и 5-6 млн лет назад в Африке обитали те же гоминиды — выпрямленные существа, передвигавшиеся на двух конечностях (*Николаев, 2001).

 

*   *   *

Исключительно спорные материалы для размышлений предоставляют прежние данные и укоренившиеся представления о генетике, эволюции гоминид, о "генеалогическом древе" Homo и его предков, о том, в какие виды, роды, семейства или другие таксоны правомерно объединять дальних и близких предшественников человека и самого человека. Если мы сегодня представим рядом, предположим, бушмена или пигмея Африки — и типичного скандинава или чукчу, этого будет достаточно, чтобы всерьез усомниться в том, что все современное человечество действительно "выросло" из одного "ствола" — в соответствии с известной линейно-ступенчатой схемой эволюции и концепцией моноцентризма — и представляет собой единый на всю планету Земля вид. Между тем это незыблемый постулат антропологии и теории человеческих рас. Другим постулатом, правда, давно уже поставленным под сомнение, еще недавно было положение, исключавшее межвидовое (тем более межродовое) скрещивание вообще и в эволюции человека в частности. Отсюда логически следовало, что австралопитеки и ранние питекантропы не смешивались между собой, равно как и питекоидные — с неандерталоидными, а неандертальцы — с неоантропами. Однако антропологи обнаружили в Западной, Восточной Европе и на Ближнем Востоке множество костных остатков людей, сочетавших в себе признаки неандертальцев и Homo sapiens sapiens, и  сумму доказательств в пользу того, что эти два таксона жили одновременно, совместно и давали метисированное потомство.

Итак, теория в очередной раз дала серьезный сбой. Возможно, не без этого обстоятельства появилась классификация, в соответствии с которой оба прежних вида — поскольку они не только жили какой-то период одновременно, но и создавали смешанные популяции, — стали считаться подвидами одного вида: Homo sapiens neanderthalensis — и Homo sapiens sapiens. Это выглядело подлинной революцией, чтобы не сказать ересью. Ведь именно между этими двумя таксонами ископаемых гоминид пролегала самая "непреодолимая грань"! Неандерталец — это "неготовый человек" животноподобительного бытия, промискуитетного "дородового общества" и т. п., а неоантроп — человек "вполне готовый" и в биологическом), и в социальном, и в интеллектуальном смысле. Только ему (утверждалось) присущи абстрактное мышление и человеческая духовность, изобразительное искусство и религия, только он стал строить по-настоящему "готовые" жилища, только он стал жить родовым обществом (до этого было "первобытное человеческое стадо") и т. д.

Как водится, стоит пересмотреть одно положение, и под удар попадают многие другие. Среди антропологов, генетиков, эволюционистов вспыхнула дискуссия более общего порядка — что есть виды и так ли невозможно межвидовое скрещивание. Под воздействием теории полицентризма, вразрез с прежней тенденцией закреплять за каждой стадией антропогенеза целый род гоминид (а австралопитековые определялись даже как подсемейство), проявилась тенденция максимального расширения понятия "вид" вообще и границ вида Homo sapiens в частности, вплоть до включения в него не только неандертальской, но и питекантроповой стадии (*см. Фоули, 1990; Вишняцкий, 1999).

Судя по размножившимся к середине ХХ века, как грибы в дождливую осень, таксонам ископаемых гоминид и связанных с каждой находкой гипотезам и спорам, — и впредь в реальных раскопах, в отличие от сводных научных трудов и учебников, будут обнаруживаться один за другим только нетипичные экземпляры, которые всё так же трудно окажется втискивать в прокрустово ложе схем. И если ступени эволюции существуют в науке прочно (австралопитек, Homo habilis, питекантроп, неандерталец, Homo sapiens sapiens), если наука скупа на введение новых ступеней, — то "переходные звенья" еще будут и будут. В 1960-х гг. крупный авторитет в советской антропологии, обращая внимание на то, что австралопитеки были очень малого роста и веса (примерно как современные шиманзе), а архантропы — значительно крупнее, полагал необходимым допустить "еще одно-два промежуточных звена на последнем участке нашей родословной в рамках животного мира, притом развившихся в чрезвычайно быстром темпе" (*Нестурх, 1964). По крайней мере одно "недостающее звено" — Homo habilis — тогда же и обнаружили, но хабилис "не вышел ростом", чтобы соединить "предка"-австралопитека с "потомком"-питекантропом: архантропы, как считается, были примерно на 30 см выше, чем хабилисы (*Борисковский, 1979). И думается, что чем больше окажется "переходных звеньев" и прочих нетипичных находок, тем яснее будет несостоятельность эволюционных схем с "гранями" и "скачками".

Порой, однако, создается впечатление, что антропологи и историки первобытного общества при возведении эволюционных конструкций, стадий развития первобытного человека, "концепции двух скачков" и т. д. мало советовались с генетиками и специалистами по эволюции или недостаточно входили в теоретические основы этих наук, руководствуясь в первую очередь общефилософской тривальностью о скачкообразных переходах количественных изменений в качественные. Между тем эволюция может протекать в самых разных режимах. Рассмотрим только один случай, когда филетические линии в течение длительного времени не расщепляются, — "в них происходят настолько постепенные морфологические изменения, что проведение таксономических границ на протяжении этого непрерывного ряда по существу невозможно нигде, кроме как в его начале и конце" (*Эрлих, Холм, 1966).

Это интересно. Для элементарной наглядности условно примем, что два последовательных хронотаксонаHomo erectus и Homo sapiens neandethalensis — столь разительно отличаются друг от друга, как первая буква алфавита, А, от последней буквы, Я. Между ними, заполняя весь хронологический отрезок, стоят другие "буквы алфавита". Не забудем, что порядка 200-300 тыс. лет оба таксона сосуществовали, и зададимся вопросом: какой будет классификационная, таксономическая (то есть и генетическая) разница между экземплярами, последовательно стоящими в этой эволюционной "лестнице" от архантропа к палеоантропу, — между А и Б, между Б и В и так далее вплоть до Я? Как уже сказано, эта разница всякий раз будет неуловима, а различия проявятся в лучшем случае лишь при сравнении, скажем, стадии А и стадии И, или стадии И и стадии С. Постулирование здесь "скачков" и "граней" явно неуместно. А их появление вполне объяснимо недостатком информации — чрезвычайно малым числом находок, огромными хронологическими и эволюционными разрывами между подавляющим большинством из них, в связи с чем и появилось представление об эволюционном развитии через скачки. Далее, очевидно, что, помимо вариаций А-Б, Б-В, В-Г и т. д. вплоть до Ю-Я, вполне естественны и "промежуточные звенья" между А-Б и Б-В, В-Г и Г-Д и т. д... Особи, представляющие все эти варианты, могли свободно скрещиваться, если их существование совпадало во времени и пространстве, даже если рассмотренные нами таксоны представляют собой разные виды (*Майр, 1974).

Уже давно отмечалось, что, несмотря на все старания, не удалось найти морфологический, наглядный критерий, по которому можно было бы отличить высокоорганизованных двуногих ископаемых антропоидов, систематически употреблявших предметы в качестве орудий, от древнейших людей, которые изготовляли первые искусственные орудия (то есть именно грань, отделяющую животное от человека). "Объясняется это тем, что переход к трудовой деятельности, представляя в философском аспекте переломный момент в смысле возникновения нового типа активных взаимоотношений со средой.., по-видимому, не сопровождался существенным изменением общей морфологической организации наших предков", — писал М. И. Урысон. Признав, таким образом, что "первый скачок" суть философская надуманность, он в сноске уточнил: "Это, конечно, не исключает, а скорее предполагает изменения в тонкой структуре головного мозга, в свою очередь обусловившие возникновение первых зачатков абстрактного мышления" (*Урысон, 1964).

Более или менее ясно, что так называемые последовательные эволюционные стадии гоминид (австралопитек, Homo habilis, Homo erectus, Homo sapiens neanderthalensis и Homo sapiens sapiens) не являются последовательными (то есть не являются стадиями?), или, во всяком случае, строго иерархическими, стадиально соподчиненными периодами эволюции. Они в значительной мере накладываются друг на друга, причем могут накладываться и на предыдущую, и на последующую. Реальные эволюционные связи оказываются намного разнообразнее и сложнее схемы "предки — потомки"; наряду с родством типа "отцы и дети" есть тут свои тети и дяди, братья родные, двоюродные и троюродные, племянники, внучатные племянники и т. д. "Ушли в прошлое представления об однолинейном характере эволюции, где, как по лестнице, осуществляется переход к высшим формам. Их сменила более разнообразная и сложная эволюционная история. Однако даже сейчас наука не пришла к полному согласию относительно всех деталей этой филогении" (*Фоули, 1990).

Когда-то, скажем, во времена Дарвина и Маркса — Энгельса, происхождение человека понималось достаточно просто: была древняя человекообразная обезьяна, произошедшая эволюционным путем через половой отбор с закреплением полезных признаков и отмиранием иных в череде поколений, затем нужды дальнейшего развития (для краткости не будем вдаваться в подробности) заставили ее взять в руки палку, камень, в общем, применить орудие и... "труд создал человека". В самом общем смысле эта концепция верна, и никакие новейшие археологические, антропологические, генетические и любые иные изыскания ее не опровергают, а чисто обскурантистские трактовки, исходящие от сторонников божественного происхождения человека и выражаемые в форме различных креационистских теорий, во внимание принимать не стоит как явление, лежащее вне науки. Длительное время ученых вполне удовлетворяла простая схема эволюции гоминид, начиная с гипотетических древних приматов, подобных шимпанзе, горилле и орангутану, и кончая человеком современного вида, протекшая за весьма короткий срок, казавшийся тогда очень долгим. Под стать ей были и суждения. "Древнейшие орудия, несущие на себе следы искусственной обработки, появляются в отложениях, древность которых восходит к началу четвертичного периода, — утверждал М. И. Урысон в 1964 году, когда супруги Л. И М. Лики уже добыли свои сенсационные материалы ошеломляющей древности. — Следовательно, человек появился на Земле не ранее четвертичного периода. Древность его тем самым не превышает 800 тыс. — 1 млн лет" (*Урысон, 1964). Этот автор был отнюдь не одинок в стремлении отрицать уже открытое лишь потому, что оно не вписывалось в привычные представления.

Времена Дарвина миновали, и вот однажды в промежуток между нашим обезьяньим предком и нами пришлось поместить неандертальца; позже перед ним был поставлен яванский питекантроп. Но и того и другого собственно людьми тогда еще не считали. Хотя академическую правильность линейно-ступенчатой концепции периодически возмущали те или иные "неправильные" находки, в связи с чем разгорались нешуточные дискуссии, постепенно новые факты более или менее благополучно и непротиворечиво укладывались в общее удобное ложе, и жизнь научных схем продолжалась.

А что поделать, если "неправильной" была сама хронология находок, как, впрочем, и их география. Академически безупречным было бы первым делом, определив теоретическим путем "прародину" человеческих предков, учинить там комплексные раскопки, отыскать сначала остатки ранних человекообразных обезьян — наших непосредственных предков (скажем, рамапитека), за ними — поздних, потом "обезьянолюдей", затем "неготовых" и под конец — вполне готового "человека современного типа". При этом совершенно обязательным должно было быть, чтобы всякая находка костных остатков (и непременно — целых черепов) сопровождалась полным набором следов соответствующей, стадиально правильной материальной культуры, в частности, орудиями труда, либо однозначным отсутствием таких следов, что безоговорочно свидетельствовало бы о находке не человека, но примата. И тогда, если только теоретическое определение места "прародины" оказалось бы верным и соответствующие находки посыпались бы как из рога изобилия, в итоге наука получила бы безупречную и абсолютно верную картину антропогенеза, целиком соответствующую академическим взглядам советской науки начиная этак годов с 1930-х и кончая годами издания трехтомной «Истории первобытного общества» под грифом Института этнографии АН СССР. Правда, копать в этом случае пришлось бы "со дна", а не с поверхности земли.

Но, как ни странно, так не бывает. Наиболее отдаленных предков человека, плиоценовых и миоценовых приматов, стали находить в основном позже, чем неандертальцев или "готовых" кроманьонцев (первая находка, Ramapithecus punjabicus, — 1930-е гг.). Зато применительно к ним разброс во времени и пространстве оказался огромным: от 14 до 10 и, может быть, 8 млн лет назад в Индии, Кении, на Ближнем Востоке, в Греции, Венгрии, Турции, на Кавказе, в Китае (*Иди, 1977; Уошберн, 1981; Фоули, 1990).

Находки в 1890-1992 гг. Эженом Дюбуа на о. Ява дали науке представление об "обезьяночеловеке" питекантропе; его местного "предшественника" (Australopithecus paleojavanicus или сангиранский гоминид, он же мегантроп) по редкой случайности обнаружили, хотя значительно позднее, в 1941 г., тоже на Яве. Но собственно австралопитека впервые открыли на юге Африки в 1920-е гг. Почти на столетие раньше, чем питекантропа, нашли первые остатки прямого предка современного человека, неандертальца — в 1848 г., причем тоже в иной географической точке, в Гибралтаре, а затем в Германии, близ деревушки Неандерталь. Находки следовали, так сказать, чересполосно, вразброс и исключительно неправильно. Тем не менее схема "древняя обезьяна — обезьяночеловек — древнейший человек — древний человек — человек современного типа" выстраивалась хоть и небезупречно, но успешно, обширная география находок не помешала в конце концов восторжествовать мнению об Африке как прародине человечества, а отсутствие или приблизительность абсолютных датировок позволяли привязывать австралопитека к раннему нижнему палеолиту, питекантропа — к нижнему палеолиту, неандертальца — к среднему (мустье), а кроманьонца — к началу верхнего палеолита. Благо, на этом, как считается, эволюция рода Homo завершилась. Появился единый глобальный вид Homo sapiens или, по другой классификации, выжил только его подвид Homo sapiens sapiens, что не суть важно, а важно то, что трудолюбивая и пунктуальная во всем дама Эволюция на этом решила, что дело сделано.

Меня во всей этой генеалогической конструкции всегда смущала одна деталь: почему целый род эволюционировал в конечном итоге в один-единственный вид или даже подвид, если у доисторических истоков в наших далеких предках числятся роды и подсемейства? Получается, что эволюция на примере самого лучшего земного творения демонстрирует неизбежное убиение многообразия и фатальное сокращение видов. Во множестве других биологических организмов такого не происходит — на Земле бесконечное их разнообразие представлено двумя-тремя, несколькими или многими видами. Почему же все остальные виды гоминид, кроме нашего собственного и нами любимого, исчезли? Куда они исчезли? Каким образом? Почему в это надо верить? Из чего это следует? Вопросы, если не только ставить их, но и пытаться проследить, кто и как на них отвечал, приводят к наибольшим сомнениям и даже к подозрению: не случилось ли так, что все остальные виды исчезли в угоду безупречной научной концепции?

Концептуальную благодать взорвали находки хабилиса, который не вписывался в теорию (не вписывается и по сей день). Впервые остатки хабилиса в 1960 г. раскопал Льюис Лики в Олдувайском ущелье. Сначала там были найдены окаменелости зинджантропа, который позднее был определен как Australopithecus boisei, а с ним примитивные, древнейшие на тот момент орудия, и наконец — кости неизвестного существа, сначала принятого за австралопитека. Его назвали презинджантропом, он-то и оказался "неправильным" хабилисом, разрушившим тщательно выстроенную систему взглядов.

"...Его систематическое положение остается под вопросом,писал на сей счет Я. Елинек. — Некоторые исследователи считают его древним человеком (Homo) и прямым предшественником Homo erectus и Homo sapiens (то есть неандертальца и сапиенс-сапиенса — В. К.), другие склонны рассматривать его как развитую форму австралопитека и называют его Australopithecus habilis или просто прогрессивным австралопитеком" (*Елинек, 1982). Но из общности австралопитековых хабилис по ряду признаков выбивается, а до питекантропа столь же явно недотягивает по другому ряду. Словом, типичный концептуальный казус. Даже и как "переходное" или "недостающее звено" хабилис нарушил теорию эволюционной преемственности: жил слишком уж долго даже по археологическим меркам время совместно как с австралопитеками, так и с питекантропами; следовательно, с его появлением на сцене уже невозможно было, как в Ветхом завете, утверждать: австралопитек породил питекантропа, питекантроп породил неандертальца, неандерталец породил кроманьонца...

В довершение к этому дальнейшие поиски в Африке, на стоянках Илерет и Кооби-Фора, предпринятые Ричардом Лики (сыном Л. Лики), привели к новым находкам — остаткам свыше 80 особей; среди них обнаружились и существа, которое, будучи древнее олдовайского хабилиса (презинджантропа), выглядели более прогрессивными. К тому же выяснилось, что здесь в одно и то же время и в одном и том же месте жили два вида астралопитеков — африканский и бойсовский, то есть грацильный и массивный, — что разрушило еще одну схему, в соответствии с коей одна форма предшествовала другой и ее "породила".

Самым же важным оказалось вот что: обнаруженный череп гоминида почти полной сохранности возраста в 2,9 млн лет (то есть значительно древнее олдувайского хабилиса) имел куда больший, чем у хабилиса, объем мозговой коробки — около 800 куб. см. Для сравнения: объем внутренней полости австралопитеков колеблется от 422 до 530 куб. см, а хабилисов — от 633 до 684. Вот почему находки, имеющие ряд признаков более прогрессивных гоминид, сближающих их с питекоидными, стали отграничивать от Homo habilis, называя просто Homo (Homo sp.) или "первый Homo", "ранний Homo".

Итак, "предок" австралопитек и "потомок" Homo в течение по крайней мере 2 млн лет жили одновременно и совместно. Тут стоит вспомнить еще несколько "неправильностей": в отличие от Европы, где типы находок до поры до времени укладывались в линейно-ступенчатую схему, в Африке некие близкие к Homo erectus формы просуществовали вплоть до 21 тыс. л. н., то есть вероломно вторглись в фазу не только неандертальцев, но и неоантропов (*Тернбул, 1981). С другой же стороны, разновидности неандерталоидной морфологии появились так давно, что были синхронны и чуть ли не родственны австралопитековым, имея в то же время ряд сходных черт и с питекантроповыми (*Алиман, 1960). Здесь уместно упомянуть еще один очень неудобный факт: "В Китае гигантопитек — огромная человекообразная обезьяна — вымер всего 500 тыс. лет тому назад, вероятно, истребленный своим кузеном, Homo erectus. Некоторые авторы считают, что он сохранился как йети" (*Джохансон, Иди, 1984; см. тж. Трофимов, Мащенко, 1999. // www). Постепенно был накоплен исключительно пестрый и обильный материал по разнообразию различных переходных и нетипичных форм гоминид (*см., напр.: Бунак, 1980).

Стоит ли объяснять, что у сторонников генеалогической "лестницы" человека появились большие проблемы? Правда, к этому моменту простая линейно-ступенчатая схема уступила место более сложному "древу", но и новая форма представлений о человеческой эволюции благоденствовала недолго. Как уже показано, многолетние раскопки Л. Лики и его семьи в Африке, к которым затем подключились другие выдающиеся исследователи, принесли множество находок, и почти все — "неправильные". Выяснилось, что возраст человека намного древнее, чем считали: сначала он удвоился, а затем утроился и продолжал возрастать. "Экспедиции в Восточной Африке всего за пять лет обнаружили в районе озера Рудольф более 150 почти человеческих костей. Возраст одной из них, так называемой "лотегемской челюсти", определяется в 5,5 млн лет, что отодвигает время появления прямых предков человека еще на один миллион лет в прошлое по сравнению с наиболее древними из прежних находок" (*Вуд, Вачек, Хэмблин, Леонард, 1977). Представлялось все нагляднее, что "более поздняя" стадия "первого Homo" началась чуть ли не одновременно с "более ранними" австралопитеками. Так генеалогическое древо гоминид осталось без "ствола". "Пополнение палеонтологических материалов показало, — отмечал В. В. Бунак, — что хотя общее направление эволюции в пределах каждого семейства проявляется более или менее ясно, расхождение ветвей намечается на ранних этапах обособления филогенетических линий: ствол укорачивается и сменяется кустом" (*Бунак, 1980). Этот феномен назвали фамногенетической эволюцией (фамнос по-гречески "куст").

В конце концов такое разветвление было признано правилом и названо адаптивной радиацией. От "генеалогических линий" стали отказываться даже ярые сторонники "скачков" и "стадий". Но есть и еще нечто существенное для более полного понимания сложной проблемы. На это указывали многие исследователи, в частности, Р. Фоули: "...Эволюционный процессс и экологические события имеют не только временное, но и пространственное измерение, и это обстоятельство должно учитываться при разработке эволюционных моделей, которые обычно ограничиваются вырванными из пространства "генеалогическими схемами" (*Фоули, 1990). О том же, но versus, сказали генетики: "Многие проблемы специфичны для палеонтологии. Например, в дополнение к таксономическим трудностям, связанных с дифференциацией организмов в разных участках неоднородной среды (горизонтальное видообразование), палеонтологу приходится иметь дело еще и с дифференциацией во времени (вертикальное видообразование)" (*Эрлих, Холм, 1966).

В этой связи, возвращаясь к самым "корням" гоминидной генеалогии, подчеркнем, что ствола у нее, по-видимому, не было вовсе. "Обилие различных позднетретичных видов понгид способствовало образованию целого пучка разнообразных путей адаптивной радиации с соответствующими морфологическими изменениями животных организмов" (*Якимов, 1964). И даже если считать прародиной человечества только Африку, то и тогда следует учесть: это огромный континент с чрезвычайным разнообразием локальных экологических условий, что изначально предопределяло разнообразие исходных форм, которые в дальнейшем могли многократно и сходиться, и расходиться. Что и демонстрируют обнаруженные вариации австралопитеков: независимо от того, считать ли их одним видом с подвидами, видами одного рода, подсемейством или даже семейством, австралопитековые Южной Африки, ущелья Олдувай, Кении, Эфиопии и других мест весьма разнятся между собой, и это превращается из спорной проблемы в ужасную неразбериху из-за разновременности и фрагментарности находок. А если вспомнить, что ископаемые формы, стадиально схожие с австралопитеками Африки и другими предковыми общностями, обнаруживаются и в других частях света, причем это относится и к отдаленным предкам гоминид (рамапитек обнаружен в Индии, Кении и ряде других мест, а австралопитекоподобная форма — на о. Ява), то суть происходивших процессов чрезвычайно усложняется или безнадежно ускользает. Описав эту чересполосную картину с "расхождениями" и "схождениями", Р. Фоули добавил: "Разнообразие ранних форм Homo в Восточной Африке может указывать на то, что процесс, аналогичный описанному выше, происходил и внутри этого рода" (*Фоули, 1990). Но почему бы аналогичным процессам не протекать на всех эволюционных стадиях? Почему он не мог начаться еще у рамапитековых и даже ранее?

По поводу всех этих головоломок антрополог В. П. Алексеев писал: "Сколько-нибудь точные представления о генетической обусловленности краниологических признаков, по которым ведется сравнение гоминид разных хронологических этапов, отсутствуют... Так как сравниваемые формы гоминид разделены часто огромными промежутками времени, то совпадающие вариации, теоретически говоря, могут быть следствием случайной конвергенции, а различающиеся вариации могут совсем не свидетельствовать непременно о разном происхождении" (*ИПО—2). Стоит вдуматься в эти слова, и прошлое становится очень темным...

Но, по крайней мере, можно выделить три фактора, затемняющие или, лучше сказать, делающие сомнительной эволюционную картину:

1. Как отмечено в одной дискуссионной статье, "согласно современной синтетической теории эволюции, изменения в становлении человека происходят малозаметно и заторможенно" (*Ткаченко, 1999), то есть, как уже утверждалось, без "скачков" и "граней", так что можно обнаруживать сколько угодно переходных, промежуточных форм, мало похожих одна на другую и позволяющих плодить таксоны до бесконечности;

2. Помимо этих бесчисленных хронотаксонов (квазивидов?), в земле покоятся либо навсегда исчезли, но отчасти открыты или еще будут открыты столь же многочисленные пространственные формы, которые при известной спорности датировок и плохой сохранности также будут порождать бесчисленные диспуты по систематике и таксономии;

3. Чисто логически следует допустить самые разнообразные формы смешения синхронных таксонов, что составляет одну из самых дискуссионных тем. Тут, наряду с помесями внутри разных пространственных форм, окажутся и гибриды совмещавшихся во времени и пространстве хронотаксонов, которых может быть куда больше, чем два, и многократные метисации одних хронотаксонов с разными пространственными формами других хронотаксонов. Ведь "последовательные эволюционные стадии" австралопитека, "первого Homo", хабилиса и раннего Homo erectus, а возможно, и раннего неандерталоида — существенно накладываются друг на друга, и каждая имеет немало локальных вариаций.

Ну и что из того, возможен вопрос, что какие-то популяции двух-трех последовательных стадий, то есть частицы "предков" и "потомков", некоторое время сосуществовали? Это не опровергает в целом бесспорную эволюцию от более древних и примитивных форм к более поздним и сложным вплоть до готового человека современного типа. Просто-напросто выяснилось, что не вся масса предковой формы эволюционировала в новую форму прогрессивных потомков, а какие-то части по ряду причин задерживались на прежней стадии…

Конечно, не опровергает. Но ставит целый ряд проблем и требует много сложных уточнений. Например: что происходило с этими "задержавшимися" — вот только один интересный вопрос. Если выясняется, что "действующие лица" не последовательно, один за другим, выходили на сцену и, отыграв роль, покидали ее, а присутствовали на ней одновременно, то какой спектакль разыгрывался? Могли ли они просто делать вид, что не замечают друг друга, или вступали в контакты, а если да, то что это были за контакты и к каким последствиям они вели? Истребляли ли "действующие лица" друг друга или вступали в мирные и конструктивные отношения вплоть до брачных союзов? Были ли отгорожены глухими биогенетическими, поведенческими, социокультурными барьерами или располагали каналами для коммуникаций и взаимовлияний, биологической и культурной интеграции?

Существует экологический постулат: виды, населяющие один и тот же природный локус, должны занимать в нем разные экологические ниши, чтобы не вступать в конкуренцию, в противном случае один из них непременно вытеснит или уничтожит другой. Но постулаты тем и характерны, что реальность их часто опровергает. Занимать разные экологические ниши означает иметь различные адаптивные специализации, то есть принципиально разные стратегии жизнеобеспечения. Сосуществующие на одном и том же участке леса обитатели древесных крон (скажем, обезьяны) не конкурируют с наземными (например, с муравьедами) или водными организмами. Однако в Восточной Африке, судя по всему, сосуществовали во времени и пространстве Australopithecus boisei, Homo habilis, Homo rudolfensis и Homo ergaster (*Wood, 1992). Австралопитек, хабилис и питекантроп, жившие вместе в Олдувайском ущелье (обнаружены в слоях I-II), а также австралопитеки и "первый Homo" в Кооби-Фора, — эксплуатировали одну и ту же среду, будучи ориентированы на сходные стратегии жизнеобеспечения. Большинство из них, судя по результатам раскопок, уже были охотниками, применявшими орудия (может быть, австралопитек пользовался только естественными предметами, лишь частично их подрабатывая, в данном случае это не суть важно), или во всяком случае периодически употреблявшими мясную пищу, и собирателями, все или почти все использовали широкий ряд ресурсов, одни и те же или почти одни и те же виды животных и растений. А в целом "два рода гоминид — Australopithecus и Homo — жили в Восточной Африке бок о бок в течение примерно двух миллионов лет" (*Елинек, 1982). Сосуществование австралопитековых и питекантроповых длилось по меньшей мере 600 тыс. лет (*Фоули, 1990). В Европе сожительствовали питекоиды, неандерталоиды и так называемые пресапиенсы; "переход от вида Homo erectus к примитивным, ранним формам Homo sapiens осуществлялся на протяжении длительного времени в разных областях земного шара и в разных условиях" (*Елинек, 1982). В течение 10-15 тыс. лет в ряде регионов проживали совместно неандертальцы и люди современного типа (*Вишняцкий, 1999; Соффер, 2000). И в каждом таком случае, идет ли речь о наиболее древних этапах или о верхнем палеолите и неолите, обнаруживаются следы как культурных различий, так и взаимовлияний (*Семенов С. А., 1968; Алексеев, 1985).

Кроме вопросов экологической адаптации и биологических, а также межгрупповых этологических возможностей такого сосуществования, особенно важных с точки зрения природопользования, — не менее интересны проблемы генетического порядка, то или иное разрешение которых определяло ход, направление, темпы, качество эволюции, способствуя, так сказать, улучшению человеческой породы, возвышению гоминид, а с ним — совершенствованию общественных отношений, усложнению социума, качественным изменениям в его взаимодействии с природной средой, в стратегии жизнеобеспечения и создания новой, присущей людям, искусственной — социальной и материальной — среды.

Эволюция схемы: от куста к кружеву «макраме»

"Обязательным условием для эволюции вида, который из австралопитека преобразился в человека, было поддержание общего контакта — пусть очень слабого и опосредствованного, — который обеспечивал бы дальнейший обмен генами" (*Иди, 1977). Если было так, как сказано, то в значительной мере теряет силу теоретическое требование одновременного нахождения групп, способных к миксации, на общей территории. Опосредствованные контакты означают дрейф генов во времени и пространстве. А вместе с ними, естественно, и поведенческих стереотипов, культурных традиций, "миграцию идей", что вело к распространению наиболее прогрессивных и перспективных направлений в орудийном производстве, природопользовании, жизнеобеспечении и культуре. Не случайно же, как многократно отмечалось, наиболее зримые для исследователей свидетельства орудийной технологии на всех ее этапах поразительно быстро появлялись во многих точках ойкумены.

По-видимому, так и протекала эволюция. Отмеченный признак приобретает глобальный масштаб: "От африканских саванн до чехословацких холмов и на восток до самого Китая люди образовали единое генетическое сообщество, своего рода смесительный чан, в котором благодаря бракам... все время шел обмен физическими и поведенческими чертами. Поскольку система таких браков к этому времени, по-видимому, уже давно установилась, эволюционный сдвиг в одном месте рано или поздно проявлялся во всем сообществе, и огромная раздробленная масса человечества поднималась к современности как единое целое" (*Констэбл, 1978).

Возможно, впрочем, что эта впечатляющая картина не вполне обоснованно усилена образом "смесительного чана". Как считает В. П. Алексеев, "на протяжении истории человечества постоянно действовали противоположным образом две тенденции, оказывавшие решающее влияние на его структуру, — центробежная и центростремительная. Первая из них — следствие избыточной численности и неограниченной подвижности человеческих коллективов. Вторая — результат действия причин, в которых находят совокупное отражение социальная структура общества (...коротко говоря, социальная изоляция), трудность преодоления серьезных географических барьеров и трудность преодоления расстояния" (*Алексеев, 1985). Множество причин побуждали человека к постепенному расселению по ойкумене и установлению контактов на освоенной территории, но другие причины выстраивали препятствия, затруднявшие и замедлявшие этот процесс, ослаблявшие или прерывавшие контакты.

Допустим, что примерно так обстояло во времена неандертальцев и при формировании человека современного типа, когда осваивалась или уже была освоена вся территория Старого Света. Но каким же могло быть самое начало процесса, с учетом уже отмеченного длительного сосуществования в одних географических точках различных форм ранних гоминид? Как именно происходил обмен генами, поведенческими стереотипами и достижениями формирующейся культуры, как осуществлялись контакты, его обеспечивавшие? Когда, при каких условиях они были неизбежны или по крайней мере возможны, а при каких предполагать их неправомерно? Снова прибегнем к аналогии с алфавитом. Возьмем отрезок двух "смежных" эволюционных протяженностей: архантропы — палеоантропы, которые сосуществовали, по известным данным, не менее 200-250 тыс. лет, если не все полмиллиона. Это множество поколений вновь отметим буквами от А до Я. Допустим, что эти хронотаксоны представляют собой нормальные виды, которые в сложившихся формах скрещиваться не могут (считается, что между отдельными видами существует глухой генетический барьер, не дающий возможности производить полноценное потомство, — такое, которое бы в свою очередь давало полноценное потомство). Но и при этом допущении, очевидно, что архантроп А свободно и полноценно скрещивается с архантропом Б, В, Г, Д и т. д., скажем, до О (условно примем, что с П начинается вид палеоантропов). До сих пор эволюция может свободно идти через скрещивание постепенно, незаметно изменяющихся форм, давая разнообразные смеси: АБ, АВ, АГ и т. д. вплоть до АО, а также БВ, БГ, БД и т. д.; ВГ, ВД, ВЕ и т. д. в бесчисленных вариантах и всех возможных сочетаниях вплоть до НО. И эти помеси в свою очередь дадут дальнейшие суперпомеси. Если так и происходило (а по логике вещей, должно было происходить примерно так), то никакого барьера у позднего архантропа, — допустим, очень сложной помеси, обозначенной буквой О, — для скрещивания со следующей сложной помесью П, которая относится уже к "хроновиду" палеоантропа, однако несет в себе набор генов, почти индентичный набору "буквы О", не было и не могло быть, кроме умозрительной и более чем сомнительной "грани". И, помимо образования помесей уже внутри нового вида, палеоантропа (П—Я), и продолжающихся смешений внутри старого (А—О), ничто не мешает, ввиду плавно осуществившегося перехода, скрешиваниям различных помесей одного, предшествующего хроновида, с другим, последующим, и появлению суперпомеси ОП. Не правда ли?

Нечто подобное отмечал В. В. Ткаченко применительно к палеоантропам и неоантропам: "...На раннем этапе перехода от одной формы в качественно иную происходило частичное смешение (скрещивание) разных видов — старого... и, собственно, нового" (*Ткаченко, 1999). Вероятность этого явления уже не оспорить, антропологи привели сумму вполне убедительных данных о существовании многих смешанных форм между палеоантропами и неоантропами. И хотя споры не утихают, то и дело появляются находки, демонстрирующие новые смешанные формы гоминид. Что такое, к примеру, почти сплошь "нетипичные" ранние неандерталоиды с широким набором физических черт, характерных для питекоидных? Или поздние неандертальцы с признаками неоантропов, постоянно обнаруживаемые в самых разных местах, от старых находок во Франции, в Крыму, на Русской равнине до новейших свидетельств из Адриатики и Португалии? (*см. Hall, 1999; Wong, 1999). В конце XX века в Китае были найдены черепа древностью 350-400 тыс. л. н. с признаками Homo erectus и Homo sapiens одновременно и особенностями, характерными для современных азиатов (монголоидов). Это может означать лишь, что современный человек в данном регионе появился на местной эволюционной основе, причем задолго до того, как сформировался афронеоантроп (и, соответственно, независимо от его экспансии в Азию). С другой же стороны, такие находки расцениваются как свидетельства об интербридинге и потоке генов между популяциями Африки, Европы и Азии (*Rensberger, 1992). То есть одно не исключает другого. Выражусь рискованнее: одно и есть другое: новый вид — всегда результат скрещивания.

Противоречивость эволюционных процессов Р. Фоули выражал так: "Можно выделить несколько уровней изменчивости и, следовательно, несколько уровней разнообразия гоминид. Изменчивость на уровне подвидов проявляется в существовании гетерогенных популяций, характеризующихся, однако, непрерывным потоком генов. С другой стороны, изменчивость может стать настолько высокой, что поток генов прервется и образуются готовые виды" (*Фоули, 1990). Но только ли на уровне подвидов существует поток генов? Достаточно просто смотрит на суть проблемы известный антрополог Д. Джохансон, разбирая возможности скрещивания различных таксонов. Как он пишет, закономерности, по которым кошка с собакой скреститься не могут, а лошадь с ослом дают стерильное потомство, относятся к синхронным ("горизонтальным") биологическим видам. И если "два вида разделились сравнительно недавно, как в случае лошади и осла, то возможность скрещивания сохраняется, но это... неполноценное скрещивание — мулы не способны размножаться...". В "вертикальном" же рассмотрении вопрос считается открытым — могли или нет скрещиваться между собой такие хронотаксоны, как австралопитек, хабилис, питекантроп, неандерталец и неоантроп. Автор, однако, допускает, что Homo erectus вполне мог сочетаться с современной женщиной и иметь от нее полноценное потомство, если бы не единственное непреодолимое препятствие — разделение временем (*Джохансон, Иди, 1984). Другие специалисты попросту объединяют в один вид три таксона: Homo erectus, Homo s. neanderthalensis и Homo s. sapiens (*Фоули, 1990).

Но коли такое допускается даже для столь далеко разведенных временем хроновидов, как Homo erectus и Homo s. sapiens, между которыми пролегла целая ступень эволюции — стадия палеоантропов, — то для синхронно существовавших многочисленных помесей эволюционного "алфавита" генетических барьеров просто не могло быть. Это представляется очевидным, и на это указывает масса примеров из биологии. Прослежено на многих организмах, что представители разных видов одного рода демонстрируют ряды переходных форм, между которыми реально происходит нормальное скрещивание с полноценным, дающим здоровое потомством. Поток генов возможен даже между видами, входящими в разные роды. В связи с этим предполагается, что крайне обособленные группы некогда могли входить в один вид и даже в одну популяцию, а нынешнее их изолированное состояние объясняется тем, что промежуточные формы вымерли или еще не выявлены (*Эрлих, Холм, 1966). С учетом суммы новых данных В. П. Алексеев в сводном коллективном труде по теории антропогенеза внес существенную поправку: "...Мы не должны постулировать достаточно узкий и предвзятый тезис об образовании каждого нового вида на базе одного старого" (*ИПО—2). Еще определеннее высказался американский зоолог, профессор Гарвардского университета Эрнст Майр, в своем труде уделивший много внимания эволюционной роли гибридизации. Он считает несомненным участие гибридизации в видообразовании и выделяет особо "процесс видообразования посредством гибридизации", хотя подчеркивает плохую изученность проблемы: "Скупость имеющихся данных противоречит предположению, что гибридизация играет у высших животных главную эволюционную роль". Э. Майр специально разъясняет: "Если гибриды между двумя видами образовали некий третий вид, сосуществующий с двумя родительскими, то это будет процесс видообразования посредством гибридизации" и, рассмотрев случаи скрещивания двух ранее изолированных популяций, вошедших затем в контакт, констатирует: "Удивительно часты даже резко выраженные случаи аллопатрической гибридизации между весьма различными формами (включая полувиды) (*Майр, 1974).

Итак, становится понятнее, что на самом деле эволюция — это не линия или лестница и не древо. И даже не куст адаптивной радиации. Скорее это сложная сеть, причудливое кружево, "макраме", в котором представлено множество разветвлений (радиация), но, наряду с ними, возможно, не меньше слияний.

Очевидно, что такие слияния должны происходить не только между индивидами-помесями, но и между большими многократно метисированными группами. И странно, что в большинстве работ антропологов и историков первобытного общества, касающихся данной темы, акцентируется внимание только на разветвлениях; к тому же непонятно, почему при этом постулируется деление одной эволюционной ветви всякий раз непременно на два "побега". Только на одной из прежних схем, схеме Б. Кэмпбелла, я разглядел какой-то, впрочем, чисто изобразительный, намек на слияния в процессе переплетения многих "ветвей" и "побегов". Логически представляется несомненным, что разделение (дивергенция, радиация) — лишь одна часть процесса. Так, из этнографии и расоведения мы знаем, что новые этносы и малые расы возникают отнюдь не "делением", а "сложением"; они не создаются на гомогенной основе, они всегда — результат смешения как минимум двух, но чаще нескольких компонентов. Видообразование, занимающее большие промежутки времени, должно происходить даже не через одиночное слияние достаточно разных в генетическом отношении групп, а через целую череду таких смешений. Процессу радиации (дивергенции, расхождения) популяций на такое эволюционно-генетическое расстояние, что в результате появляются разные виды, должен соответствовать противоположный процесс — конвергенции, миксации, слияния.

Подтверждение этому предположению, которое я вывел чисто логически, назвав соответствующий принцип «макраме», позже я нашел у специалистов. Вот пример: "Существуют крайние случаи, когда популяции оказываются изолированными столь непродолжительное время, а условия их жизни могут быть настолько сходными, что происходит лишь минимальная дивергенция. После воссоединения таких популяций особи спариваются случайным образом и при скрещивании представителей разных популяций потомство оказывается столь же приспособленным, как и при скрещивании членов одного и того же изолята. Тогда ранее изолированные популяции сливаются в одну популяцию". И далее: "Вполне возможно, что когда процессы дифференциации будут лучше изучены, выяснится, что гибридизация между особями воссоединяющихся изолятов — явление почти всеобщее" (*Эрлих, Холм, 1966). И ведь это было сказано так давно!

Итак, разделение (радиация, дивергенция) — лишь одна часть сложного процесса. Р. Фоули также допускает двусторонний процесс: "В результате совместного действия дивергентного отбора и географической изоляции на протяжении длительного времени по всему ареалу обитания ранних гоминид в Африке образовывались популяции, адаптация которых к окружающим условиям сильно различалась", но даже в этих случаях, "поскольку в разных частях материка, вероятно, существовали и среды с одинаковыми условиями, можно думать, что адаптационные тенденции, свойственные обитавшим в них гоминидам, также были во многом похожими. Происходившие затем экологические сдвиги, возможно, нередко приводили либо к локальному вымиранию популяций, либо к их слиянию, что означало стирание резких различий. Общим результатом этого процесса, по всей видимости, было не простое эволюционное раздвоение, а радиация на многочисленные формы, зачастую носившие параллельный характер в связи со сходными экологическими условиями" (Фоули, 1990).

Что же происходило, если "разведенные" и не раз до этого метисированные общности встречались на очередном перекрестке пространства и времени? Можно понять: если полноценное скрещивание невозможно между популяциями, уже разошедшимися на межвидовое расстояние (условно считая, что между "горизонтальными" видами полноценное скрещивание невозможно, хотя в ряде случаев это определенно не так), то тогда важно определить, какие географические, экологические, хронологические или иные измерения создают полный барьер. Эта проблема, судя по специальным работам, не изучена: "О времени, необходимом для дифференциации популяций, мало что известно. В каждом данном случае на это время влияли бы многие переменные, в том числе размер популяций, величина давления отбора, степень изоляции и генетическая система организма. Видимо, в большинстве случаев видообразование — процесс, слишком растянутый во времени, чтобы его легко было наблюдать" (*Эрлих, Холм, 1966). Скептицизма добавляет и Э. Майр: "Чем дальше отстоят две популяции друг от друга в пространстве и во времени, тем труднее становится проверить их видовой статус по отношению друг к другу, однако это становится также и все менее существенным с биологической точки зрения" (*Майр, 1970).

Однако в биологии животных зафиксированы множественные явления вполне полноценного скрещивания весьма различающихся и, видимо, очень давно разделившихся видов. Среди примеров называют бурого медведя: от гризли Йеллоустонского парка до косолапых Евразии все виды образуют одну цепь групп, связанных переходами. Более того, очень близок к ним, казалось бы, такой отличающийся от них белый (полярный) медведь — оказались успешными скрещивания не только бурого и черного, но и белого медведя (*Эрлих, Холм, 1966). Известны полноценные, жизнеспособные и плодовитые помеси разных видов церкопитековых обезьян, в частности, макак и павианов. По-видимому, все многообразие пород собак выведено от двух диких животных разных видов: волка и шакала; допускается, хотя и не всеми авторами, что имело место скрещивание того и другого в длительном процессе их доместикации (*Виктор, 1980). Как протекал этот процесс (начавшийся еще в палеолите), неизвестно, но в настоящее время все существующие на Земле породы собак способны к полноценному скрещиванию, хотя не могли не произойти от разных видов волка (даже если исключить из этого процесса шакала). Кроме того, волки свободно скрещиваются с собаками, образуя жизнеспособные и плодовитые гибриды волкособак. По сведениям В. В. Бунака, известны помеси куниц и соболей, песчаного и рыжего суслика, разных видов белок. В питомниках добиваются полноценного скрещивания даже между видами, принадлежащими к разным родам. Приводя подобные примеры, автор отмечает: во всех случаях важно то, что отсутствуют генетические барьеры, которые бы препятствовали скрещиваниям; нескрещивание данных таксонов в естественных условиях объясняется другими препятствиями — экологическими, географическими и поведенческими (*Бунак, 1980).

Привлечем свидетельство биолога и этолога Е. Н. Панова, исследовавшего в природе межвидовую гибридизацию у птиц. Подробно описав процесс и показав, что это не столь уж редкое явление и вовсе не исключение из правил, он напоминает о сформулированной во второй половине ХХ в. концепции ретикулярной или сетчатой эволюции. Должен сказать, что образ макраме, "кружева" или "сети", вынесенный в заголовок данной главы, как раз и возник у меня при размышлениях над той информацией, которую удалось разыскать, когда я, в частности, разглядывал "генеалогическое древо" Б. Кэмпбелла и увидел на нем, в подтверждение некоторым своим догадкам, не только разветвления, но и слияния. И вот, оказывается, сетчатая эволюция (или сетевидная, см. далее) существует. Эту концепцию, разъясняет Е. Н. Панов, либо не признают, либо обходят молчанием, поскольку считается, что она "противоречит теории традиционной дарвиновской дивергентной эволюции. С точки зрения Дарвина ветви эволюционного древа с течением времени все более удаляются друг от друга, что означает необратимость расхождения (дивергенции) видов, произошедших некогда от общего предка. Сторонники ретикулярной теории, напротив, допускают вторичное "срастание молодых, концевых побегов" древа в результате гибридизации и формирование гибридогенных общностей (популяций, видов) с новыми свойствами и с неожиданными вариациями развития". Автор определенно не согласен с тем, что межвидовая гибридизация в природе — редкий "каприз природы" и утверждает, что границы видов по мере гибридизации все более размываются. Важен и другой его вывод: если между близкими видами преодолен пространственный барьер, будут преодолены и поведенческие барьеры (*Панов, 2002. // www). Есть и другое указание на описанный эволюционный процесс: «сетевидная эволюция» — это слияние филетических линий в результате скрещивания, разъясняют специалисты в области популяционной экологии (*Эрлих, Холм, 1966).

Нелишне пояснить, что поскольку термин "вид" в силу ряда причин стал весьма дискуссионным и расплывчатым, генетики и эволюционные генетики, а также поуляционные экологи все чаще уходят от этого термина и оперирует понятием "популяция". Вот одно из соответствующих определений: "...Общий генетический материал называется генофондом, а совокупность всех организмов, объединенных генофондом, именуется менделевской популяцией" (*Пианка, 1981). Применительно к антропологии доступно сформулировал это В. П. Алексеев: "В общей форме не будет ошибкой сказать, что популяцией  является любая совокупность людей, отделенная генетическим барьером от другой совокупности" (Алексеев, 1985).

Возникает, наконец, совсем уж "неправильный" вопрос, который мне представляется принципиальным. Коли между ситуациями "один таксон" и "два разных таксона" (таких, гибридизация между которыми невозможна из-за генетического барьера) есть масса промежуточных состояний, и ясно, что по крайней мере в части из них теоретически возможны и реально происходят полноценные скрещивания, — то не могут ли по мере усиления сходных экологических, популяционных и генетических свойств два совершенно или очень разных таксона сблизиться настолько, что с какого-то момента между ними окажутся возможными полноценные скрещивания (падет генетический барьер вслед за всеми остальными)? Я не нашел ответа на этот вопрос в популяционной генетике и эволюционной экологии, но заметил: некоторые ученые допускают, что современный человеческий вид произошел от смешения разных предковых форм. А ведь если так, то напрашивается вывод: способность к воссоединению и слиянию могут сохранять популяционные общности, разведенные на межвидовую и даже межродовую дистанцию в очень давнем прошлом.

Характеризуя так называемые политипические виды (виды, которые делятся на подвиды), Э. Майр подчеркивает, что политипично большинство видовых таксонов у животных. При их изучении "...все чаще и чаще оказывалось, что два аллопатрических вида, которые первоначально считались совершенно различными, связаны промежуточными переходными популяциями", то есть представляют собой один политипический вид, который "характеризуется фактической или потенциальной генетической непрерывностью аллопатрических популяций". Но, добавляет он, "во многих случаях эта генетическая непрерывность может быть установлена только путем логического заключения" (*Майр, 1974).

В свете этой информации встает уже ряд взаимосвязанных вопросов. Такая непрерывность — свидетельство о том, что еще не пройдена точка бифуркации (невозврата), за которой воссоединение разведенных популяций уже невозможно ввиду создавшегося абсолютного генетического барьера? А может быть, такая точка в условиях генетического континуума невозможна? Какова подлинная роль метисации в эволюции? Наконец, главное: а может ли метисация вообще, в принципе отсутствовать, если в большинстве случаев виды политипичны и связаны цепью переходных популяций? Не означает ли сие, что метисация — один из основных и непременных эволюционных факторов? Если так, то это, в свою очередь, предполагает, что любой из ныне известных и любой из открытых в будущем образцов гоминид есть и будут гибридами хронотаксонов и пространственных их форм.

Вот как в парадоксальной форме на это намекается: "Все люди принадлежат к одному и тому же виду Homo sapiens... Наши возможные предки Homo erectus (человек прямоходящий) и Homo habilis (человек умелый), ныне вымершие, относятся к одному роду (Homo), но к разным его видам, — хотя никто, во всяком случае в недавнее время, не пытался экспериментировать, чтобы выяснить, дает ли скрещивание между ними потомство, стойкое к размножению" (*Саган, 1986). Есть и более определенные указания. Собственно, полицентрическая концепция антропогенеза, которую отстаивал Ф. Вайденрайх, исходит из того, что ареал формирования неоантропа был дискретен и включал в себя четыре очага расообразования: Юго-Восточная Азия и острова Индонезии; Восточная Азия; Африка южнее Сахары; Европа и/или Передняя Азия. В первом очаге на основе питекантропов сформировались австралоиды, во втором на основе синантропов — монголоиды, в третьем на основе африканских неандерталоидов типа родезийского человека, — негроиды, в четвертом на основе европейских и переднеазиатских неандертальцев — европеоиды. Чтобы принять такую концепцию, надо допустить полноценное скрещивание не только между разными видами рода Homo erectus, но и между хроновидами — архантропами и палеоантропами, и, кроме того, возможность вторичного сближения и слияния популяций, разошедшихся на очень дальние хронологические и географические расстояния.

А если в допущениях пойти еще дальше? Скажем, предположить, что в каждом из названных очагов расообразования процесс складывался самостоятельно, изолированно, — еще с прегоминид? Грубо говоря, не случилось ли так, что отдельные расы человека произошли от разных предковых обезьян? И поскольку, как утверждается, панмиксии (глобального генетического перемешивания) в глубокой древности быть не могло (считается, что ее нет в полной мере и сегодня), — тогда может статься, что человек современного типа не представляет собой единого вида, и... словом, придется существенно пересматривать взгляды на эволюцию и ее особенности применительно к человеку.

Конечно, гипотеза Вайденрайха — весьма почтенного возраста, он ее излагал еще в 1937 г. на III Международном конгрессе антропологических и этнографических наук. Однако по сей день, несмотря на стремительное внедрение в антропологию генетических исследований, она не только не опровергнута, но и получает и новые аргументы, и новых сторонников. Приводя ее положения, антрополог В. П. Алексеев в своей монографии отмечал: "...В рамки моноцентризма с трудом укладываются такие факты, как бесспорное морфологическое сходство европейских неандертальцев с европеоидами", и резюмировал: "Наличие именно четырех центров аргументировано морфологическими различиями между территориальными группами гоминид..." (*Алексеев, 1985). Таким образом, единый глобальный таксон современного человека (вид Homo sapiens или подвид Homo sapiens sapiens) мог произойти на основе сложного слияния ряда хроновидов и локальных общностей, в том числе относящихся к разным видам, а то и родам гоминид. И тогда нет, строго говоря, оснований однозначно говорить о "вымирании" австралопитеков, архантропов и палеоантропов — все они могли исчезнуть в результате интербридинга и в конечном итоге войти в состав Homo sapiens sapiens, послужили материалом для создания человека современного типа.

Так ли все это? Я обнаружил в периодике по крайней мере один намек на длительность сохранения родственности у надолго разведенных популяций людей. Генетики заявили, что пути развития неандертальского человека и наших непосредственных предков (в данном случае имеется в виду так называемый прямой потомок "первого Homo", по утверждениям некоторых авторов, развившийся в человека современного типа) разошлись 600 тыс. лет назад и, таким образом, неандерталец нам не предок, а "двоюродный брат" (*Николаев, 2000. // www). Но если все же вспомнить о многочисленных смешениях неандертальцев и сапиенс-сапиенсов в конце мустье и начале верхнего палеолита, которые, безусловно, происходили весь период сосуществования тех и других (10-15 тыс. лет), получается следующее: две популяции, вновь войдя в контакт через более чем полмиллиона лет "разделенности", сохранили способность воссоединиться.

Вообще, единства мнений по поводу таксона "вид", как и возможности скрещивания видов, в науке сегодня нет. Существенные разъяснения дал В. В Бунак: "Вывод о нескрещиваемости видов или бесплодии их потомства был сделан 200 лет назад, когда в один вид включали достаточно разнообразные формы... В настоящее время характеристики видов уточнены, большая часть видовых таксонов Линнея выделены как особые роды и даже более крупные группировки" (*Бунак, 1980). Это позволяет твердо ставить вопрос о возможностях полноценного скрещивания видов, подчас принадлежащим к разным родам. Близкую точку зрения выразил В. П. Алексеев, акцентировав внимание на неразработанности не столько концепции, сколько систематики: "Почти два столетия насчитывают героические усилия систематиков построить естественную систему видов. Но никакой вид никогда не был исследован решительно во всех индивидуумах..." (*Алексеев, 1985). Это тот случай, когда в науке максимально выявляется разрыв между необходимостью и возможностью.

В целом состояние вопроса связано с исключительной его сложностью при весьма ограниченной фактологической основе. Большинство обнаруженных археологами и исследованных палеоантропологами находок представляют жалкие фрагменты, а репрезентативные образцы, на основе которых можно делать определенные, твердые выводы, исключительно редки. Для древних гоминид была, впрочем, весьма счастливая находка — "Люси", довольно полно сохранившийся скелет афарского австралопитека. Там же, в Хадаре, обнаружены разрозненные остатки около 250 индивидов, синхронных "Люси". Но иные таксоны представлены одним-двумя зубами или осколками черепа, у других известны пара мелких кистевых костей или пара кусков бедренной кости и т. д. А поскольку совокупность значимых физических признаков, присущих, скажем, расе, виду или роду, никогда полностью не реализуется в отдельном индивиде этой общности, и, напротив, индивид может иметь признаки, выходящие за границы "стандартов", присущих таксону, — то, следовательно, обречены на ошибки и неудачи попытки по ограниченному числу ископаемых экземпляров (тем более по отдельным костям, фрагментам черепа, осколкам фаланг и т. п.) судить о физических характеристиках всей общности, а значит, и присваивать находке то или иное таксономическое наименование или эволюционный ранг.

А ведь это именно то, чем постоянно занимаются палеоантропологи. Понятно, что без систематики не обойтись, но, присваивая находке зоологическое имя, следует иметь в виду условность введения его в научный оборот и не канонизировать эту конвенциональную очевидность. А в условиях, когда реально было множество причудливо запутанных в "кружеве" линий, представить истинную конфигурацию сетевидной эволюции просто немыслимо. Однако четко представлять себе сетевидный характер эволюционного развития, обусловливающий многообразие и непредсказуемость, "неправильность" большинства очередных находок, как мне кажется, очень важно и в прикладных целях, и в мировоззренческом отношении. Хотя бы для того, чтобы покончить с кабинетными линейно-ступенчатыми построениями, которые продолжаются и в XXI столетии по традиции, укоренившейся еще в XIX-м.

 Как отмечал Р. Фоули, "эволюция ранних гоминид представляет собой сложное переплетение разных решений разных экологических проблем, полярно противоположных решений одной и той же проблемы и одинаковых решений сходных проблем существования. В довольно скудных ископаемых находках отражены, по-видимому, лишь отдельные моменты радиации гоминид...". И потому "новые находки, похоже, не только не упрощают, а наоборот, усложняют существующее представление об эволюции гоминид, так как разные ископаемые образцы и скопления обнаруживают подчас совершенно независимые характеристики" (Фоули, 1990). О том же самом в более общем смысле сказано так: "Количество заслуживающих доверия находок ничтожно мало, а информационное богатство, еще лежащее под поверхностью, неизмеримо велико. Но чтобы оно действительно обладало надежностью и достоверностью, его открытие должно быть просто случайным" (*Тернбул, 1981).

К этому надо добавить, что никакие самые точные и еще более уточненные методики иследования до сих пор не дали антропологам более или менее надежных критериев для определения таксона по костным остаткам. В этом легко убедиться, познакомившись с любым из многочисленных и широко известных споров специалистов — по таким находкам, к примеру, как тешик-ташская или старосельская, да и в целом по проблеме неандертальцев (*См. Алексеев, 1985). Всякий раз спор ни к чему не приводит, разве что к непрочному конвенциональному компромиссу, ибо сколько авторитетов, столько и мнений, и лишь в редких случаях кто-то разделяет полностью или частично взгляды коллеги. Часто доходит до смешного, когда, глядя на один череп, антропологи поочередно объявляют его давно усопшего владельца архантропом, палеоантропом и неоантропом, нередко оговариваясь о том или ином уклоне данного вида в другой или о территориальных межвидовых особенностях, но при этом, случается, признавая невозможность определить пол и прижизненный возраст находки...

В последние годы крепнут надежды разгадать бесчисленные загадки предыстории, в том числе антропологические и классификационные, используя возможности молекулярной генетики. "В наши дни утвердилось мнение, что классификация гоминид должна строиться не на основе морфологических признаков, а на степени генетического родства", — отмечает М. Л. Бутовская. На основании данных молекулярной систематики сделаны выводы, уточняющие время и особенности "разветвления" гоминидного генеалогического древа. "Предполагается, что вначале ответвилась линия гориллы (между 10 и 7 млн лет назад) и только потом (в плиоцене, 7-6 млн лет назад) произошло разделение гоминоидной линии на гоминидную (австралопитеки, а затем род Homo) и панидную (шимпанзе и бонобо) ветви" (*Бутовская, 1998. // www).

Возможно, новейшие генетические методы помогут разобраться в том, как проходили отдельные этапы и эпизоды гоминидной эволюции, в частности, различить и выявить процессы дивергенции и слияния. Однако есть одно существенное неудобство в нынешних поисках генетического родства: пока этим методам нет оснований доверять. Известен классический скандал, когда выводы, сделанные на основе сложнейших генетических расчетов, вступили в полное противоречие с данными антропологии, археологии и даже здравым смыслом. То есть оказались абсурдом. Однажды генетики решили "отмотать" цепочку ДНК человека, сравнить ее с цепочкой ДНК шимпанзе и таким образом найти ответы на сакраментальные вопросы эволюции. На основе понятия о так называемых "молекулярных часах" была проведена тщательная работа... И вот каким был итог: "Метод измерения Сарича-Уилсона показал разделение гоминид и шимпанзе менее чем четыре миллиона лет назад, и антропологический мир пришел в ярость", — ибо каждому, кроме авторов подсчета, было ясно, что есть множество гоминид старше этой даты (*Иди, 1977).

Позорное фиаско не обескуражило генетиков. Начались длительные и хорошо рекламируемые американо-германские исследования митохондриальных ДНК (mtDNA). Нашумевшая публикация 1997 г. в журнале "Cell" (*Krings, Stone, Schmitz, Krainitzki, Stoneking, Paabo, 1997) объявила о выделении mtDNA из ископаемых остатков неандертальца и "восстановлении их в первоначальном виде". На основании этого утонченного исследования авторы, Svante Paabo и др., вычеркнули неандертальца из генеалогической линии человека. В 2000 г. эксперимент повторили на более репрезентативном уровне (*Wong, 2001. // www). Высокоточные и суперсовременные методы дали результаты, весьма и весьма далекие от археологических и палеоантропологических реальностей. Правда, последовательное повторение анализов на все более совершенном уровне имели одну странную особенность: он постепенно «уводил» пресловутый возраст разделения вглубь; это была почти неприкрытая «выводиловка», когда конечные данные эксперимента приводят в соответствие с заранее известной цифрой…

А больше всего это похоже на крупную провокационную атаку против материализма и науки вообще, учения о человеческом происхождении в частности. Как ни странно, прогрессивнейшая отрасль оказалась в роли "кормилицы" самых обскурантистских "сценариев", точно списанных с Библии, типа "Ветхого сада Эдема" или "гипотезы африканской Евы". И хотя "оригинальный этюд о Еве" позже обнаружил фатальные пороки, — и далее, концепция "африканского исхода" продолжает все более усиленно использовать генетические данные. Таким образом, в глазах археологов и палеоантропологов, особенно тех, что давно и усиленно работают в поле, генетические изыски с креационистской подкладкой были дискредитированы изначально. История с "молекулярными часами" и попыткой прочитать (или просчитать) с помощью ДНК эволюционную историю человека пока что обернулась лишь колоссальным "информационным шумом", загрязнением научной сферы материалами, в корне расходящимися со всей совокупностью предшествующих объективных данных. Алан Торн, один из наиболее последовательных мултирегионалистов, после серии дискуссий и жесткой критики работ по ДНК заявил: "Мы возвращаемся к костям", и генетик из Оксфорда Розалинд Хардинг согласилась с ним: "В данный момент — их время, а исследования ДНК могут пока что сесть на задний ряд" (*Wong, 1999. // www).

Отзываясь на открытия новых разновидностей ранних гоминид, сделанные в Африке уже в XXI столетии, которые в очередной раз показали несостоятельность прежних генеалогических систем и привели к появлению новых, также не безупречных, Г. М. Виноградов пишет: «Последние находки еще слишком свежи, чтобы успел сформироваться единый взгляд на новую картину развития гоминид. Но... ясно одно: прежней линейной картине развития более не бывать, у нашего эволюционного древа были многочисленные — вполне крепкие и длинные — боковые ветви. И в течение миллионов лет разные группы гоминид одновременно двигались в сторону очеловечивания. Одной из них суждено было выйти в "люди", другим — исчезнуть. Великая драма разыгрывалась тогда на равнинах Африки» (*Виноградов, 2002. // www). Вывод, прямо скажем, далекий от новизны: "линейная картина" критиковалась уже во второй половине прошлого века, а к концу столетия выявилась ее полная несостоятельность. Но, как видим, разговор о "ветвях" и "исчезновениях" продолжается. Продолжаются и попытки выстроить непременно линейно-ступенчатые схемы человеческой эволюции, пусть и состоящие не из одного, а из двух-трех стволов от самого "корня".

Бесспорно, исчезновения тех или иных конкретных популяций через вымирания происходили, но вряд ли было так с целыми стадиальными таксонами гоминид. Когда говорят о вымирании питекантропов или неандертальцев, — определенно, это научно некорректное выражение. Бытуют и ненаучные по сути представления, в соответствии с коими новое эволюционное звено появляется как бы ниоткуда или, по другим взглядам, извне, а старое либо таинственно исчезает, либо уничтожается пришельцами. В лучшем случае подразумевается, что оно как-то необъяснимо полно и окончательно преобразовалось в новое эволюционное качество. Но стоит лишь представить реальную динамику этих трансформаций, как закрадываются сомнения. А огромное число "неправильных" находок, "переходных звеньев" и других образцов, являющих в различных сочетаниях и пропорциях физические признаки как предшествующей эволюционной стадии, так и идущей ей на смену, — красноречиво свидетельствует о реальных процессах.

Если бы имело место, грубо говоря, уничтожение старого новым, полное замещение одним другого с исчезновением последнего, то ход эволюции имел бы крайне мистический характер. Очевидная преемственность в материальной культуре, особенно в эволюции орудийного производства, начиная по крайней мере с нижних слоев Олдувая, а также универсальная распространенность по ойкумене принципиально сходных культурных явлений, включая те же орудия труда, наглядно показывает, что в биологической эволюции, как и вообще в материальном мире, ничто не исчезает бесследно. Когда одни авторы говорят о "переходных звеньях", скажем, между неандертальцами и неоантропами на горе Кармел и в других местонахождениях Ближнего Востока (*см. Констэбл, 1978), где встретились и совместно проживали два хроновида, две "последовательные стадии" первобытных людей, а другие авторитеты считают, что там имело место смешение, скрещивание тех и других, — здесь спор объясняется лишь тем, что разными словами и с разных позиций обозначено одно и то же явление. А на самом деле открывается картина постепенного появления нового таксона через многократные метисации разных популяций родственных общностей, в предковых формах когда-то разведенных эволюционными судьбами, а теперь вновь сблизившихся и постепенно сливающихся в людей современного типа. И это не могло происходить иначе как через метисацию. «Древние люди обменивались генами и поведенческими моделями во всех регионах мира, — убеждает мултирегионалист Милфорд Вольпофф, — и невозможно представить вымерших из-за одной "удачливой группы", которая позднее эволюционировала в нас». Его логика рассуждений сильна тем, что, соответствуя здравому смыслу, отвечает и естественной вероятности, не имеющей ничего общего с надуманными "сценариями". Так, он полагает: «Окаменелости ясно показывают, что было больше одной древней группы, которая бы уцелела и разделилась». В целом, утверждают он и другие мултирегионалисты, «неандертальцы и иные древние люди, по сути, исчезли в результате интербридинга» (*Wong, 2001. // www).

Археологические раскопки всякий раз обнажают случайные осколки древнего калейдоскопа, редкие "застывшие мгновения" динамического, никогда не прекращавшегося и едва ли имеющего конечную точку процесса. Коли последовательные эволюционные ступени не следуют строго одна за другой, если поздние представители предшествующей оказываются современниками ранних представителей последующей и когда все это происходит в одном и том же месте, — тогда очевидно, что простой, классической эволюции путем анагенеза — направленных изменений одного вида в другой — нет, и что эволюция осуществляется через множество миксаций, непременно включая миксации предшественников с последователями.

По этой причине требуют существенных поправок представления о двух путях эволюции — анагенетическом, с постепенным развитием и преобразованием одного хроновида в другой в пределах одной линии, и кладогенетическом, при котором происходит расщепление популяции и дальнейшее развитие линий в разных направлениях с возникновением новых видов (*Джохансон, Иди, 1984, с. 222). Видимо, там, где обнаруживаются остатки людей, сочетающих в себе антропологические признаки неандертальцев и неоантропов, будь то Ближний Восток, Западная Европа, Русская равнина, Крым, Средняя Азия и т. д., — могла иметь место ретикуляция, противоположная дивергенции: гибридизация — обмен генами между популяциями разных видов — и возвратное скрещивание между гибридом и одной из родительских форм (*см. Эрлих, Холм, 1966). Это справедливо и закономерно по отношению ко всем этапам эволюционного процесса. Таким образом, современный человек есть сложное, многоэтажное, имеющее много "комнат" и "залов" с многочисленными анфиладами, переходами между ними естественноисторическое строение из генетических "кирпичей", уложенных в стройную кладку чередой предков начиная с животной стадии.

Конечно, это эволюционное здание можно описать по-разному. Например, так: "Тот факт, что среди неандертальцев было много разнообразных типов, причем некоторые обладают сходством с современным человеком, имеет большое значение. Статистика еще не дала четкого ответа на основной вопрос: был или не был эволюционный пробел заполнен непрерывным накоплением почти незаметных изменений... Однако антропология склоняется к мысли, что дело  происходило именно так и что большинство неандертальских популяций стали предками человека разумного разумного" (*Констэбл, 1978). Или так: "Не исключено, конечно, и даже более чем вероятно, что обе линии, ведущие от раннего неандертальца к класическому неандертальцу и к современному человеку, находились в постоянном контакте", — с дальнейшим описанием находок в Центральной Европе и на Ближнем Востоке, в которых, с одной стороны, смешиваются индустрии мустье и индустрии, свойственные неоантропу, а с другой, в костных остатках обнаруживается ряд переходных признаков, которые не всегда легко объяснить и идентифицировать (Елинек, 1982).

(Продолжение, в котором рассматривается экологическая динамика человеческой эволюции,
с акцентом на пространственную координату – фактор миграций)

 

ЛИТЕРАТУРА

Алексеев В. П. Человек: эволюция и таксономия. М, 1985.

Алиман А. Доисторическая Африка. М, 1960.

Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. М., 1979.

Бунак В. В. Род Homo, его возникновение и последующая эволюция. М., 1980.

Бутовская М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры. — Природа, 1998, № 9 // www.

Виктор П.-Э. Ездовые собаки — друзья по риску. М., 1980.

Виноградов Г. М. Наше фамильное древо снова ветвится. — Природа, 2002, № 3 // www.

Вишняцкий Л. Б. История одной случайности, или происхождение человека. — Stratum Plus, 1999, № 1.

Вуд П., Вачек Л., Хэмблин Д. Дж., Леонард Дж. Н. Жизнь до человека. М., 1977.

Джохансон Д., Иди М. Люси: Истоки рода человеческого. М., 1984.

Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1982.

Иди М. Недостающее звено. М., 1977.

История первобытного общества. М., 1986.

Констэбл Дж. Неандертальцы. М., 1978.

Майр Э. Популяции, виды и эволюция. М., 1974.

Нестурх М. Ф. Проблема первоначальной прародины человека. — У истоков человечества: Основные проблемы антропогенеза. М., 1964.

Николаев Г. Гоминид стал старше. — "Наука и жизнь", 2001, № 5 // www.

Панов Е. Н. Межвидовая гибридизация у птиц: эволюция в действии. — Природа, 2002, № 6 // www.

Пианка Э. Эволюционная экология. М., 1981.

Саган К. Драконы Эдема: Рассуждения об эволюции человеческого разума. М., 1990.

Семенов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л., 1968.

Соффер О. Неандертальские рефугиумы и архаичный образ жизни. — Stratum Plus, 2000, № 1, с. 238.

Тернбул К. М. Человек в Африке. М., 1981.

Ткаченко В. В. Аккультурационные процессы в переходный период от раннего к позднему палеолиту в Центральной Европе. — Stratum Plus, 1999, № 1.

Трофимов Б. А., Мащенко Е. Н. Самые большие человекообразные обезьяны — гигантопитеки. — Природа, 1999, № 12. // www.

Уошберн Ш. Л. Эволюция человека. — Эволюция. М., 1981.

Урысон М. И. Начальные этапы становления человека: Древнейшие и древние люди. — У истоков человечества: Основные проблемы антропогенеза. М., 1964.

Фоули Р. Еще один неповторимый вид: Экологические аспекты эволюции человека. М., 1990.

Эрлих П., Холм Р. Процесс эволюции. М., 1966.

Якимов В. П. Ближайшие предшественники человека. — У истоков человечества: Основные проблемы антропогенеза. М., 1964.

Elter D. A. The fossil evidence for human evolution in China. 1996. — Center for the study of Chinese prehistory. //www.chineseprehistory.org.

Hall A. The latest Neanderthal: New evidence indicated that Neanderthals roamed Central Europe far more recently than researchers thought. — Scientific American, 1999, November 08 // www.

Krings M., Stone A., Schmitz R. W., Krainitzki H., Stoneking M., Paabo S. Neanderthal DNA sequences and the origin of modern humans. — Cell, 1977, Nr. 90.

Leroi-Gourhan A. Prehistoire de l'art occidenal. Paris, 1965.

Rensberger B. Skulls from China support new hypothesis on humans: Find challenges theory of an African "Eve". — The Washington Post, 1992, June 4 // www.

Wong K. Is out of Africa going out the door? — Scientific American, 1999, August 19 // www.

Wong K. The modern human origins morass: Recent studies support a controversal theory of human evolution. — Scientific American, 2001, January 29 // www.

Wood B. Origin and evolution of the genus Homo. — Nature, 1992, Nr. 355.