В. Д. КОСАРЕВ

«Изначальные»: торайдзин –
«пятая колонна» Поднебесной в Ямато

 

В записи «Нихонги» о правлении Помута-но сумэра-микото (Одзин), сына Окинага-тараси-пимэ (Дзингу), говорится: «...Когда он находился в утробе [государыни], боги Неба, боги Земли даровали ему три страны Кара» (Н., Св. X). Часто пишут, что это – Когурё (яп. Кома), Пэкче (Кудара) и Силла (Сираги), которые перед рождением Одзина завоевала его мать. Много позже, при описании царствования Кэйтая, есть фраза: «Когда государь Помуда находился во чреве матери, великие боги Суминоэ даровали ему Когурё, Пэкче, Силла и Имна – золотые и серебряные страны, лежащие за морем» (Н., Св. XVII). Получается уже не три, а четыре страны – весь Корейский полуостров.

Дзингу не была царицей Ямато; главная супруга царя Тюая, она после его смерти и рождения Одзина стала регентшей при наследнике. Царей Ямато в хрониках величали (наряду с более поздним tenno, по-китайски «император») sumera mikoto (небесный правитель). Дзингу же титуловалась mikoto. Первоначально это был титул принцев и принцесс крови, позже – только наследников трона, прочих стали называть miko 1.

Термин miko не следует путать с омонимом miko, который и ныне означает жрицу в святилище синто, а в древности означал шаманку-предсказательницу. К слову, Дзингу и описана как шаманка.

Хроники излагают также, что Дзингу впервые узнала о землях на западе, за морем, то есть о Корее, когда «одно божество... вселилось в государыню и такое наставление рекло» (Н., Св. VIII), Тюай же и в это не поверил – но об этом далее.

 

1. Признание императора Акихито: причины и следствия

Примерно с правления Тюая–Дзингу хроники Ямато начинают все более фокусировать внимание на событиях в корейских государствах и на их отношениях со «Страной восьми островов». В свитках есть столь пространные выдержки из хроник стран Кореи, что непонятно, как эти инородные тела попали в летописи Японии, настойчиво изображающие страны Корейского полуострова подвластными Ямато.

Такое «исправление истории» выглядит весьма оригинально и потому, что в составлении хроник Ямато, по крайней мере, второй, «Нихонги», ведущую роль играли именно корейские книжники. В конце VII в., после уничтожения Пэкче и Когурё объединенными войсками танского Китая и Силлы, беженцы из Кореи устремились в Ямато; «эти вновь прибывшие корейцы могли быть ответственными за составление японских исторических книг» 2. Л. М. Ермакова отмечает, что «Нихон сёки» написано правильным китайским языком, и это, вероятно, «свидетельствует о том, что к составлению памятника были привлечены и так называемые торайдзин – “люди, пришедшие из-за моря”, т. е. китайские и корейские ученые писцы, располагавшие набором основных книг из китайского классического наследия, а также официальных летописей разных царств Китая и Кореи...» 3.

Если большинство наиболее красноречивых пассажей и в «Кодзики», и в «Нихонги» представляют собой скрытые цитаты из китайской классики, то собственно китайских летописных данных в этих свитках, по сути, нет, а вот корейские хроники цитируются с избытком. Это показывает, что среди торайдзин, причастных к изданию «Нихонги», преобладали люди из стран Кореи, а не Китая. Но вот что странно: корейские книжники искажали прошлое в пользу Ямато и в ущерб своей исторической родине. Почему они вели себя так, какая у них была в том корысть, – в этом необходимо разобраться.

В 1990-х гг. в Токио прозвучало сенсационное для мира, особенно для японцев и корейцев, известие. «Японский император Акихито недавно признал, что его предок VIII века, император Камму (правил в 781-806 гг.), имел происхождение из королевства Пэкче VI в.» 4. Другой автор уточняет: «...Мать императора Камму (781-806) была потомком королей Пэкче на Корейском полуострове» 5. Императорское откровение «ставит с ног на голову» всю историю японского государства с его «единой династией императоров», устоявшуюся и общепринятую, что и вызывает желание пересмотреть опорные ее вехи – и попытаться за «словом» различить «дело», или подлинный смысл.

Приведу элементарные положения, лежащие в основе этногенезиса на островах. Складывание здесь стратифицированных, социально развитых обществ и появление раннегосударственных образований происходило преимущественно, если не полностью на местной базе, из мозаики племен и общин дзёмонского (в культурном и этнорасовом смысле) и постдзёмонского типов. Среди них были не только айноиды; появление на юге австронезийских, а на большинстве островов, но в малой доле, – и восточноазиатских групп надо признать более чем вероятным еще в эпоху Дзёмон, а позднее – бесспорным.

Примерно с 300 г. до н. э. или еще ранее отмечается появление на Японских островах групп, связываемых с культурой яёи (рисосеяние, технологии металла и другие новые ремесла). Носители яёи в расовом отношении были монголоидами и определяются чаще всего как древние корейцы (разумеется, пракорейцы). Но долгое время соотношение аборигенов и пришельцев было таковым, что иммигранты растворялись в среде туземцев, хотя по путям миграции (юго-запад и юг Хонсю, север и запад Кюсю, север Сикоку – земли вокруг Внутреннего моря) постепенно оседали и разрастались компактные группы иммигрантов. Компактного расселения китайцев на островах в раннеисторическое время не прослеживается. Видимо, тогда упоминаемые в хрониках пришельцы из Китая, при их малой численности, растворялись среди аборигенов и корейцев.

Создателями раннеяпонского государства были лидеры союза племен, потомки от смешанных браков среди этносов, населявших острова с Дзёмона. В китайских хрониках их называли Ва, в корейских – Вэ. Считать их пришельцами из Кореи оснований нет никаких. К моменту же сложения древнеяпонского государства в собственном смысле надо признать реальным сложение народности яматодзин с постепенно возраставшим и все более активным участием торайдзин («выходцев из-за моря»).

Народ, образовавший царство Ямато, называть японцами еще нельзя. Этнос нихондзин складывается на стыке периодов Хэйан и Камакура (XII в.) или Камакура и Муромати (XIV в.). Синхронно на севере Хонсю и на Хоккайдо формируется этнос айну. Этим и завершается разделение дзёмонского населения (со всеми более поздними суперстратами).

Ввиду сказанного правильно вместо неопределенного «японцы» употреблять точные термины: ва(дзин) для эпохи, получившей отражение в китайской хронике «Вэйчжи» (I в. до н. э. – III в. н. э.), – и ямато(дзин) для последующего времени – с IV-V вв. н. э. до первых трех-четырех веков II тысячелетия. Лишь затем появляются японцы, нихон(дзин).

Многовековой процесс сложения государства из этноплеменных и территориальных общинно-родовых групп привел к сложному «кружеву» связей вождей и знати. В истоках большинства знатных кланов Ямато были предки из числа эмиси-айноидов, кумасо, ама, хаято и иных островных групп, отчасти не идентифицированных (кудзу, саэки и пр.), а также корейцев и китайцев, но эти два этнических компонента были наиболее поздними.

Надо учитывать и проникновения на Японские острова мигрантов со стороны Китая еще в эпоху Дзёмон, но их удельный вес был весьма мал; по известным данных, дзёмонское население в подавляющем числе имело немонголоидный расовый облик, хотя некоторые локальные популяции показывают незначительную монголоидную примесь 6.

При рассмотрении клановых генеалогий Ямато надо учитывать три аспекта. Первый – историческая сложность; при скудности данных, в ней трудно разобраться. Второй – фальсификации родословных; с ними власти боролись, проводя проверки и составляя «уточненные списки». Третий – генеалогическими фабрикациями по политическим мотивам занимались и власти, то есть по их воле составители официальных документов. Такие «исправления» часто касались «заморских корней», но если торайдзин старались «натурализоваться», скрыв свои корейские корни и примкнув к какому-то островному клану, мифически связанному с «богами неба» или хотя бы «богами земли», – то царей Ямато хроники стремятся выдать за корейских потомков, и порой весьма грубо.

 

2. Японо-корейские противоречия и историческая наука

Джерид Дайамонд, рассматривая интересующие нас проблемы, пишет: «...Есть много археологических данных в пользу того, что в период 300-700 гг. н. э. люди и материальные объекты передвигались между Японией и Кореей. Японцы толкуют это как указание на то, что Япония завоевала Корею и привезла к себе корейских рабов и ремесленников; корейцы, напротив, полагают, что Корея завоевала Японию, и основатели японской императорской семьи были корейцами». И далее: «Сохранилось лишь несколько корейских или японских надписей, сделанных до 700 г. н. э., пространные же хроники в Японии были составлены в 712 и 720 гг., а в Корее еще позже. Они показывают массированную передачу культуры в Японию прямо из Кореи и из Китая через Корею. Хроники также полны перечислениями корейцев в Японии и японцев в Корее, что толкуется японскими или корейскими историками как свидетельство завоевания Кореи японцами или наоборот» 7.

Эти противоречия занимают важное место в историографии. Как пишет Хон Вонтак, южнокорейский автор, «Нихонги» «рассказывает историю завоевания Силлы государыней Дзингу почти в духе забавной детской сказки, но современные японские описания превратили эту историю в нелепо серьезный бизнес, как свидетельство существования сильного объединенного этнического государства в Японии в III веке» 8.

Но немало предвзятых исторических трудов встречного толка существует в КНДР и в Южной Корее. По этому поводу кореевед А. Н. Ланьков пишет: «Националистические элементы ощутимо присутствуют в любой из распространенных в современной Корее идеологий и во многом определяют мировоззрение»; «корейские националистические историки подробнейшим образом описывают, как в середине I тысячелетия н. э. корейские ученые, миссионеры и ремесленники принесли цивилизацию в Японию... Они стараются не привлекать внимания к тому обстоятельству, что “цивилизация”, о которой идет речь, являлась китайской: корейцы учили японцев китайской иероглифике, китайской философии, китайским технологиям, которые они сами усвоили несколькими веками ранее... Корейский национализм интересен тем, что он достаточно четко направлен против одной страны – Японии, ближайшей соседки Кореи» 9.

Таким образом, среди сложных проблем и требующих ответа вопросов, касающихся этногенеза японцев и сложения их государства, существует искусственно созданная загадка, авторство которой должны разделить ученые двух стран. Это соперничество напоминает игру в перетягивание каната. Что ж, случай не уникален; стоит вспомнить, к примеру, как в наши дни историю России и сопредельных стран трактуют в Москве и как – в столицах некоторых новосуверенных государств. Но специфика схваток Японии и Кореи на историческом поле брани – в том, что они уходят корнями в седую древность.

 

3. Дух ямато: особенности национальной истории

В японских хрониках фигурирует масса не существовавших персон, не имевших место деяний, случаев «опрокидывания истории» – удревнения событий, случавшихся намного позже, и других измышлений. Покорение воительницей Дзингу Кореи – одно из них. Но, анализируя тексты, многие из коих схожи с россказнями барона Мюнхгаузена, надо учитывать, что, как бы ни изменяли прошлое авторы, они подчинялись двум жестким ориентирам. Во-первых, была мифологическая традиция, формировавшая взгляды эпохи. Во-вторых, хронисты просто не знали, что происходило ранее, и описывали прошлое по образцам современности. При этом заморским книжникам, причастным к составлению и редактированию «Нихонги» и (в меньшей мере) «Кодзики», было еще сложнее: представления китайского образца надлежало облекать в одежды Ямато.

В силу сказанного анализ содержания хроник предполагает осознание всей меры условности. По-моему, извлечение информации из «Кодзики и «Нихонги» всецело возможно только через детальный разбор их противоречий и вымыслов. Напротив, доверие к этим источникам уводит прочь от истины, тем более, что с изучением хроник Кореи мы получаем два ряда «событий», вообще взаимно не совместимых.

При сравнении хроник «Кодзики» и «Нихонги» зреет убеждение, что целью первого было: канонизировав, увековечить национальные мифы и предания. Но это было уже невозможно: и сказитель (или сказительница) Хиэда-но Арэ 10, и придворный Воно-но (Ооно-но) Ясумаро, под его (или ее) диктовку писавший «Кодзики», – представляли уже китаизированную культуру, хотя еще и добуддийскую. При всем при том «Кодзики» – труд древнеяпонский, а «Нихонги» – китайский, написанный литературным языком вэнъянь. Но все-таки главное то, что «Нихонги» – не «второе издание, исправленное и дополненное», мифов Ямато, а изготовленный на экспорт артефакт.

4. Генеалогические тайны государыни-воительницы

Связанные мифологической традицией, почитаемой и при дворе, и в массах на уровне мистической веры, составители анналов не могли пренебречь соответствующими канонами. Хотя поход Дзингу в Корею вымышлен, а его героиня, описанная в духе китайской классики, всецело мифична, все же «составители... и прочие идеологи того времени были близки к тому, чтобы включить Дзингу в число правителей, недаром ей был приписан период регентства, а в “Хитати-фудоки” она прямо названа правительницей, то есть тэнно» (Н., Св. IX. Комм. Примеч. 1). Деяниям Дзингу посвящен отдельный свиток «Нихонги», но объявить ее императрицей в хронике не решились. Однако в VIII в. имелась, видимо, древняя версия, включение которой в «правильную историю» было очень важным. Скажем, реальное лицо, названное супругой царя Тюая и регентом при своем сыне Одзине, существовало, изобразить ее требовала и «правильная история», но соответствующая вставка в хроники натыкалась на какие-то серьезные препоны.

Я не случайно начинаю разбор с происхождения знаменитой дамы японской мифологии. В японском имени Дзингу – Окинага-тараси-пимэ – две форманты указывают на корейские родовые линии. Первая, tarashi, возможна в двух формах: otarashi (opotarashi по-древнеяпонски; o/opo – «великий» и «старший») – и wakatarashi (waka – «молодой» или же «младший»). Слово tarashi означает «изобильный». Вторая – okinaga; смысл слова спорен: переводят как «долгодышащая», но производят имя и от слова okina, «старец». Однако со своей стороны замечу, что oki означает «открытое море», а naga характеризует длину (размер) и длительность (времени). Такой версии отвечает запись: Оки-нага-тараси-пимэ (при основе okina, «старец», было бы не oki-naga, а okina-ga). Думаю, эта форманта может указывать на 1) давнее, 2) заморское происхождение.

Частицу tarashi мы впервые видим в имени шестого, мифического правителя Коана: Ямато-тараси-пико-куни-оси-пито-но сумэра-микото.

Рассмотрим, как выглядит корейская компонента в череде царей Ямато.

Косэй (5-й «император»), Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото, старший сын 4-го, Итоку. Его супругой была дочь Паэ («правителя угодий Сики») Ёсо-тараси-пимэ или Нунаки-ту пимэ, из цутикумо, но не из корейской линии. Она родила Ама-тарасипико-куни-осипито и Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото (Коан, 6-й «император»), который – первопредок рода Вани-но оми.

Коан (6-й), Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото; мать – Ёсо-тараси-пимэ, сестра Окиту-ёсо, «далекого предка мурази Опари» (из племени ама, то есть тоже не имевшего отношения к корейцам).

Кайка (9-й), Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото (отец 10-го «императора» Судзина), взял в жены Окэтупимэ-но микото, сестру Пикокуниокэту-но микото, предка оми Вани; их сын Пико-имасу-но бико был женат на Окинага-но митуёри-пимэ (из корейского рода), дочери божества Амэ-но микагэ. Во втором или третьем поколении братьев Пико-имасу некто Канимэ-икадути-но и его жена Кадураки-но таканукапимэ породили Окинагатарасипимэ-но микото – Дзингу.

Судзин (10-й), Мимакиирибико-инивэ-но сумэра-микото. В хрониках он – сын Кайка, что возможно, но сомнительно. Думаю, Судзин основал новую линию царей Ямато. Важно, что и Кайка, и он сам именуются без формант tarashi или okinaga, хотя позже эти форманты еще будут появляться.

Суйнин (11-й), Икумэ-ири-бико-исати-но суиэра-микото, якобы сын Судзина. Его главная жена Пибасу-пимэ родила троих сыновей и двоих дочерей. Вторым сыном был Опо-тараси-пико-но микото (будущий Кэйко), третья дочь – Опо-накату-пимэ-но микото, четвертая – Ямато-пимэ-но микото, пятый (сын) – Вака-кини-ири-бико-но микото. Был в этом потомстве и Ика-тараси-пимэ-но микото. Далее по восходящей идет череда tarashi.

Кэйко (12-й), Опотарасипико-осировака-но микото, сын Суйнина. Одним из его детей был легендарный Ямато-такэру.

Сэйму (13-й), Вака-тараси-пико-но сумэра-микото, сын Кэйко; у Сэйму детей не было, поэтому трон достался внуку Кэйко.

Тюай (14-й), Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото – сын Ямато-такэру и внук Кэйко. Ямато-такэру-но микото взял в жены Путади-но ирибимэ-но микото, дочь государя Икумэ (Суйнина), их сыном и был Тараси-нака-ту-пико-но микото (Тюай).

Дзингу, главная супруга (кисаго) Тюая, затем регентша при малолетнем Одзине, Окинагатарасипимэ-но микото. Обе форманты слились. Изложен миф: Амэ-но пибоко (пипоко), пришелец из Кореи, взял в жены Мапэтуми в земле Тадима, родился сын Тадима Моросуку. Его сын – Тадима Моропинэ. У него – сын Тадима Пинараки. У того сын –  Тадима Мори. Далее Тадима-но Питака, который взял в жены Юрадоми (свою племянницу), их дитя – Кадураги-но Таканукапимэ-но микото, предок Окинагатарасипимэ (Дзингу). Налицо генеалогический казус: обе форманты возрождены в потомке двух родов, туземного (Кадураги) и корейского (от предка Пибоко), но оба к кланам Окинага и Тараси отношения не имеют.

Одзин (15-й), Помута-но сумэра-микото. Почему в его имени нет ни той, ни другой форманты, можно объяснить, лишь приняв версию тех авторов, которые считают, что Одзин не был сыном ни Тюая, ни Дзингу. И тогда перед нами смена династии (вторая, если не третья).

Далее эта тщательно выписанная хронистами линия означенных формант в именах по неизвестным причинам надолго прерывается, а вновь появляется так:

Бидацу (30-й), сын Киммэи, Нунакура Путотамисики-но сумэра-микото. Жена – родная сестра Тоёмикэ Касикия Пимэ, будущая царица Суйко. Бидацу женился и на Пиропимэ-но микото, дочери Окинага Матэ-но опокими.

Дзёмэй (34-й), Окинага Тарасипи Пиронука (629-641), наследовал царице Суйко. Снова возникают обе форманты, как некогда у Дзингу.

Когёку (35-я), Тоётакара Икасипи Тарасипимэ, жена Дзёмэя. Она правила дважды, второй раз вошла в летопись под китайским именем Саймэи, японское осталось то же.

Затем означенные форманты исчезают. Впрочем, изменяется и традиция именования и титулования. Напомним, что правивший в конце VIII – начале IX вв. Камму будто бы имел происхождение из Пэкче – государства, которое уничтожила Силла в 663 г.

О чем говорит эта выборка – о многом или ни о чем? Мы не знаем, в какой части эти данные достоверны, в какой – вымысел летописцев, и к какому времени следует отнести этот вымысел: к описываемому прошлому – или к VIII в., когда составлялись хроники. Но заметим, что и в VIII в. не был еще установлен единый порядок престолонаследия, а ранее родство царей велось, как правило, по женской линии. Значит, судя по приведенному списку, налицо произвол в именованиях: среди детей от одних и тех же отцов и матерей кто-то получает в имени форманты tarashi или okinaga, а кто-то – нет. Чего, по идее, быть не должно. Не утверждаю, что сие выдает недостоверность в этой части хроник и генеалогий, но такое предположение небеспочвенно.

Есть версия, по которой Дзингу состояла в родстве с правителями всех трех государств Кореи – Силлы, Когурё и Пэкче 11. На самом деле Когурё было малоизвестным для Ямато государством, как и Ямато для Когурё; а «три страны Кореи» – это отнюдь не Силла, Когурё и Пэкче, а Силла, Пэкче и Кая (Имна или Мимана), земля между первыми двумя.

Кроме главной загадки в родословной Дзингу, есть и другие, также связанные с «корейским следом». Японский автор Акима Тосио отмечает, что в местности Уса на севере Кюсю существовало святилище Хатимана (Hachiman Shrine), основанное корейцами, и в нем поклонялись божеству Otarashi-hime (!). Когда возник храм, неизвестно. Легенда в сборнике прорицаний и сказаний “Usa Gotausen Shu”, составленном лишь в 1313 г., гласит следующее. В VI в. на озере Hishigata в Уса появился старый кузнец, и все, кто его видел, умирали. Некий Ōmiwa-no Higi (из семьи жрецов горы Мива на Хонсю, в Кинаи) три года молился, и тогда явилось божество – трехлетнее дитя, которое представилось «императором Одзином». По хроникам, Одзин правил в 270-310 гг., а по научным расчетам – в 347-414 гг.; он действительно был посмертно обожествлен. Но с богом войны Хатиманом его отождествили несколько веков спустя!

Возможно, пишет автор, основали храм корейские жрецы из клана Karashima (букв. Корейский остров), а жрец Ōmiwa-no Higi, видимо, лишь присоединил его к синтоистским святилищам, подчинив тем самым двору Ямато. Известно еще, что ранее главой этого святилища была женщина, и главное божество, Ōtarashi-hime, тоже было женским. Древние записи называют эту жрицу Karashima-no Masa 12.

Вполне очевидно, что Одзин-Хатиман здесь – чисто самурайская приписка эпохи сёгунов. Но то, что Дзингу предание связало с северным Кюсю, вполне понятно: как будет показано, если допустить существование этой дамы, то именно там она и правила. И что еще важно: место, где был основан упомянутый храм, связано и с «первоимператором» Дзимму, хотя притянуть его к корейской линии совсем уж сложно.

Но, похоже, такая попытка была. По «Нихонги», именно в местности Уса Ипарэбико (Дзимму) встретил куни-но миятуко (местных вождей) – Усату-пико и Усату-пимэ (букв. юноша и девушка из Уса). Уса лежала в стране Тоёкуни, «общине-государстве», лишь в VIII в. разделенной на провинции Будзэн и Бунго. По приказу Ипарэбико, как сказано, Усату-пимэ «отдали в жены Ама-но танэко-но микото, высокому вельможе», который – «самый дальний предок рода Накатоми» (Н., Св. III).

Иными словами, соправитель Усату-пико (и вся линия уса-но миятуко) получил наследственную власть в своем общинном уделе, теперь как бы «пожалованном» ему, и породнился с будущим влиятельнейшим родом. Накатоми – один из самых древних жреческих кланов, а от его ветви – Каматари – пошла линия Пудипара (Фудзивара). Клан Накатоми вместе с воинским кланом Мононобэ был ярым врагом буддизма 13.

Через это породнение клан Накатоми мог иметь отношение к будущему «святилищу Хатимана» в Уса. Но почему его основание приписано корейцам, если Накатоми – островной род, составная часть союза Ямато, и корейских корней у него не было? Может быть, к святилищу и его культу сей клан относился через брачный союз с местной соправительницей, Усату-пимэ, поскольку и тогда, и позже родство шло по женской линии? Но локальную группу Уса тоже невозможно отнести к корейцам: пико-пимэ – туземная традиция, прослеживающаяся и в царстве Яматай, и в союзе Ямато, и у аборигенов (кумасо, цутикумо), а не занесенная из Кореи.

Остается допустить одно: была сфабрикованная позже приписка к клану Накатоми корейского святилища, появление которого на севере Кюсю понятно, – здесь пролегал древний маршрут миграций с материка.

Тем сомнительнее в списке генеалогий «Синсэн сёдзироку» (815 г.) выглядит запись о том, что род Инамэси, сына божества Угаяфукиаэдзу, происходит от правителей Силлы 14. Угаяфукиаэдзу – древний мифологический герой, захвативший местность Пимука на юге Кюсю, его сын – Дзимму, «первоимператор», а Инамэси – брат Дзимму. Оснований выводить из Кореи Дзимму, его отца или брата нет решительно никаких. Но поскольку это – момент, с коего начинается «земная история» Ямато, данная запись похожа на попытку разом притянуть к корейским корням всю «императорскую династию».

Видимо, у составителей «Нихонги» могли (или должны были) быть причины связать Восточный поход с вождями Уса и с кланом Накатоми и какой-то формальный предлог, вроде мифа или предания, позволявший сочинить эту версию. Замечу, что в «Кодзики» (более близком к устной традиции протосинто) тот же эпизод не сообщает ни о насильственном замужестве Усату-пимэ, ни о роде Накатоми, и даже топоним назван другой: Ука вместо Уса в той же Тоёкуни (К., Св. II. С. 35). Похоже, подробности появились уже при написании «Нихонги». А еще позже, в «Синсэн сёдзироку» (IX в.), видим привязку «правящей династии» к корейским предкам. Как видно, составители «Нихонги» были более свободными от старой традиции.

 

5. Смута Дзинсин, узурпатор Тэмму и секреты «Кодзики»

Само появление через восемь лет после «Кодзики» новых анналов указывает на какие-то изменения в верхах Ямато. Читатель может с удивлением узнать, чтó пишут об этом переводчики и комментаторы.

А. Н. Мещеряков сообщает: «Несмотря на большую... известность «Кодзики» как в современной Японии, так и на Западе, следует иметь в виду, что в древней и средневековой Японии этот памятник практически не был известен»; его «повторное открытие» сделали в XVII-XVIII вв. подвижники школы «национального учения» (Кокугаку). Оказывается, «самый ранний список свода датируется 1373 г.», а «его название не упоминается в других источниках». Автор предполагает, что «Кодзики» оказался «забракованным культурой вариант истории Японии», так как «слабо учитывал реальное соотношение сил внутри правящих кругов и не отражал возросшего влияния тех родов, которые проникли в структуру родоплеменной аристократии...» 15.

А вот мнение Л. М. Ермаковой, сравнивающей «Кодзики» и «Нихонги». Второй свод – это «рассказ об одной, вечной и бессменной династии, происшедшей от богов и отождествляемой с понятием страны и государства». А в «Кодзики» «не хватало какого-то весьма существенного элемента для того, чтобы обрести статус государственной летописи, “правильная история”... была не вполне удовлетворительна или перестала быть адекватной сразу же после ее составления». Но, допускает она, «можно предположить также, что изначально цель создания “Кодзики”, при всем внешнем и структурном сходстве этих двух памятников, была принципиально иной...» 16.

Есть еще одно обстоятельство. Приказ составить «Кодзики» отдал царь Тэмму, но свод появился через 26 лет после его смерти, в 712 г. Видимо, к тому времени при дворе доминировали совсем другие умонастроения и лоббистские группы. Поэтому был сделан новый политический заказ – на составление свода «Нихонги», который и был завершен в 720 г. То есть новую властную команду «Кодзики» не устроили, и специальный авторский коллектив взялся за сочинение другой хроники. Как предполагают, приказ о создании «Нихонги» был отдан примерно в 718 г. Но, пишет Л. М. Ермакова, «работа началась, по общепринятому мнению, лет на тридцать раньше и отчасти продолжалась и после 720 г.». С учетом приведенных дат выходит, что два столь разных варианта «правильной истории» Ямато параллельно писали две группы! Это ли не подтверждение раздиравших верхи противоречий по линиям синто – буддизм и японское – китайское?

Многие события, частности и эпизоды, отраженные и в «Нихонги», и в «Кодзики», толкают к выводу, что корейская линия во власти Ямато прокладывалась «выходцами из-за моря» в долгой и жестокой борьбе не просто или только с противниками буддизма и ортодоксами протосинто, а со знатью из аборигенных кланов и племен. Борьба за выбор культуры была по форме преимущественно межэтнической.

Видимо, после смерти Тэмму, захватившего трон после масштабной, кровавой «смуты года Дзинсин» (Дзинсин-но ран), причем все его правление (673-686 гг.) распри не прекращались, – при дворе стали, скажем так, немодными воспоминания о традициях и о собственных «варварских» предках (каковые были у большинства знати). Но соавторы «Кодзики» – грамотей Ясумаро и сказитель Хиэда, – выражая позиции старой знати, проигнорировали новую конъюнктуру и создали труд в духе традиций. В пользу этого говорит и то, что они совершенно не отразили процесс проникновения на острова буддизма. Но именно «почвенным» консерватизмом труд не угодил придворной группировке торайдзин. И эта «партия» заказала – заранее! – нужный ей вариант хроники.

Правда, эта версия  означает, что составители «Кодзики» шли против воли заказавшего сей труд государя. Ведь будущий «император» Тэмму, наследный принц Опоама (О-ама, Опосиама), изображен как неофит буддизма; он даже отказался от трона и удалился в монастырь. Трон вполне законно занял Опотомо, другой наследный принц (правитель Кобун), как вдруг... новопосвященный монах решил забрать у него престол. «Принц О-ама, будущий император Тэмму, поднял мятеж в Есину (провинция Ямато), пошел войной на сына своего старшего брата – Кобуна, царствовавшего в провинции Оми, во дворце Оцу. В результате похода Тэмму оказался победителем, а император Кобун, его племянник, после восьми месяцев правления был побежден и покончил жизнь самоубийством в Ямадзаки, в провинции Оми» (М., Кн. II. Комм., примеч. 198). В «Нихонги» же (Н., Св. XXVIII) изложена история о «заговоре» (законного правителя?) в Оми, что и стало предлогом для распри и узурпации трона.

К этому сюжету я еще вернусь, а сейчас обращу внимание на имена. Опоама (О-ама), «великий ама», указывает на знать этого народа, а Опотомо (О-томо) – на знать племени хаято (или включенных в этот клан кумасо). Не символично ли? Значит, оба соперника по крови относились к аборигенам. Их происхождение, по крайней мере, по линии матерей, не объясняет идеологические или политические причины смуты. Из хроники не понять, кто из соперников отстаивал буддистские инновации (и кого поддерживали торайдзин), а кто – почвенные традиции, борясь против иноземцев. Судя по всему, составители «Нихонги» явно не стремились отразить правду событий, еще свежих в их памяти.

 «Кодзики» записывалось архаическим способом по особому ритуалу. Молодая особа из клана сказителей ама-катарибэ, Хиэда-но Арэ, устно излагала выученные заранее мифы и предания, передаваемые издревле, а придворный книжник Оно-но Ясумаро этот бесконечный нарратив записывал. Так сказано – но так ли было? Данные, связанные с созданием «Кодзики», полны загадок, внушают сомнения и требуют переосмысления.

Переводчик свода на английский язык Бэзил Чемберлен, введший этот загадочный труд в международный научный оборот, внес лепту и в разгадывание загадок, и в запутывание проблемы. Сославшись на японского знатока по имени mr. Satow (видимо, Сато), он процитировал без должного критического анализа его статью "Revival of Pure Shintō" («Возрождение чистого синто»): «Император Тэмму, в той части своего правления, которая осталась незамеченной, сожалея о том, что записи, которыми владеют семьи вождей, содержат много ошибок, – решил предпринять меры, чтобы защитить подлинные предания от забвения. Вследствие этого он старательно изучил записи, сравнил их и очистил от недостатков. Случилось быть среди его домочадцев особе с изумительной памятью по имени Хиэда-но Арэ... Тэмму тэнно приложил все усилия, чтобы обучить эту особу подлинным обычаям и “древнему языку былых лет” и заставить повторять их, пока тот не усвоит их всей душой. “До того, как предпринятое было завершено”, что, возможно, означает: до того, как оно могло быть записано, – император умер, и на 25 лет память Арэ стала единственным вместилищем того, что впоследствии получит название «Кодзики»... Под конец этого промежутка императрица Гэммэи приказала Ясумаро записать из уст Арэ то, что он изложит для составления манускрипта...».

Загадочно в предыстории свода и то, что Б. Чемберлен во вступлении к переводу «Кодзики» пишет 17, со ссылкой на мнение Хирата Ацутанэ 18,  что сей труд – «вторая из исторических работ, которые сохранились в памяти; первая – та, что была составлена в 620 году, но погибла в огне в 645-м» 19. О записях, «которыми владеют семьи вождей», высказано много предположений, но ни один исследователь не определил, что же имеется в виду. Если это разные клановые хроники, на которые есть косвенные ссылки в «Нихонги», – тогда к моменту воцарения Тэмму Ямато еще было мозаикой княжеств, а не единым царством; но возникает и другой вопрос: какими же письменными знаками были выполнены эти древние записи, если тогда китайского письма в Ямато заведомо не было?

Но сейчас важно другое: Тэмму якобы «старательно изучил записи, сравнил их и очистил от недостатков». А мог ли это сделать аристократ, образованный в китайско-буддистском духе? Да и что значит: изучил, сравнил, очистил? Был ли он компетентен для такого титанического труда? Имел ли доступ ко всем клановым хроникам? Наконец, если работа проделана, остается ее записать; но если при этом нужен сказитель, тогда с записью хроник могла быть совсем иная история! Утверждается, что Тэмму обучал сказителя «подлинным обычаям» и «древнему языку былых лет», но откуда мог знать всё это царь, не слывший ученым, а если и обученный, то китайским премудростям, а не старинным тайнам Ямато? И совсем нелогичен рассказ о записи писцом со слов сказителя того, что четверть века назад передал ему царь, невесть откуда эти данные почерпнувший.

Составление «Нихонги» было организовано иначе: при дворе создали редакционную коллегию, в нее вошли торайдзин и особы из высшей знати, просвещенные по-китайски; конечно, был и общий надзор над работой. Надо думать, кроме «устного кладезя» Хиэды, из «Кодзики» в «Нихонги» перешли и данные из тех письменных источников, которые упоминаются («в одной книге говорится», «в одном [толковании] сказано» и т. п.) 20.

 

 6. От «Кодзики» к другим «белым пятнам»

 «Кодзики» существует только «в разных средневековых списках» 21. Нет ни оригинала, ни более ранних копий, близких к нему по времени. Куда делись тот и другие, неизвестно, но, читая «Кодзики», мы изучаем не документ античной Японии, а сводную редакцию от VIII в. до средневековья, со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая полное отсутствие оснований доверять этому много раз исправленному в позднее время тексту и механически применять к Ямато III-VIII вв. изложенную в нем информацию.

Поразительно, но с «Нихонги» почти та же история! Как пишет Л. М. Ермакова, он «дошел до нас в копиях, сделанных средневековыми переписчиками, оставившими в тексте свои пометы “мелкими знаками”, разъяснения отдельных иероглифов, а также выписки из разных подручных источников. В конце 17-го свитка “Нихон сёки” один такой безымянный переписчик, не в состоянии разобраться в несоответствиях между японскими и корейскими датировками, завершая свои рассуждения, выразил надежду на то, что пытливые потомки, верно, разберутся, в чем истина» 22. Но… до сей поры не разобрались.

Конечно же, современная наука, помимо записей в японских анналах, оперирует и другими данными. Но их крайне мало, тогда как есть масса противоречий и оснований для сомнений. По одной из научных версий, появлению раннего Ямато предшествовали два догосударственных объединения – «Ва-Кюсю» и «Ва-Кинаи». Уже цитировавшийся автор пишет о «таинственном четвертом веке», то есть периоде царицы Химико в 269 г. н. э. до так называемого вторжения Хомуды (или воцарения Одзина) в 369 г.: «Нет никакого способа узнать, что случилось в государстве Ва Химико или в конкурирующем с ним государстве Куну» (это Кэну, или, по «Вэй-чжи», Гоуну, где правил Бимигун Хусу). Но «есть некоторые предположения: Ва Кюсю царицы Химико поглотило Куну и вторглось в Ямато на Хонсю; Куну поглотило Ва и вторглось в Ямато; или же вооруженные силы из Кореи высадились на Кюсю и затем вторглись в Ямато на Хонсю. Чтобы узнать, что могло произойти, необходимо исследовать исторические следы более поздних времен» 23. Этот исследователь разделяет утвердившееся в науке мнение, что по крайней мере десять первых японских царей – вымышленные фигуры, но сомневается в достоверности и пятнадцатого, Хомуды-Одзина.

И в самом деле, таинственны и необъяснимы – после довольно подробного описания в «Вэйчжи» – и скудость в Китае сведений о Японии, и несоответствие Ямато, как оно описано в «Кодзики» и «Нихонги», упомянутой китайской хронике.

К тому же после описаний III века нет никакой информации не только о «темном четвертом веке», но и о пятом. Если не считать сомнительной записи в хронике Сунского царства, о чем Н. И. Конрад писал: «Основные сведения, дающиеся в Сун-шу, заключаются в перечислении походов, которые совершались царством Ямато по всем направлениям, и результатов этих походов. Так мы узнаем, что на востоке было покорено 55 стран, на западе 56, на севере 95; узнаем, что после этого покорять было уже некого. Другими словами, по словам Сун-шу выходит, что покорение страной Ямато всех прочих стран в V веке как будто закончилось, и образовалось уже одно государство» 24. Хотя под «странами» разумеются племена или местные общины, все же запись о таких масштабных завоеваниях Ямато выглядит анекдотичной. Учтем, однако, что это не китайские данные, а лишь выдержка из письма правителя Ямато («ван У»; предполагают, что это Юряку) сунскому двору, которая содержит заурядную похвальбу одного из вождей Ямато.

В целом данные о Японии в разных странах Китая (исключение, как сказано, – сообщения хроники «Вэйчжи») более чем скудны. Ни в одной китайской записи – после подробных данных о Химико и ее дочери – нет достоверных, узнаваемых имен японских суверенов – лишь упоминания о «эпохе пяти императоров» и странные имена Бу, У, Цзань и др., по которым невозможно определить, какие это конкретно цари. Так, вокруг имени Цзань спорят, был ли это Одзин или Нинтоку, или и тот, и другой, а может, не эти два, а Ритю. По другим данным, в V веке, названном в «Суншу» эпохой «пяти владык Ямато» (wa no go-o в японской записи), в стране правили, сменяя друг друга, могущественные правители, но какие персонально – пока так и не ясно; «скорее всего, выбор возможен из кандидатур Нинтоку, Ритю, Хандзэй, Ингё, Анко и Юряку» 25.

Поскольку Китай лежит не столь уж далеко от Японских островов, приходится думать, что в Поднебесной в V в. и позже не придавали особого значения Стране восьми островов и, не имея с ней прямых и постоянных связей, пользовались информацией из «вторых рук» – из Кореи. Конечно, со времен династий Хань и Вэй в Китае знали о «стране Ва», будто бы вассале Поднебесной, но этим всё и ограничивалось – слишком много было своих забот, до островов руки не доходили. И даже в VII в., когда Ямато, назвавшееся уже государством Нихон, отправило послов в царство Суй, а в Ямато якобы прибыло посольство оттуда (Н., Св. XXII), – данных об этом в китайских хрониках нет. Зато, пишет Л. М. Ермакова, «весьма показательно в этом смысле сравнение отчетов с японской и с китайской стороны относительно суйской миссии, посланной ко двору Суйко в 608 г.». По «Нихонги», Ян-ди, император династии Суй, в послании Суйко назвал ее «дочерью Неба», то есть императрицей. Но в суйской хронике об этом письме и титуле «императрицы Ямато» не сообщается, зато приведены слова Суйко послу из Китая: «Поскольку мы являемся варварами, живущими уединенно за морем, мы замкнуты в своих границах, не видим других людей и не ведаем, что такое приличия и справедливость» 26.

Вернемся к правлению Химико (Пимико, Бимиху). Как предполагается, два союза родоплеменного типа – Ва-Кюсю и Ва-Кинаи – были позже объединены. Правда, об этом нет данных ни в одном письменном источнике той эпохи. Но по научно исчисленному времени это совпадает с Восточным походом Дзимму, описанным в «Кодзики» и «Нихонги». А это значит, что Дзимму – современник Пимико или ее дочери Иё (Июй) и покоритель царства Яматай, неважно, правила Пимико на Кюсю или в Кинаи, на Хонсю 27.

 Может, тогда-то оно и было – покорение Ва-Кинаи из Ва-Кюсю? Но тогда почему в «Кодзики» и «Нихонги» нет ничего ни о царстве Пимико и ее дочери, ни про их внушительную, богатую столицу, которую Дзимму неминуемо должен был брать с боем, а вместо этого рассказано о крылатом Уду-пико, хвостатых кудзу и обито, «земляных пауках» цутикумо? В свою очередь, о них – ни слова в «Вэйчжи»...

Восточный поход был плаванием на «кораблях» (больших парусных лодках) какой-то боевой дружины, похожей на шайку пиратов; прибыв с юга Кюсю в Кинаи, она захватила землю, известную как Ямато. Такие набеги случались издревле; берега Кореи страдали от них еще на рубеже эр. «Самкук саги» под 50 г. до н. э. сообщает: «Люди Вэ... двинули войска, чтобы напасть на окраинные земли...». Набег упомянут и под 14 г. н. э.: «Люди Вэ направили более 100 военных кораблей и грабили дома приморского населения, поэтому ван отправил для их отражения лучшие войска шести округов» (СС. Силла. Кн. 1).

Но «Восточный поход» не ограничился набегом и грабежом; это было завоевание. Что ж, случалось в истории и так. Из описаний в «Кодзики» и «Нихонги» этнический состав войска Дзимму был таков: эбису (айноиды), хаято (опотомо; видимо, австронезийцы) и кумасо (опокумэ, «великие Кумэ»), изображенные как ударная сила (См. К., Св. II. С. 38). Фигурирует также вождь племени ама Уду-пико (Уди-пико, Утупико; в «Кодзики» – Савонэтупико), лоцман похода, основавший затем линию придворной знати, – после победы он стал «наместником страны Ямато – Ямато-но куни-но миятуко». Называют его еще и «ки-но куни миятуко» – наместником земли Кии. С истреблением одних местных групп и покорением других в состав «основателей» вошли и вожди цутикумо. «Младшему брату Ото-укаси было пожаловано село Такэта-но мура. Таким образом он стал агата-нуси – управителем угодий Такэта. Он – дальний предок рода Мопитори в Уда. А у младшего брата Ото-сики имя его – Куропая – стало титулом управителя угодий в Сики». Это были цутикумо, о чем прямо сказано в хрониках, а кроме того, приведена песня, которую пропели, победив Э-сики, воины Дзимму: «Хоть говорят люди, / Что один [воин] эмиси / Равен ста, / Но они [сдались] без сопротивления!» (Н., Св. III). Н. И. Конрад также отмечал, что в дружине Дзимму были варвары 28.

Но о корейском (или китайском) элементе хроники не упоминают – ни у завоевателей, ни у завоеванных; а ведь если бы таковой был, то разве умолчали бы о них летописи, составлявшиеся при активном участии торайдзин? И с другой стороны – в «Вэйчжи» описаны жители «страны Ва» и их обычаи, но нет ни намека на китайские или корейские элементы, наличие которых гости из Китая непременно бы отметили.

Вторгшиеся с Кюсю захватчики (те же «варвары») истребляли одних противников, роднились с другими – вождями местных общинно-родовых групп, и в итоге произошла масса кланов Ямато; третьи группы какое-то время оставались вне контроля «двора». Таковыми были кунису (кудзу) – жители гор на полуострове Кии; В конце IV или начале V в., в правление Одзина, они были подчинены как общины (бэ) лесорубов и «лесных стражей». Запись сообщает: «Во времена этого государя были учреждены Ама-бэ, Яма-бэ, Ямамори-бэ и Исэ-бэ» (К., Св. II. С. 92). Вторая и третья из них были связаны с рубками и охраной лесов в Ки-но куни, где жили кудзу, а в первую и четвертую входили рыбаки ама.

Юг Хонсю, где высадились пришельцы, был довольно плотно заселен, и наряду с эмиси-айноидами (цутикумо, кудзу и, видимо, саэки), здесь жили ама – мореходы, рыбаки, морские собиратели и ныряльщики, сыгравшие выдающуюся роль при сложении протояпонской культуры, в том числе религии Ямато; бесспорна их подоснова в культе Аматэрасу (прежде, как предполагают, мужского божества Аматэру) и в космогонических представлениях о море, солнце, мире мертвых, подводном царстве. Кланы, основанные вождями ама, играли важную роль в культе и содержании великого святилища Исэ. По данным Мацумаэ Такэси, «святилище Хинокума было первоначально местом культа божества солнца, который имел место среди народа ама в землях полуострова Кии. ... Изначально Аматэрасу была действительно божеством солнца среди людей ама в Исэ» 29.

Как сказано, на острова издавна проникали мигранты с Корейского полуострова, а через него и из более дальних земель континента. Японский антрополог Ханихара Кадзуро пишет: «Период с IV по VII вв. был критическим, с антропологической точки зрения, для формирования более позднего японского населения, а также эмиси, поскольку большое число мигрантов с Азиатского континента беспрерывно прибывало в Японию начиная с доисторической эпохи Яёи (приблизительно 300 л. до н. э. – 300 л. н. э. 30. Но еще до эпохи Яёи население островов пополнялось инфильтрациями групп, включавших и древних айноидов или антропологически близких им палеоазиатов, и другие компоненты. При этом не ясны многие этапы этнической антропологии региона, в том числе влияние таких стран, как Пуё (Фуюй), в конце III в. н. э. погибшей от монголоязычных завоевателей, Бохай, и роль коропокгуру (по одной версии, это цутикумо) и тончей 31.

Ближе к середине I тысячелетия н. э. инфильтрации, длившиеся более 500 лет, переросли в массовые иммиграции. Главная причина состояла в том, что Китай все чаще стали сотрясать масштабные и кровавые события; рушились царства, на их руинах возникали другие. После того, как в 220 г. пала династия Хань, редкая власть в Китае удерживалась более столетия; так, династия Вэй правила менее полувека (220-266 гг.), а еще через 40 лет, в 304 г., Поднебесная раскололась на «16 варварских государств», и хаос войн длится 135 лет. Страны Кореи, зажатые между Китаем и племенами Маньчжурии, не ладили ни между собой, ни с соседями. Беженцы из Китая устремлялась в Корею, чиня смуты и тесня местное население, отступавшее по давним маршрутам – через пролив, на север Кюсю и юг Хонсю. Колонисты селились вдоль Внутреннего моря, распространяясь по островам Кюсю, Сикоку и Хонсю.

А на островах к началу эпохи Яёи издревле пестрое в этнорасовом и в культурно-бытовом отношении население жило укладом эпохи Дзёмон.

 

7. Дзёмон, яёи и кофун: симбиоз культур

 «Японская природная среда, – пишет Дж. Дайамонд, – оказалась настолько продуктивной, что люди могли жить оседло и делать глиняную посуду, хотя все еще занимались охотой и собирательством. Глиняная посуда помогала тогдашним охотникам-собирателям Японских островов эксплуатировать богатые пищевые ресурсы природной среды более чем за 10 тысяч лет до того, как в Японию проникло интенсивное земледелие 32. Но вывод о том, что только носители культуры яёи выполнили революционизирующую культурно-технологическую роль в экономике островов, включая земледелие, явно устарел. Из данных по северу Хонсю и югу Хоккайдо следует, что земледелие в первичных формах развивалось в Японии с ранних этапов Дзёмона. Бесспорных сведений по Кюсю и югу Хонсю, кажется, нет, но есть находки древнейшей керамики типа Фукуи возрастом 12,5 тыс. л. (10.000-10.500 до н. э.), что соответствует позднему палеолиту Евразии. Уже известна керамика из разных регионов Японии древностью до 13.000 л.: таковы стоянки Хигаси Рокуго 2 на Хоккайдо; Одаи Ямамото I на севере Хонсю; Усироно в префектуре Ибараки, Маэда Коси у Токио, Камино в центре Хонсю, а также в Нагасаки (северо-запад Кюсю) 33.

Керамика – не прямой и не бесспорный признак земледелия, но свидетельство прочной оседлости. А оседлость благодаря комплексной эксплуатации водных ресурсов – рыбы морской и проходной, моллюсков, крабов, морзверя, – в благоприятных условиях позволяет освоить земледелие. «Приблизительно в 1000 г. до н. э., к концу периода Дзёмон, начали появляться в малом числе зерна риса, ячменя и проса – основных хлебных злаков Восточной Азии, – сообщает Дж. Дайамонд. – Все эти призрачные намеки делают вероятным то, что люди Дзёмона начинали понемногу заниматься подсечно-огневым земледелием, но, очевидно, как подсобным делом...» 34. По более свежим данным, у дзёмонцев были одомашненные растения, что выглядит хорошо освоенной отраслью хозяйства еще 7 тыс. л. н. А к концу эпохи стало входить в образ жизни рисосеяние 35.

Видимо, носители культуры яёи, проникая в Японию, заставали там не только лучшие, чем у себя на родине, условия, но и модели, появившиеся ранее на Кюсю из Китая, минуя Корею, где еще преобладало рисосеяние суходольное. Исторически рано (от 5 тыс. до 2.200 лет назад) на Японских островах выращивали рис генетически иной, чем в Корее, но подобный образцам из долины реки Янцзы 36. Итак, задолго до эпохи Яёи, связанной с культурами Кореи, на архипелаге, кроме развитой присваивающей эксплуатации ресурсов суши и моря, существовали и производящие отрасли, включая рисоводство.

Почему носители культуры яёи стремились на острова? «...Мы должны помнить, – отвечает Дж. Дайамонд, – что до 400 г. до н. э. Корейский пролив разделял не богатых фермеров и нищих охотников-собирателей, но нищих фермеров и богатых охотников-собирателей». В это время Китай и дзёмонская Япония явно не находились в прямом контакте. Зато давние торговые связи у Японии были с Кореей. Рис, одомашненный на юге Китая, медленно распространялся к северу, к более холодной Корее. Прошло много времени, прежде чем там получили его холодоустойчивые сорта. Позже они проникли на Японские острова. Итак, раннее рисоводство Кореи было суходольным и не могло конкурировать с рыболовством, охотой и собирательством японского Дзёмона. Но в прекрасных условиях Кюсю, Сикоку и юга Хонсю иммигранты, будучи искусными земледельцами, быстро освоили заливное рисоводство.

Словом, распространение культуры яёи не было чистым импортом; ее расцвет на островах объясняют географическая среда и местные хозяйственные формы. Неизбежен вывод о сложном синтезе яёи и дзёмона и долговременном их симбиозе. Причем территория, которую покрывала культура яёи даже в пору ее максимального распространения на островах, несоизмерима с ареалом культуры дзёмон. Это еще более относится к культуре железа кофун: площадь ее значительно меньше, чем культуры яёи. Такой симбиоз (поздний дзёмон и постдзёмон плюс яёи плюс кофун) длился с 300 гг. до н. э. по конец VIII – начало X вв. н. э., пока не был покорен север Хонсю с его эпидзёмонским укладом.

Расово-антропологические процессы в рамках островов того периода в общих чертах известны. Выводы, которые сделал японский антрополог Кадзуро Ханихара на основе  комплексных исследований: 1) дзёмонцы, жившие всего севернее, стали айнами; 2) те, что жили всего южнее, стали рюкюсцами; 3) дзёмонцы на трех главных островах стали японцами в силу микроэволюции и иммиграции неолитических групп населения с их культурами, включая земледелие и технологии железа 37.

Как происходили эти этногенетические и этнокультурные процессы? Вести об успехах колонизации на островах доходили до Кореи, что вызывало новые волны переселенцев. Есть мнение, что «коренное японское население принимало людей из-за рубежа без дискриминации и полностью использовало их образованность и технические знания... Вскоре их иностранное происхождение забывалось и аборигенами, и самими иммигрантами» 38. Но вряд ли было так. Конечно же, отношение к «людям из-за моря» – к знати и к простолюдинам – было сложным. Кроме знатных корейцев и китайцев, с ними или самостоятельно прибывали массы крестьян; они селились замкнутыми общинами, отгороженными от местного населения, будь то селения ямато или «варваров».

«Еще долгое время эти люди оставались в Ямато чужаками – в том числе и потому, что были приверженцами иных обрядов. Так, во “Вновь составленных списках родов” потомки иноземцев составляют отдельный разряд, тогда как все прочие знатные семейства возводят свой род к божествам ками – либо напрямую, либо через различные ветви государевой семьи. В этих списках выделяется 326 переселенческих родов – из общего числа в 1.182» 39. При внесении в родовые списки потомки иммигрантов старались «раствориться», избавившись от элементов своих исконных родовых имен, выдававших иноземные корни, а взамен возводили свой род к героям японской древности 40.

Знать Ямато по политическим мотивам роднилась со знатью корейских и китайских корней, но среди простолюдинов этого не было. Различия в натурализации привели к сложению разных расово-антропологических типов: с преобладанием монголоидного компонента уже ко второй половине I тысячелетия н. э. в долине Нара и окрест, где жила знать и располагались многочисленные «столицы» правителей (а на западе, в Идзумо, видимо, еще раньше), – и по-прежнему в основном дзёмонского или смешанного типа «кофун», который сохранялся даже в первой половине II тысячелетия н. э. в Центральной Японии и далее к востоку и северо-востоку – на полуострове Кии, в Канто, в Хокурику и максимально в Тохоку, где он отчетливо выделяется поныне.  

Надо помнить, что иммигранты с материка оказывались в Ямато на положении «бумин», близком к рабскому. Торайдзин занимались грязными, в том числе ритуально грязными работами: забоем скота, разделкой туш, выделкой кожи и т. д. Да и рабов-корейцев становилось всё больше благодаря грабительским набегам с островов на полуостров и войн со странами Кореи; пленники были весьма ценным трофеем.

Неполноправие существенно касалось, особенно на ранних этапах, и знатных торайдзин; их происхождение было реальным препятствием при выдвижении по службе, особенно к высоким постам двора и высшим должностям в «землях» (куни). Но именно невозможность для людей из чужеземных родов занимать административные посты на периферии, в уделах, вела к их растущей концентрации в качестве обслуги при дворе, что имело далеко идущие последствия. Со временем торайдзин достигли в Ямато феноменального влияния, привилегированного положения и даже стали диктовать линию поведения двору, но начиналось всё с малочисленной «теневой» группы. От правителя к правителю она росла, укоренялась, набирала силы, проникала во все поры развивавшегося родоплеменного союза. И это вполне объяснимо: среди торайдзин при дворе преобладали не просто грамотеи, но ученые с опытом законников, государственников, царедворцев, богословов, целителей. То были корейцы, образованные по-китайски, или китайцы, давно натурализовавшиеся в корейских странах.

Будет уместна историческая справка. В I тысячелетии н. э. Корейский полуостров занимали четыре государства: Когурё, почти не известное в Ямато, и три более южных: Пэкче, Силла и Имна (или Кая); вместе их называли «три государства Кара». Предполагают, что в III-VI вв. Имна находилась под прямым контролем царства Ямато и «была населена японцами», но это сомнительно. Уже в первые века н. э. на юге полуострова жила компактная группа выходцев с Японских островов, что естественно, но вовсе не означает «японской колонии» в смысле подчинения Ямато. Во второй половине VI в. Имна-Кая пала. Запись в хронике: «[562 г.] 23-й год, весна, 1-я луна. Силла уничтожила Имна» (Н., Св. XIX). В 663 г. наступила очередь Пэкче; армия и флот Ямато пытались помочь вану Пэкче, но потерпели разгром от объединенных сил Китая и Силлы. Когурё пало в 668 г. Полуостров был объединен под властью Силла, но некоторые земли перешли к танскому Китаю, а на маньчжурской части Когурё вскоре возникло грозное государство тунгусо-маньчжур Бохай.

Примерно до VIII в. среди ученых людей «из-за моря» этнических китайцев было мало; больше из Китая переселялись мастера ремесел, особо ценных на островах. Издавна здесь была известна группа аябито (аяхито) – так называли ранних мигрантов из Китая через Корею и их потомков. По предположениям, этот термин появился потому, что первыми китайскими переселенцами были ткачи (яп. аяхатори) 41. Тогда называли Ая и аяхито государство Хань и выходцев из него. Более поздних выходцев из Китая называли пата (хата), включая прибывших из империи Тан, с которой Ямато установило связи в VII в.

Так возникла путаница: ая и хата на островах называли разные группы мигрантов, сложившиеся еще в Корее, в зависимости от времени прихода в Ямато. Таково мнение Н. Н. Трубниковой: «Есть предположение, что хата были “китайцами” скорее по образу жизни, чем по этническому составу. Они принадлежали к общинам, которые сложились в Корее, вели хозяйство на китайский лад и считали своими предками переселенцев из Китая времен Цинь. Возможно, так же обстояло дело и с ая» 42.

Д. А. Суровень, ссылаясь на запись «Кодзики» о том, что при Одзине (346-414 гг.) в Ямато прибыл предок Хата-но мияцуко, полагает, что переселенцы этой волны получили название «циньцев» (пата/хата), так как считались потомками китайских беглецов из Цинь, в конце III в. до н. э. поселившихся в Южной Корее на границе Махана (Циньхань), вперемежку с чинханцами; сложилась этническая группа смешанного китайско-корейского происхождения – хата. Позже, тоже при Одзине, в  404 г., из Пэкче с данью прибыл Ачик-ки (Атики по «Нихонги»; Ати-киси в «Кодзики»); некоторые ученые считают, добавляет он, что Атики возглавлял группу «ханьцев» (ая) 43.

Вообще разделение торайдзин на китайцев и корейцев условно: на островах их долгое время не различали. Слово кара означало и корейцев, и китайцев (и их страны), что схоже со словом «немцы» на Руси, – так называли западных иноземцев. В Ямато «Странами Кара» (Кара-куни) именовались государства Кореи. Противоречия у разных авторов объяснимы. Многие корейцы выдавали себя за китайцев, так как это повышало их статус: с корейцами в Ямато не церемонились, а перед Китаем благоговели. Наконец, пришельцы старались скрыть свое происхождение, корейское или китайское, и стать яматодзин.

Даже к концу I тысячелетия н. э. для утлых японских судов плавания в Китай были весьма трудными и опасными предприятиями, но связи с Южной Кореей существовали издревле и были привычными, особенно с севера Кюсю и из Идзумо. Корейский полуостров как бы отгораживал острова от Поднебесной. Влияние Китая на Ямато долго осуществлялось через корейские страны и в основном руками и умами корейцев. Только к концу VII-го и в VIII в., после гибели Пэкче и Когурё, когда полуостров объединила Силла, враждебная Ямато, – развиваются прямые связи с Китаем.

По мере роста населения на островах нарастала численность торайдзин. «В хрониках под 540 г. мы читаем, что людей Цинь числилось 7.000 домов, что дает в общем свыше 100.000 человек...», – пишет Е. В. Паншина. – «Какой процент от всего населения Японии того времени составляли иммигранты, сказать невозможно». Для населения в несколько миллионов человек это довольно скромная цифра, хотя, «согласно "Сёдзироку" (спискам родов знати), к периоду Хэйан свыше трети аристократических семейств Ямато заявляли о китайском или корейском происхождении» 44.

Как считает Ю. А. Говоров, в отличие от Кореи, влияние Китая на Японию той эпохи не следует преувеличивать: «Все, что Япония ввезла из Китая, – это книги по китайской истории, культуре, идеологии, философии и знания, приобретенные несколькими десятками студентами и членами 16 японских посольств в эту страну (всего за VII-IX вв. “великого взаимодействия” в Китае побывали 600-700 японцев). Кроме этого, 3-4% населения островов составляли китайские переселенцы – беженцы от социально-политических неурядиц в Китае». Автор, называя численность Японии VIII в. в 8,5 млн человек, выделяет главное влияние на острова до VII в. Кореи и лишь с VII в. – влияние Китая напрямую 45.

В общем, по обозреваемому периоду имеются противоречивые цифры. По генеалогии «Сёдзироку» («Кто есть кто») периода Нара (VIII в.), свыше трети аристократических семей Ямато были континентального происхождения. Более поздняя «Синсэн сёдзироку» (815 г.) «возводит к корейским родоначальникам одну треть знатнейших японских родов». Там записано 324 рода «ассимилированных иноземцев», в том числе 162 рода (половина) – китайского происхождения 46. К. Ханихара полагает, что с III-го по VIII в. общее число переселенцев китайского и корейского происхождения максимально оценивается в 1.200.000 человек, при населении Японии около 5.600.000 человек 47. О том же пишет Н. Н. Трубникова: «…по подсчетам историков, число переселенцев с начала периода Яёй и до VIII в. составило около 1,2 млн чел., при общей численности населения Японии к концу VIII в. в 6 млн чел», и они «составляли значительную долю населения страны» 48.

Но корректно ли это сопоставление? Цифра в 1,2 млн человек приходится более чем на тысячелетие (IV-III вв. до н. э – VIII в. н. э.), без учета демографической динамики – смертности, рождаемости, прироста, эмиграции с островов на материк и ассимиляции, а вторая величина (6 млн) – итоговая. Две цифры несопоставимы и мало о чем говорят. Антропологические же данные показывают, что усиливавшийся наплыв с материка ко второй половине I тысячелетия н. э. привел к существенной монголоидизации населения в Ямато, т. е. в основном на равнине Нара. Но периферия Хонсю, центр и юг Кюсю в расовом смысле долго еще оставались дзёмонскими или являли смешанный тип кофун.

 

8. По ложным следам во тьму времен

С началом буддизации многие посты при дворе, в науке, образовании, в конфессии буддистов и в ремесленных цехах заняли торайдзин. Так, «формировавшаяся в Японии буддийская церковная организация была почти полностью в руках корейских монахов, которые под общим контролем клана Сога и Сётоку Тайси занимали в островном государстве привилегированное положение» 49. Н. Н. Трубникова пишет: «Вероятно, монахи, присланные по распоряжениям корейских государей, почти всегда занимали в общине Ямато руководящее положение» 50. И что особенно важно, торайдзин, в основном китайцы, взяли под контроль царские сокровищницы. В Ямато еще не было своей монеты, деньги вообще не играли торгово-экономической роли, но склады накапливаемых двором богатств были чем-то вроде казначейства и банка 51.

Как произошел этот захват? С чего начинался? Нет никакой ясности, мы лишь видим: весьма раннее породнение царей и высшей знати Ямато с выходцами из Кореи – много позже было выдано за происхождение правящих линий и всей «императорской династии» из Кореи, от «королевских семей» корейских стран. Многие кланы, основанные аборигенами Кюсю и Хонсю и именно так описанные в хрониках, там же постепенно «обрастают» корейскими первопредками. Покажу это на нескольких примерах.

1. Первый след «корейской линии» появляется у владык Ямато в имени шестого правителя, Коана – Ямато-тараси-пико-куни-оси-пито. Притом неожиданно: названный отцом Коана царь Косё (пятый правитель) имел трех сыновей, в именах коих была форманта tarashi, но от жены, приходившейся младшей сестрой «Окитуёсо, предка мурази в Вопари», то есть происходившей из знати племени ама (К., Св. II. С. 46). Но, поскольку родство велось по матери, а не по отцу, есть все основания сказать, что в данном случае «корейская линия» – чистая выдумка торайдзин VIII в.

2. Сын царя Кайка (девятый, последний из восьми после Дзимму), Пикоимасу-но мико, взял в жены Окинага-но митуёри-пимэ. Впервые упомянут при этом род Вани (К., Св. II. С. 51, 52). Этот «крупный и влиятельный род, ведший происхождение от государя Коана», происходил из Ямато-но куни (Н., Св. XVII. Комм., примеч. 31). Но, как я уже писал, основал этот род (по той же «Нихонги) намного позже, при Одзине, потомок китайской императорской семьи Ванъин, выходец из Пэкче. Налицо генеалогический подлог.

3. Десятый царь Судзин (Имаки-ири-бико) по матери происходил из рода Мононобэ, «варварские» (аборигенные) корни которого по матери несомненны, а по отцу тем паче – от цутикумо общины Сики (близ современной Осаки); но его отец  Кайка и прапрадед по отцу Коан якобы происходили из иммигрантов-корейцев.

Многие из царей Ямато брали в жены не только кореянок или женщин, в роду которых были корейцы, но и девиц из племени ама. Так, царь Косё взял в супруги женщину из рода Вопари (Овари), а это были ама. Судзин, сделав «великой государыней-супругой» (главной женой) свою сестру, одной из младших жен избрал Сака-пуру-ама-иробэ, дочь сукунэ Опо-ама («великих ама») из Ки-но куни; другой его младшей супругой стала Опо-ама-пимэ опять же из Вопари. Очевидно, из поколения в поколение при дворе Ямато складывался «брачный интернационал», и едва ли взаимолюбезный; в родах Кюсю, породнившихся с вождями племенных подразделений Кинаи, а затем и с торайдзин, росли поколения разных этнических корней, что означало, кроме проблем престолонаследия, противоречия в верованиях и традициях, усугублявших соперничество и вражду.

С учетом этого нельзя исключить, что события периода «восьми правителей» и Судзина отражают первый взрыв межэтнической вражды в Кинаи. Позже произойдут и другие. Захватив Ямато, вожди Кюсю вошли в контакт и связь со знатью Идзумо, простиравшей тогда владения до полуострова Кии. Описание деяний Дзимму включает запись о его браке с дочерью божества Идумо-но куни на равнине Нара. А в стране Идумо (Идзумо), соседствующей с Кореей, в начале I тысячелетия н. э. должно было проживать немало корейских иммигрантов. Так и могли появиться в генеалогиях Ямато ранние следы торайдзин. Эта гипотеза объяснила бы истоки вражды Ямато с Идзумо, смуту «восьми правителей» и проблемы Судзина.

При Судзине Ямато было рыхлым, раздираемым распрями и этнически пестрым конгломератом с трудом и не всегда удерживаемых «уделов», с которыми «двор» общался через переводчиков. В хронике Судзин, наведя порядок, изрекает: «…Ныне прегрешения изгнаны, ошибки прошлого исправлены, торжественно совершаются ритуалы в честь богов Неба, богов Земли. Дикие племена успокоены посредством Учения, непокорные истреблены войсками. И вот, среди тех, кто правит, нет нерадивых, а внизу – нет таких, кто уклонялся бы... Распространяется Учение, и большинство радуется своим деяниям. Отличающиеся [от нас] племена приходят [ко двору] со многими толмачами, страны по ту сторону моря уже нам подвластны» (Н., Св. V).

Конечно, Судзин не мог сообщать подданным столь явный блеф, особенно про подвластные заморские страны. Запись сочинена торайдзин в VIII в. Он же только что с трудом выиграл кровавую борьбу с конкурентами, претендовавшими на трон или желавшими отделиться и создать свое «царство», – с восемью или большинством из восьми показанных «вертикально» правителей между Дзимму и Судзином. Скорее всего, он их истребил. С началом этой распри едва намеченная линия Дзимму прервалась. Это стало первым (но не последним) падением «единой императорской династии».

С Судзина всё началось сначала, о чем ясно сказано: «...и назвали государя Небесным владыкой Мимаки, первым страной управлявшим» (К., Св. II. С. 59). Переводчики хроник отмечают, что формулировка Hatsu kuni shirashishi sumera-mikoto – «первый император, который правил в Поднебесной» – применена и к Дзимму-«первоимператору», и к Судзину, правившему якобы десятым. Эту странность не объяснить ничем, кроме допущения, что Судзин представлял новую линию правителей.

При Судзине ситуация ничем не отличалась от положения при Дзимму; священная гора Мива (Миморо) южнее озера Бива, к северу от равнины Нара, где происходили основные события крохотного царства, несколько раз названа «границей страны Ямато». Какие могли быть подвластные страны «по ту сторону моря», если царям и царедворцам было опасно передвигаться даже по «внутренним землям» (Утицукуни)?

Мимаки-Судзин, имея в крови как долю корейскую, так и айноидную, от цутикумо, и породненный с народом ама, стремился после кровавой смуты сплотить княжество. Но едва ли это ему удалось. Запись сообщает о бедах в его царствие, из которых он пытался выйти, борясь с бунтарями, заговорщиками и привлекая к себе жрецов окрестных племен. Преодоление бед связано с умиротворением Опомононуси-но ками (Окунинуси), великого божества Идзумо. В области Капути (Кавати), близ Ямато, нашли жреца Опотатанэко, который был потомком Окунинуси (К., Св. II. С. 56), и сделали его священником божества на горе Миморо (Мива) – святыни, общей для аборигенов и людей Идумо.

Но и эта мера не дала должного результата, и позже пришлось разделить только что созданную общую систему культов: удалить реликвии и жриц великой солнечной богини из царского «дворца» (мия), который прежде был и святилищем, в соседнее селение, а затем за пределы «столичного округа», в местность Исэ, населенную племенем ама.

Неясно, кто в этом случае с кем боролся, но к борьбе были явно причастны люди Идумо, с одной стороны, и туземные жрецы, представленные ама, с другой. Не исключить и корейскую подоплеку со стороны Идумо, и противодействие со стороны насельников полуострова Кии, особенно его северо-востока (Исэ), где позже и поместили культовый центр великой богини Аматэрасу. Это похоже на раздел сфер: знать и жрецы, имевшие связи с Идзумо-но куни и корейцами, утвердились в Ямато, а жрецы аборигенов Кинаи властвовали в Исэ-но куни, близ богатой области Вопари, где тоже преобладали ама.

Эта борьба с особой силой продолжилась при 11-м правителе Суйнине, и корейские мотивы звучат еще явственнее. Таков миф об Амэ-но пипоко (пибоко), от которого хроники выводят много родов в Ямато, включая племя идуси (соврем. яп. идзуси), расселившееся по «провинциям Японии»; предки этого клана (а не племени, конечно) – Амэ-но пипоко, сын корейского правителя, с супругой Акарупимэ. К тому же «племени» якобы относилась и Дзингу (К., Cв. II. Комм. С. 139).

Современные переводчики-комментаторы указывают на корейскую хронику «Самкук юса», где есть вариант мифа об Амэ-но пипоко. Но «Самгук юса» написана в конце XIII в., и легенда оттуда, понятно, не могла попасть в японскую хронику VIII в. В «Самкук юса» повествуется о том, как у моря в стране Силла жили муж с женой, муж уплыл в Японию и правил там. Жена в поисках его одолела море, они встретились и она стала «государыней-супругой» (Н., Св. VI. Комм. Примеч. 10). На таких сказках строятся научные версии, будто не Корея платила дань Японии, а Япония входила в Корею, или что было единое государство с корейскими и японскими владениями...

Показательно, что в корейском мифе фигурирует простой крестьянин, а в японских хрониках (намного более ранних) он описан как царевич. В «Нихонги», при расспросах: «Ты кто будешь? Из какой ты страны?» – Амэ-но пипоко объявил: «Я, недостойный, сын вана страны Силла. Прослышал я, что в стране Японии есть государь-мудрец, поручил ему свою страну и нижайше явился сюда». То есть собрался служить царю Ямато? Но царь почему-то велит пришельцу отправиться в «село Сисапа в стране Парима и село Идэса на острове Апади», предоставляя выбор, где поселиться. Явно отсылает куда подальше. А «недостойный сын вана» строптиво пожелал «обойти все страны и выбрать место себе по сердцу». И что же? «Разрешил ему государь». И тот, побывав в разных местах, «пришел в Тадима-но куни и там выбрал себе место для жилья» (Н., Св. VI). Место, весьма удаленное от Ямато, на западе Хонсю, в пределах Идумо. Никакой логики нет, явствует лишь разделение острова на взаимочуждые вождества (куни).

Версия «Кодзики» еще причудливее. В Корее Амэ-но пипоко женился на деве, чудесно рожденной из жемчужины, но однажды жена заявила: она не та, за кого он ее принимает, и собирается вернуться домой. После чего уплыла в Японию и стала там, в Нанипа (ныне Осака) богиней святилища. Безутешный муж бросился искать супругу, но не нашел, уплыл в землю Тадима и «взял в жены дочь Матаво из Тадима». Далее следует такая родословная: потомок Амэ-но пипоко, Тадима-но Питака, «взял в жены свою племянницу, Юрадоми, и рожденное у них дитя – Кадураги-но Таканукапимэ-но микото. Это предок Окинагатарасипимэ-но микото» (К., Св. II. С. 97), т. е. Дзингу.

Из каких только корней ни выводят Дзингу священные свитки! С одной стороны – род правителей Силлы, с другой – чуть не самый знатный в Ямато клан Кадураки (Кацураги). Недостоверность Амэ-но пипоко ясна; и очевидно, что в VIII в. через этого персонажа к корейским корням привязали не только Дзингу, но и один из древнейших родов Ямато.

 

9. Пимико, Дзингу, Корейский поход и Одзин

Если, как делают некоторые авторы, верить хроникам «Самкук саги», составленным лишь в XII в. при удручающем дефиците информации (на что сетовал их составитель Ким Бусик 52), то следует признать, что в странах Кореи, по крайней мере, в Силле, знали не только о «людях Вэ» (морских разбойниках, периодически грабивших южные берега Кореи), – но и о правительнице-шаманке Пимико (Бимиху).

В силланской летописи есть запись: (173 г.) «Летом, в пятом месяце, правительница Вэ Бимиху прислала с визитом посла». Комментарий таков, что «в китайской “Истории троецарствия” – Саньго чжи говорится: “В стране Вэ... тогда возвели в качестве вана женщину по имени Бимиху, которая служила духам и вызывала волнение народа. Даже в летах она не имела мужа, управлять государством ей помогал младший брат”» (СС. Силла. Кн. 2). Но в данном случае «Саньго чжи» просто повторяет «Вэйчжи». А если эта запись в корейской хронике все же достоверна, – тогда тем более не заслуживают доверия дальнейшие записи о Японии. Почему имя Бимиху известно, а никто из иных правителей Вэ по имени не назван? Между тем записи о «людях Вэ» множественны: только за III в. н. э. их не менее десяти. Конечно, их достоверность так же сомнительна, как датировки; для III-IV-го и даже V в. описания безбожно модернизированы. Но особо заметна – на фоне анонимности других японских правителей – чужеродность записи о Бимиху.

Летопись сообщает исключительно о набегах «людей Вэ». 208 г.: «на границу напали люди Вэ». 232 г.: «внезапно пришли люди Вэ и окружили Кымсон», «ван лично вышел на бой и отогнал врагов», «убито и захвачено в плен более тысячи степеней». 233 г.: «войска Вэ разграбили восточную окраину»; правитель Уро, сражаясь с ними, «пустил огонь и поджег корабли. Враги бросились в воду и погибли». 249 г.: «люди Вэ убили сабульгама Уро». 287 г.: «люди Вэ напали на округ Ильле, сожгли его и, захватив в плен тысячу человек, ушли». 289 г.: «услышав о приближении войск Вэ, привели в боевой порядок корабли», «военное снаряжение и оружие». 292 г.: «Вэ напали и захватили [крепость] Садосон». 294 г.: «войска Вэ пришли и напали на крепость Чанбон, но не одолели». 295 г.: ван Силлы созвал совет по поводу постоянных нападений Вэ, желая «договориться с Пэкче о том, чтобы неожиданно отправиться в плавание по морю и напасть на это государство», но царедворцы, напомнив о коварстве Пэкче, отговорили его.

Но вот, весной 300 г., впервые «с государством Вэ произошел обмен посольствами». 312 г.: «ван страны Вэ направил посла с просьбой о присылке невесты для его сына», «была послана дочь ачхана Кыпни». 344 г.: «государство Вэ прислало посла с предложением об установлении брачных связей, но отказано из-за того, что одна девушка уже выдана замуж [в Японию]».

Отказ сыграл драматическую роль. 345 г.: «вэский ван прислал письмо о разрыве отношений». 346 г.: «внезапно пришли войска Вэ на остров Пхундо и начали ограбление домов окраинного населения, а затем, продвинувшись дальше, окружили Кымсон и быстро приступили к атаке. Ван хотел вывести войска и вступить с ними в сражение, но ибольчхан Кансе сказал: “Враги пришли издалека, поэтому трудно противостоять их натиску, и для ослабления его лучше будет подождать, когда охладеет порыв их войск”. Ван согласился с этим и [велел] крепко запереть ворота и не делать вылазки. Когда истощилось продовольствие и враг собирался отступить, [ван] приказал Кансе взять сильную конницу, чтобы ударить им вслед и отогнать их» (СС. Силла. Кн. 2).

Итак, в «темный четвертый век», после столетней вражды, пиратских набегов и борьбы с ними, Силла и Ямато пошли на дипломатическое сближение. Вслед за обменом послами, по обычаю, корейскую девушку отправили невестой японскому наследному принцу. Но и в этой ситуации ни наследник не назван, ни правитель «народа Вэ», непонятно также: а) был ли ответный матримониальный акт Ямато, б) почему поступило вторичное предложение об «установлении брачных связей» и в) по какой причине Силла отказала.

Д. А. Суровень, изучив источники, делает вывод, что описанное под 346 г. нападение Ямато на Силлу – это и есть Корейский поход Дзингу. Он детально прослеживает маршрут и даже объясняет, как ладьи Ямато донесло аж до корейской столицы. Научная версия мифического вымысла, на мой взгляд, неправомерная, звучит так: «корабли японцев с приливной волной, видимо, по реке (может быть, Нактонган [?]), проследовали во внутренние районы и, в конечном итоге, оказались в столице». Что же это была за чудовищная приливная волна? Такого не бывает даже при цунами.

Для решительного вывода о походе у Д. А. Суровеня есть только два весомых резона: дата совпадает со временем Дзингу – и из всех нападений Ямато на Силлу это единственное крупное, с проникновением вглубь страны и штурмом одной из главных крепостей 53. Но даже по поводу «приливной волны» автор неправ: крепость Кымсон (видимо, современный город Кимчхон), о попытке захвата которой «людьми Вэ» сообщает летопись Силлы, стояла не у морского побережья и не в низовьях реки.

Куда больше резонов против сценария Д. А. Суровеня. Начать с нелепой предыстории: у Дзингу будто бы были предки из трех стран Кореи – но Тюай, ее супруг, не знал, где лежит Корея, и даже не верил, что за морем есть земля. А ведь он и сам не был чужд корейских корней, именуясь Тараси-накату-пико. Да и Дзингу ничего не знала о своей родине, пока ее не просветили свыше: «одно божество» вселилось в Дзингу и через нее дало Тюаю «наставление»: земли кумасо бесплодны и нападать на них ни к чему. «По ту сторону [моря] есть страна, сокровища которой далеко превосходят [страну кумасо]... В той стране есть ослепляющее глаза [своим блеском] золото, серебро, несметные многоцветные сокровища. Зовется она страна Силла...» (Н., Св. VIII). Другая версия: «Тогда в государыню божество вселилось, и она поучение изъявила, рекши: “В западной стороне есть земля. В той земле прежде всего есть золото и серебро, а также в обилии имеются разные диковинные сокровища, от которых слепит глаза. Я ныне вручу тебе эту страну”, – так изрекла» (К., Св. II. С. 80).

По «Нихонги», перед тем, как двинуться в Корейский поход, Дзингу «повелела Апэ-но ама-вомаро выйти в западное море и разведать, есть ли там страна. Вернувшись, тот доложил: “Никакой страны не видно”. Тогда она послала Сика-но ама-нагуса. Через несколько дней тот вернулся и доложил: “На северо-западе есть горы. Поперек них протянулся пояс облаков. Видно, все же там есть страна”» (Н., Св. IX).

Между тем страна кумасо не была бесплодной; Дзингу, отговаривая Тюая от похода туда, после его смерти все же пошла войной на кумасо. А в чем подоплека разногласий правящих супругов? Мог ли Тюай не внять совету божества, переданному шаманкой? Это было бы совершенно против традиций яматодзин, и такой сюжет, с этнографической точки зрения, даже в VIII в. мог прийти в голову только чужеземному хронисту.

Излагая версию о заговоре Дзингу и опооми Такэути, А. Д. Суровень перечисляет настораживающие детали: противоречия в обстоятельствах смерти Тюая по «Кодзики» и «Нихонги»; смерть правителя скрыта, тело спрятано; Такэути и главы кланов (Накатоми, Опомива, Мононобэ и Опотомо) по приказу Дзингу составили «тайный высший совет».

Но настораживает и многое другое. Весь контекст правления четы свидетельствует против Корейского похода, при этом вовсе не понятны отношения супругов; поскольку Дзингу изображена прорицательницей, необъяснимо непослушание Тюая воле богов. Если допустить, что Дзингу лгала и у Тюая были основания ей не верить, тогда что это была за жрица и что за государыня? Почему между ними вообще были разногласия из-за «священных полей» в Анато, то есть и не в Кинаи, и не на Кюсю?

Некоторые детали царствования Тюая красноречивы. По «Кодзики», он, «во дворце Тоёра в Анадо и во дворце Касипи в Тукуси пребывая, правил Поднебесной» (К., Св. II. С. 80). Почему он правил Ямато из такой дали, да еще из двух мест? А что, если одна куни была его наследным уделом, а другую он завоевал? И тогда не оказалась ли Дзингу, прежде чем стать кисаки, пленницей Тюая при его нападении на Тукуси? Это объяснило бы и распри супругов из-за пресловутых полей, и ненависть Дзингу к Тюаю.

В «Нихонги» есть намек на то, в каком отношении был Тюай к землям Тукуси. Вот как при его высадке на севере Кюсю вели себя местные вожди. Один, «Вани, предок агата-нуси в Вока, услышав о приезде государя, заранее вырвал дерево сакаки с пятью сотнями ветвей, восставил их на носу ладьи в девять пиро длиной, к верхним ветвям зеркало из белой меди привесил, к средним ветвям – меч в десять кулаков длиной, к нижним ветвям – ожерелье из яшмы в восемь мер длиной привесил и вышел государю навстречу в бухту...». К такому же пышному ритуалу прибег и второй – «Итотэ, предок агата-нуси Ито в Тукуси» (Н., Св. VIII). Подобные церемонии не раз описаны в хрониках и фудоки, и всегда это – не встреча царя с подданными, а ритуал покорности «варваров» завоевателю.

Теперь о Корейском походе. Описание его мало что сказочно, еще и нескладно. В «Кодзики» рассказ несоразмерно краток для беспрецедентной победы: «...армию собрали, ладьи в ряд поставили и когда стали отплывать, то рыбы ... все на спины свои ладьи приняли и перевезли». Волна, принеся ладьи Дзингу к берегам Силлы, «дошла до середины той страны». В «Нихонги» (Н., Св. VIII) запись подробнее: как готовили поход, собирая войско и снаряжая корабли, как «волны... прилива, несшие корабль, прихлынули далеко на сушу», как испуганный ван Силлы сказал: «Никто, со времен строительства страны Силла, не слыхал о том, чтобы волны прилива подымались на землю страны».

И никакой битвы: «преисполнившись трепета», ван Силлы поклялся: «Отныне и впредь в соответствии с повелениями небесного государя я буду служить ему конюшим, ежегодно ладьи выставлять стану»... И «землю Сираги было решено сделать государевой конюшней, а землю Кудара – заморским владением» (К., Св. II. С. 82).

Сделали «государевой конюшней», хотя коней в Ямато еще не было. Силла от одного вида воительницы сдается, Пэкче вовсе покоряется издалека. О Когурё «Кодзики» молчит, в «Нихонги» же изложено, как для малых детей: «А ваны двух стран – Когурё и Пэкче... поняли, что на победу надежды нет, и по собственному почину пришли к лагерю государыни и стали биться головой [об землю], говоря: “Отныне и впредь пусть нас вечно именуют западными соседями; мы никогда не перестанем приносить [Японии] дань”. Потому эти страны решено было считать [японскими] владениями...» (Н., Св. IX).

Почему исследователи подозревают, что Дзингу зачала дитя от Такэути, вошла с ним в заговор и убила мужа-царя? Потому что смерть мужа она скрыла, а труп спрятала; уходя в поход, скрыла свою беременность и даже задержала роды, навесив на живот булыжник (?!). А когда с победой возвратилась на Кюсю и благополучно разрешилась от бремени, – распустила слух, что ребенок умер. То есть завоевать две, три, четыре (с «колонией» Кая-Мимана) страны ей было легче, чем править в одной: предстояло одолеть претендентов на власть, для чего опять святотатственно лгать – о собственной смерти. Словом, поступки воительницы внушают доверия не более, чем «богоборчество» Тюая.

 

10. Окинага, Помуда и взгляд из Кореи

Отношение Дзингу к Тюаю очень странное. Но и отношение Одзина к Дзингу, хотя он назван ее сыном, тоже внушает сомнения. Если среди ученых десятилетиями не смолкают споры по узловым проблемам истории Ямато, то это вызвано не только дефицитом информации, но и массой противоречий при сравнении «Кодзики» и «Нихонги». Крайне запутана хронология 25 первых правителей, и путаница усугублена, помимо применения разных систем летосчисления, манипуляциями хронистов 54. Из-за этих расхождений среди ряда авторов существует убеждение, что государь Одзин не был сыном Дзингу, ибо времена их правлений разделяет два 60-летних цикла 55.

«По “Нихонги”, – отмечает Хон Вонтак, – Тюай [Тараси-Накацу-хико] умер в 200 г. н. э., а Дзингу [Окинага-Тараси-химэ] умерла в 269 г. После записей царства Вэй о стране царицы Химико в III веке далее нет ни единого упоминания о Ва в китайских записях до начала V века. Кажется, Япония была ввергнута в страшный хаос во время 120-летнего периода между смертью Дзингу и возведением на престол Хомуда-вакэ в 390 г. н. э.» 56. Другие исследователи полагают, что смещение японских дат на два полных цикла (120 лет) касается всей второй половины IV века, включая правление Дзингу; в таком случае она правила не в III в. (что примерно совпадает с правлением Пимико), а в 347-389 гг. Усиливают сомнения загадочное молчание китайских хронистов о многих периодах древнеяпонской истории, крайне редкие упоминания ими страны Ва и незнание в Китае и Корее даже имен правителей Ямато.

Теперь продолжу ревизию «корней» Дзингу. Родителей назвать нелегко, по крайней мере отца: по «Нихонги», это был Окинага-но сукунэ-но опо-кими (Н., Св. IX), по «Кодзики» – Канимэ-икадути-но мико. Мать звалась Кадураки-но таканукапимэ. Принц Канимэ-икадути – сын Ямасиро-но опо-тутуки, а тот – сын Пико-имасу-но мико, который уже брал в жены кореянку Окинага-но митуёри-пимэ. Пико-имасу – сын правителя Кайка от брака с Окэтупимэ, а она – «младшая сестра предка оми Вани» (К., Св. II. С. 51-54). То ли Дзингу имела корейскую или корейско-китайскую родословную, то ли... происходила от ама или хаято. А из хроник можно извлечь, что в Дзингу смешалась кровь по крайней мере трех родов торайдзин – Окинага, Тараси и Вани, да еще и Кадураки.

Правда, с третьим кланом, Вани, – явный казус. Если он прослеживается до времени Кайка (см. К., Св. II. С. 58), то не следует ли считать его островным, от племен Кюсю (хаято и ама, с их культом морских божеств, в том числе тотемического чудовища wani)? Если же он ведет начало от китайца по имени Ванъин, то по хроникам этот герой прибыл в Ямато лишь при Одзине (Н., Св. X), когда Дзингу уже умерла, так что к этому роду относиться она не могла. Подобных нестыковок в анналах масса.

При Одзине корейцы будто бы завезли в Ямато конфуцианские книги. Но читать здесь по-китайски еще никто не мог, кроме самих иммигрантов. К тому же одна из названных книг появилась в Китае на два века позже 57. Налицо еще одно «опрокидывание истории». Видимо, хронисты «аранжировали» события в правление Помуды-Одзина, использовав созвучие клана Вани с китайским именем Ванъин (Вани-киси в «Кодзики»).

Само правление Одзина (347-395 гг.) тоже изображено крайне недостоверно. Понятно, что Корея показана подчиненной царству Ямато, раз утверждается, что весь полуостров был завоеван еще матерью Одзина. Но когда «ко Двору явились вместе люди из Когурё, Пэкче, Имна и Силла» (что вообще невероятно), Одзин заставил их рыть пруд (Н., Св. X), точно это пленные рабы, а не дипломатическая депутация, пусть и из покоренных стран.

Конечно же, смехотворны утверждения хроник о том, что двор Ямато распоряжался назначениями на трон в Пэкче, что ваны Силлы поставляли Ямато дань, тогда как дань оттуда и из всех стран Кореи, а позже и из Ямато, шла в Китай; или что в Корее называли Ямато «Великой страной», хотя в сравнении с Силлой Ямато вовсе не было гигантом, а в сравнении с Когурё «великая страна» выглядела просто карликом. Нет доверия записям о ратных подвигах японских воевод в Корее. Пиратские набеги с островов на полуостров случались задолго до появления союза Ямато; но высадки с моря и грабежи прибрежных селений – одно, а регулярная война – совсем другое. Во время Одзина флот в Ямато лишь создавали (якобы построили 500 кораблей, но все тут же сгорели!), при дворе впервые появилась пара лошадей, а в Корее конницу применяли уже несколько веков. Яматодзин, воюя между собой, строили «крепости» из соломы – в Корее же сооружали мощные каменные замки. Государства Кореи были закалены вековыми войнами с Китаем, с одной стороны, и постоянным напором «варваров» из Приморья, Маньчжурии и Восточной Монголии. Конечно, набеги «людей Вэ» тревожили Пэкче и Силлу, но только как разбойничьи нападения. А до Когурё пираты Ямато, видимо, не доплывали; по крайней мере, ни в одной книге когурёских хроник о «людях Вэ» вообще нет данных.

Глухо молчат о Вэ и более поздние летописи Силлы – свыше полутора веков, с 501 до 665 г. Между тем это, судя по японским хроникам, – вершина внешнеполитической активности Ямато. Но когда во второй половине VII в. Ямато попыталось развязать на полуострове войну с применением флота, оно тотчас получило разгром и на суше, и на море. Как ни странно, в этом случае корейские данные хорошо согласуются с японскими.

Силланская летопись сообщает: «В третьем году Луншо (663 г.), когда военачальник (цунгуан) Сун Жень-ши прибыл с войсками на выручку Административного города, силланские войска также выступили в поход вместе и начали осаду крепости Чурю. В это время на помощь Пэкче прибыли корабли с войсками государства Вэ. Тысяча японских кораблей остановилась в [устье] Пэкса (должно быть, Пэккан), а с берега их охраняла регулярная конница Пэкче. Отборная конница Силла, которая составляла ханьский авангард, сначала разбила береговые позиции, и после этого сдалась крепость Чурю, где был сломлен дух ее защитников» (СС. Силла. Кн. 7).

Летопись Пэкче подробнее: «(662 г.) ...[Сунь] Жэньпи, [Лю] Жэньюань и [силаский ван Попмин повели вперед сухопутные войска, а Лю Жэньгуй вместе с бешуай Ду Шуаном и Пуё Юном во главе боевых кораблей (сугун) и судов с продовольствием по реке Унджин направились к реке Пэккан... В устье реки Пэккан [они] столкнулись с людьми Вэ и в четырех сражениях одержали победу, сожгли 400 их кораблей. Дым и пламя застилали небо, а вода в море была красной... Сыновья вана Пуё Чхунсын и [Пуё] Чхунджи, возглавлявшие его войска, сдались вместе с людьми Вэ» (СС. Пэкче. Кн. 28).

В «Нихонги» читаем: «[663 г.] 3-я луна. Во главе 27-тысячного войска для нападения на Силла были посланы: военачальники передовых войск Камитукэ-но Кими Вакако и Пасипито-но Мурази Опопута; военачальники срединных войск Косэ-но Камусаки-но Оми Воса и Мива-но Кими Нэмаро; военачальники замыкающих войск Апэ-но Пикэта-но Оми Пирабу и Опоякэ-но Оми Каматука... 8-я луна, 27-й день. Корабли Ямато... вступили в сражение с кораблями великой страны Тан. [Корабли] Ямато не выдержали и отступили. [Корабли] великой Тан выровняли свои ряды, готовые к обороне... 8-я луна, 28-й день. Военачальники Ямато и ван Пэкче не оценили обстановки... [Военачальники] Тан выслали справа и слева свои корабли и окружили [корабли Ямато]. Наши войска быстро потерпели поражение. Многие попадали в воду и утонули... Ван Пэкче Пхунджан вместе с несколькими людьми погрузился на корабль и сбежал в Когурё... 9-я луна, 7-й день. Крепость Чую в Пэкче была завоевана [войсками] Тан. Люди этой страны говорили друг другу: [Крепость] Чую пала. Сделать ничего нельзя. Имени Пэкче больше не существует”» (Н., Св. XXVIII).

Непредвзятый ум при должном проникновении в тексты японских хроник непременно должен заметить одну их бесспорную особенность: очень много внимания уделяется речам и ритуалам, а также любовным похождениям государей, и почти никогда ничего не сообщается конкретно о ходе сражений; в тех редких случаях, когда подробности все же приводятся, они чаще всего нелепы и вздорны. Отчасти это объяснимо тем, думается, что авторы не имели нужной информации, да и людьми были не военными; но больше, как кажется, этот изъян сам по себе объясняет причины многовековых неудач в завоеваниях двором Ямато окрестных земель. И какая может быть речь о покорении стран Кореи!

 

11. Могучие укротители японских владык

До сих пор мы касались генеалогических корней и дел царей. Обратим внимание и на других выдающихся персонажей древнеяпонской истории, которые не менее, а часто и более правителей влияли на судьбы страны. Таковыми долго были опооми, которых в хрониках называют главными министрами. Но вплоть до реформ Тайка это были главы совета вождей – института, наличие которого говорит о том, что Ямато было союзом племен, а не государством в строгом смысле слова.

Многоплеменной состав Ямато означал сосуществование на тесной территории разных клановых владений, быстро растущих в числе по мере консолидации и захвата новых земель. Д. А. Суровень приводит такие данные, оговорившись, что «точное число древних знатных родов (кланов) неизвестно». Названо 19 кланов при Дзимму (на рубеже III–IV вв.), 144 клана при Когэне (1-я четверть IV в.), 204 клана включает родословие «Кодзики» и 111 – «Нихонги», из которых лишь 35 родственны царскому дому, то есть признавались очень древними. Все знатные роды делились на: 1) прямых родичей правителя Ямато (кобэцу); 2) аборигенного, но не «царского» происхождения (симбэцу); 3) иноземного происхождения (бамбэцу), т. е. торайдзин, переселенцев из Кореи и Китая, влившихся в правящий класс 58.

Среди кланов различались потомки «Богов Неба» – явно завоеватели, хотя не все среди них могли занять царский трон; потомки «Богов Земли» – побежденные кланы туземных вождей, которые вошли в состав знати; наконец, были кланы выходцев из-за моря, коим удалось доказать свой высокий статус, выдав себя за потомков ванов стран Кореи, которые, в свою очередь, часто выводили свои фамилии из правителей стран Китая.

Управитель угодий в Сики Куро-пая. Это – один из двух братьев-вождей племени цутикумо, предавший соплеменников и брата, перейдя на сторону Дзимму, за что был вознагражден: получил во владение «угодья Сики». Его клан успешно поставлял девиц в жены правителям, так что почти все из восьми «правивших после Дзимму» государей описаны породненными с Куро-пая 59, что дало разветвленное потомство.

С другой стороны, в роду десятого правителя, Мимаки-Судзина, тоже был предок-цутикумо, но не покорившийся и убитый захватчиками. Это Нагасунэ-бико. По логике мифического повествования, у Судзина были причины ненавидеть Куро-пая и его род, и это, я полагаю, могло бы лучше всего объяснить разразившуюся смуту, в которой Судзин одержал верх, захватил местность Сики и основал там свою «столицу». Клан Куро-пая он, видимо, истребил, ибо далее тот в хрониках не фигурирует. В распре могли быть и «корейские мотивы», ведь кореянки были в родословных и у «восьми правителей» (после первого, Дзимму), и у Судзина.

Загадочно, в мифической тьме времен, по крайней мере, первых двадцати правителей Ямато, переплелись линии Куро-пая и Такэути-но сукунэ.

Долгожитель Такэути-но сукунэ. Такэути-но сукунэ (иногда – Такэноути-но сукунэ; в «Кодзики» – Такэсиути-но сукунэ) – царедворец, военачальник, опооми, исполнитель ритуалов; начинал в IV в. при Кэйко, служил Сэйму, правящей чете Тюая–Дзингу, их сыну государю Одзину и даже его сыну Нинтоку (К., Св. III. С. 179). Словом, сей славный герой жил неправдоподобно долго, а посему его происхождение сильно запутано.

Пикопутуоси-но макото-но микото, один из сыновей Когэна, «...взял в жены Ямаситакагэбимэ, младшую сестру Удупико, предка куни-но миятуко в Ки, и рожденное у них дитя – Такэсиути-но сукунэ» (К., Св. II. С. 50). В «Нихонги» дело происходит позже, при царе Кэйко, и не так. Кэйко отправился было в Ки-но куни – совершить там обряды богов Земли и Неба, но по гаданию вышло, что «будет неблагоприятно». Тогда он послал за себя Януси-осиво-такэво-кокоро-но микото. Тот прибыл в местность Аби, в селение Касипара, совершил обряды и «прожил там девять лет, взял в жены Кагэ-пимэ, дочь Уди-пико, дальнего предка Ки-но атапи, и родился у них Такэути-но сукунэ» (Н., Св. VII).

Естественно, доверять ни той, ни другой хронике и в этом случае нельзя. Уду-пико – сподвижник Дзимму, а Когэн, чей сын был отцом героя (по версии «Кодзики»), – восьмой правитель. Невероятна и версия «Нихонги»: Кэйко – 14-й правитель! Но обе хроники ведут происхождение Такэути по женской линии от ама. По официальной хронологии, Дзимму правил в 660-581 гг. до н. э. Эта датировка совершенно нереальна. Еще недавно ученые допускали другую: 35 г. до н. э. – 1 г. н. э. Но и тогда от Дзимму до Кэйко (конец III в. н. э.) – без малого три века. Взяв современные хронологические данные, получим такой ориентир: «эпоха Дзимму» – середина III – начало IV в. н. э., а время последующих восьми правителей умещается в 316-324 гг., когда соратники и отпрыски Дзимму воевали друг с другом за власть. Время же Кэйко – примерно 337-345 гг. Есть и иной расчет, удревненный, но он противоречит датам правлений Судзина (324-331) и Суйнина (332-337). Впрочем, история двадцати пяти первых царей Ямато – сплошная путаница.

Итак, от брака принца-жреца Такэви-токоро (современника Кэйко) и Кагэ-пимэ, дочери Уду-пико (современника Дзимму), родился могучий Такэути-но сукунэ (Н., Св. VI). По хроникам, это он добыл первые сведения о «восточных варварах» эмиси, когда царь Кэйко послал его «установить черты местности во всех землях к северу и к востоку и узнать о положении людей ста родов». Не далее как через полтора года Такэути возвратился и доложил: «Среди поселений в восточной стороне есть страна Пидаками-но куни. И мужчины, и женщины в этой стране завязывают волосы в прическу в виде молота, тела украшают узором, и все весьма воинственны. Их всех называют эмиси. Страна их плодородна и велика. Надо на них напасть» (Н., Св. VII).

Среди детей Такэути (их было девять, семеро – сыновья) есть «...Сога-но исикапа-но сукунэ. Предок оми Сога...» (К., Св. II. С. 50). Такэути-но сукунэ, историзм которого более чем сомнителен, интересен в разборе генеалогических и матримониальных линий при дворе: он, потомок ама, выглядит персонифицированной связью от «управителя угодий в Сики», цутикумо Куро-пая, создавшего прецедент влияния на государей через брачные дела, – к первым узурпаторам из клана Сога.

 Царь Кэйко называется третьим сыном Суйнина, а у Кэйко было то ли два, то ли три сына, среди которых – знаменитый Ямато-такэру. После Кэйко правил его брат Сэйму, у него детей не было, и после него трон достался Тюаю – сыну Ямато-такэру (Н., Св. VIII). У Тюая супругой-государыней (главной женой) была Дзингу, и их правление напоминает архаическую форму пико-пимэ: женщина-шаманка ведает волей божеств, передает ее мужу, а он с их (ее) санкции управляет. Но налицо важное изменение традиции пико-пимэ: между государем-супругом и шаманкой-супругой впервые возникает посредник – шаман-мужчина. Им был тот же Такэути-но сукунэ. Сообщается: «Эта государыня... бывала одержима божеством. Поэтому, когда государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо, он заиграл на священной цитре кото, а его великий министр Такэсиути-но сукунэ, находясь в «песчаном дворике», испрашивал волеизъявления богов. (К., Св. II. С. 80).

Такое новшество должно было соответствовать изменениям социальных отношений, отразившихся в религиозно-ритуальных функциях. Ведь, по хроникам, при Судзине и его сыне Суйнине (реально – намного позже) произошло отстранение жриц (женщин) от культов при дворе и замена их священниками-мужчинами. Исследователи усматривают в этом эволюцию родового общества к раннегосударственному, классовому.

Не покушаясь на такую концепцию, замечу, что составители хроник многое видели сквозь призму современных им новых форм культуры, импортированных торайдзин. Такэути называют «главным министром» (опооми), но он еще советник и военачальник при царе, вернее, его жене, а также жрец и воспитатель наследника. И, как подозревают, любовник Дзингу, соучастник ее заговора, убийства ею супруга и... отец Одзина.

И все же самое главное в истории клана Такэути то, что он дал мощный «ствол» как минимум с тремя разветвлениями – Кацураги, Хэгури и Сога, реально правивших кланов, которые, сменяя друг друга, все теснее опутывали царский трон.

Клан Кацураги. Как уже сказано, знатные кланы, группировавшиеся вокруг престола, стремились упрочить свое влияние через устройство браков царей Ямато с женщинами из своей среды. Так пошло еще с Дзимму. После свержения Судзином Куро-пая родством через невест «повязал» царей клан Кацураги (Кадураки, Кадзураги).

Главой-основателем клана назван Кадзураги-но Нагаэ-но Соцу-хико (др.-яп. Кадураки-но Нагаэ-но Соту-бико). Корнями род тоже уходит к «восьми правителям» – к Когэну (восьмому). Когэн состоял в браке с Икагаси-комэ (неглавной женой) из рода Ходзуми-но оми (Подуми), в котором был предком Умасимади – сын Нигипаяпи, по «Кодзики» и «Нихонги» – божества, высадившегося в Ямато задолго до прихода туда Дзимму, и Томи-бимэ – дочери Нагасунэ-бико из племени цутикумо. То есть клан Подуми – это ветвь рода Нагасунэ. У Когэна и Икагаси-комэ родился Пикопутуоси-но Макото-но микото. Он взял в жены Ямаситакагэбимэ, младшую сестру Уду-пико, названного «предком Ки-но куни-но мияцуко», племени ама. У них родился, как сказано, Такэути-но сукунэ. А один из сыновей Такэути – Кадзураги-но Нагаэ-но Соцу-хико, отец первой жены царя Нинтоку. Клан Кацураги контролировал власть в Ямато сравнительно недолго – с 418 до 456 г. 60.

Здесь выделю нечто важное. Сын Когэна, упомянутый Пикопутуоси-но Макото, взял в жены сестру Опотаби – предка мурадзи (высший ранг знати) клана Вопари, которую звали Такатинабимэ и которая происходила из местности Кадураки (К., Св. II. С. 49). Еще (читай выше) он же взял в жены Ямаситакагэбимэ, младшую сестру ама Удупико. Вот от этого брака, по «Кодзики», родился Такэсиути, а от него проистек род Сога (К., Св. II. С. 50). Так два видных в нашей ревизии клана переплетены с не менее видным третьим.

Но это еще не всё из самого важного. В «Нихонги», там, где излагается сошествие на Кюсю «божественного внука» Ниниги, есть рассказ о его браке с Коно-пана-но сакуя-пимэ; она родила ему трех сыновей. Два знамениты – «Отрок морской удачи» Ходэри, т. е. хаято, и «Отрок горной удачи» Хоори (По-но ори), он же Пикопоподэми – дед Дзимму, айноид. Третий остался неизвестным, но он – «сын, который родился вслед, зовется По-но акари-но микото. Это первопредок мурази в Вопари» (Н., Св. II), опять же племени ама. Показательный момент! Миф о браке Ниниги с Коно-пана утверждает единство трех племен, позднее ставших основой яматодзин, – хаято, ама и айноидов, причем странным образом информация о первопредке ама максимально приглушена.

Выстраивается ряд красноречивых данных. 1) древнее упоминание имени Кадураки. 2) тесное родство трех кланов – Кадураки, Такэути и Сога – и между собой, и с народом ама (клан Вопари плюс линия Уду-пико). При этом Сога считались ответвлением Кадураки (Н. Св. XXII. Комм., примеч. 148). Наконец, 3) в хрониках замалчивается, а когда упоминаются еще не ассимилированные группы, принижается роль народа ама в Ямато, хотя она была если не ведущей, то исключительно важной. Но если учесть, что хроники составлялись уже в новой ситуации, когда потомки ама среди знати царства оказались носителями старых, отживающих и ставших неугодными традиций, то тогда понятнее. Что, однако, непонятно, так это беспомощность и неубедительность летописных данных при трактовках «корейских корней» японских государей.

Клан Сога и Сётоку Тайси. В 552 г. правитель Сонмён (Сон) страны Пэкче послал государю Ямато Киммэи буддистские изображения и сутры. Тотчас вспыхнули страсти по поводу новой религии. По «Нихонги», на «презентации» идола царь Киммэи «заплясал от радости», произнес восторженную речь, однако закончил ее осторожно: «Но Мы сами решить не можем» (Н., Св. Св. XIX), – штрих, показывающий подлинные прерогативы «повелителей». В 587 г. распри по поводу буддизма максимально усиливаются. Сога-но Умако, опооми царя Бидацу, при участии Умаяда-но мико (позже – «принц-регент» Сётоку Тайси) убивает принца крови Ананобэ и лидера антибуддистов Мононобэ-но Мория. Так начинается господство Сога. Это была доселе невиданная и неприкрытая узурпация царской власти главой клана, Умако, и особенно его сыном Эмиси и внуком Ирукой. В 592 г. клан устроил убийство царя Сусюна, в 593 г. Сётоку Тайси стал регентом при Суйко, которую Сога-но Эмиси посадил на трон. Суйко была сестрой Сусюна и племянницей Умако, а принц Умаяда, в свою очередь, приходился ей племянником.

Образ Сётоку Тайси получил в японской и международной историографии самые превосходные характеристики просветителя, реформатора и даже борца с узурпаторами Сога, хотя последнее просто смешно. Он прославлен как буддийский «апостол» и культуртрегер Ямато. Не касаясь прогрессизма 61, отмечу, что Умаяда был плотью от плоти Сога и их подельником – безжалостным и циничным. Будучи и по мужской, и по женской линии членом клана, Сётоку происходил из торайдзин; отмечено стремление в поздних японских источниках «скрыть корейские корни принца» 62. Если это учесть, то, при самом рьяном участии принца в перекройке Ямато по лекалам континентальной Поднебесной, его роль просветителя и реформатора выглядит весьма двусмысленной.

Происхождение Сётоку Тайси таково. Царь Ёмэй (Татибана-но Тоёпи-но Опокими, младший брат царя Бидацу, правивший после него), взял в жены Опогитаси-пимэ, дочь Сога-но Инамэ (дед Эмиси), а затем и свою сестру Пасипито-но Ананобэ, которая и родила Упэ-но Мия-но Умаято-но Тоётомими-но микото (Сётоку Тайси). У отца Сётоку, Ёмэя, отцом был царь Киммэи, а матерью – Китаси-пимэ, тоже дочь Сога-но Инамэ. Итак, Сётоку относился к клану Сога по отцу и матери, там и там через женские линии – дочерей Инамэ (К., Св. III. C. 212-215; Н., Св. XXI). При этом рожден он был в результате инцеста, обычного в среде знати Ямато.

У всех Сога, включая Сётоку Тайси, были корыстные причины проповедовать и продвигать буддизм. Клан рвался к власти и хотел сделать так, чтобы эта власть была признана законной. Будучи торайдзин, хотя и породненными с местной знатью, Сога в своем стремлении наталкивались на коренное препятствие. Внедрение буддизма, а с ним и китайских канонов престолонаследования это препятствие должно было устранить.

Такова известная версия подоплеки, крывшейся за борьбой клана. Но, как мне кажется, если бы Сога-но Эмиси с сыном Умако и их соучастник Умаяда захватили трон обычным путем, как не раз делалось до них, не покушаясь на традиции Ямато, им это могло пройти. Они же упрямо и яростно внедряли ненавистный большинству населения и знати буддизм. И к тому же запутались в интригах. Сога-но Эмиси рассчитывал посадить на трон сына, а наследный принц Умаяда – сын недавнего царя Ёмэя – видел на троне себя. Но он явно переоценил свои силы в стремлении к власти, – затронул интересы и смешал планы глав клана. За это он, видимо, и поплатился. Он слишком рано умер, и есть версия о том, что его отравили 63. Ирука, сын Сога-но Эмиси, проигрывал наследному принцу в шансах на престол, что и могло вылиться в приговор Умаяде. Назначение же Сётоку Тайси регентом при Суйко выглядит как лицемерный компромисс. После его смерти отец и сын Сога (дед, Умако, уже умер) открыто и нагло убили его сына, тоже потенциального наследника.

 

12. Мистификация «единой династии»

Переводчик и комментатор японских хроник А. Н. Мещеряков, описывая ситуацию в царстве Ямато во время написания «Кодзики», отмечает, что в тот период возвращалась и даже оправдывалась «более ранняя система управления, когда один из влиятельных родов является поставщиком жен для правителя, сыновья которых становятся “императорами”, но действия которых в значительной степени контролируются их дядьями по материнской линии (так называемый авункулат; в VI-VII вв. такую роль играл род Сога)» 64.

По формальной традиции «единой династии рода императоров» на троне сменяли друг друга, мирно или немирно, что не так уж и важно, – как правило, отпрыски по женской линии близких ко двору кланов, занятых тем, что поставляли женщин в монаршие постели. И каждая смена клана-поставщика вполне могла вести к смене династии!

Почему цари Ямато с таким роковым постоянством попадали в матримониальную зависимость от череды кланов, столь связанных между собой, что оставляют впечатление подлинной единой властвующей («теневой») династии?

Считается, что в Ямато с его особым родовым укладом верховная власть на протяжении всей истории принадлежала одному роду – «императорскому» (подробнее о нем чуть позже), который, как ни странно, не был в числе могущественных. Чтобы удержать власть, «императорский род» должен был объединяться с тем или иным самым или одним из самых сильных кланов. А сильные кланы тоже враждовали между собой.

После Судзина и Суйнина союзным правящему дому стал клан Кацураги. Но в середине V в. после ожесточенной борьбы власть захватил, уничтожив соперников, принц, ставший царем Юряку. Власть Кацураги пала, ибо клан оказался врагом узурпатора.

Место Кадураки занял клан Пэгури (Хэгури), помогавший Юряку. Его глава по имени Матори в качестве опооми был влиятельнейшим лицом Ямато при Юряку (456-490), Сэйнэе (490-495), Кэндзо (495-498) и Нинкэне (498-504), при двух последних стал фактически лидером союза Ямато. Впрочем, долго правил лишь первый царь, Юряку.

После падения клана Пэгури ненадолго, до 539 г., царской опорой стали воинские кланы Опотомо и Мононобэ; первый объединял потомков хаято и «великих Кумэ» со времен Восточного похода Дзимму, второй происходил от покоренных тогда же цутикумо 65. Но они тоже враждовали между собой, и при Киммэи утвердился клан Мононобэ. А со второй половины VI в. возвысившийся клан Сога оттеснил клан Мононобэ (уничтожив его почти полностью) и жреческий клан Накатоми.

Спустя почти век, в 645 г., по итогам переворота Тайка, когда был свергнут и истреблен дом Сога, к реальной власти пришли Пудипара (Фудзивара) – ветвь рода жрецов Накатоми, прежде известная как Каматари. Этот клан полностью и окончательно захватил прерогативы царей (именуемых уже императорами) и в такой функции продержался дольше всех. Он правил почти 500 лет, до войны родов Тайра и Минамото.

Но даже сёгунам сделать страну единым государством не удавалось, и до революции Мэйдзи (1858-1912 гг.) в «великую империю» Дай-Нихон не входили такие исторические области, как Хоккайдо, острова Рюкю и Цусима, – они были вассальными княжествами «императорского двора», а номинально единая Япония состояла из уделов даймё.

Историк А. Н. Ланьков пишет: «Уже ранние императоры фактически были марионетками в руках своих канцлеров, а с XII в. возникла система наследственных главнокомандующих (сёгунов), к которым реально и перешла верховная власть в стране. Именно династии сёгунов – Минамото (1192-1333), Асикага (1338-1573) и, наконец, Токугава (1603-1868) и играли в Японии роль “обычных”, сменяемых династий».

Как раз это я и имею в виду, с той лишь поправкой, что «династии» эти складывались задолго до сёгунов, со времени «первоимператора» Дзимму. Но названный автор неправ, утверждая: «Сёгуна можно было свергнуть, заставить отречься от престола, разгромить в бою. Император был выше этого. Император жил в своем роскошном дворце, которого многие монархи не покидали ни разу за всю жизнь, он был окружен максимальным комфортом, но при этом обычно не имел никакого отношения к реальной политике» 66. Эта распространенная романтическая версия неприкасаемой персоны императора не подтверждается реальными событиями и даже записями в официальных хрониках.

Среди царей Ямато-Нихон в хрониках немало описанных павшими от рук «реальных правителей» или в ходе междоусобиц, и не только в свирепую пору власти Сога, но и раньше, и позже. Известны и принуждения к отречению от трона богоподобных «владык», и непочтительное обращение с ними. Их чтили как «небесных правителей» и «священных особ», когда это отвечало интересам правящих клик, а в иных случаях не церемонились ни с ними, ни с их отпрысками, которых часто убивали и сами цари-отцы.

После смерти Одзина в 414 г. должен был править его сын Уди, но он умер при странных обстоятельствах, царем стал другой сын – Нинтоку. В 456 г. малолетний принц Маёва зарубил царя Анко за то, что тот захватил трон, убив его отца. В 592 г. клан Сога организовал убийство царя Сусюна и двух принцев крови. При перевороте Тайка, в 645 г., отстраняют от трона Когёку, царем ставят ее брата Котоку, а престолонаследником назначают участника заговора, принца Наканооэ. В 672 г. (смута года Дзинсин) правил царь Кобун, сидевший в Оми, но в междоусобицах сотен кланов его дядя (будущий царь Тэмму) сверг Кобуна и занял трон. В 697 г. новая распря закончилась казнью сына Тэмму. В 757 г. назрел заговор против царицы Кокэн. Ее преемник Дзюннин (758-762 гг.) добился отречения Кокэн, но был свергнут, сослан на о-в Авадзи и умер или был убит. В 785 г. брат царя Камму принц Савара, устроив в борьбе за власть несколько заговоров, был изгнан на дальний остров и тоже убит. В 809 г. царя Хэйдзё сверг его младший брат Сага. В 884 г. был свергнут царь Ёдзэй. В 1156 г. отрекшийся от трона Сутоку решил вернуться во власть, но проиграл и был сослан на о-в Сикоку. В 1185 г. во время морской битвы между кланами Тайра и Минамото погиб малолетний царь Антоку. И т. д...

 

13. Призрачный феномен «царского рода»

В исторических описаниях часто фигурирует царский род Сумэраги. Боюсь ошибиться, но рискну допустить, что такого клана вообще не было, а появился этот фантом даже не при «написании правильной истории», а много позже издания хроник, когда в Ямато строилось китаизированное «государство Ritsuryo» («основанное на законах») и наводился нужный порядок в безнадежно запутанных генеалогиях знати.

Химерическая «единая династия» императоров должна была иметь своего «носителя» –  несменяемый род правителей, наследующих власть строго по вертикали. Но, как уже показано, этого не было: наследование шло по женской линии, а поставщиками жен царям были сменявшие друг друга кланы. Так что любое занятие трона в Утицукуни кем-то из «внешнего куни», равно как и смена клана, поставляющего жен царю, подрывают идею «единой династии». Я уже выяснял, что смысл слова «тэнсон», вопреки утвердившемуся мнению, – не племя и даже не род (клан, «дом»), а мифический потомок Аматэрасу, ее «божественный внук» Ниниги; этот титул затем был перенесен на его потомков. А племени тэнсон не существовало так же, как и прочих «японских племен». В прямой связи с этим я предполагаю, что не было и императорского рода Сумэраги.

И вот почему. Появление этого родового имени – странная загадка, которой, казалось бы, не должно быть. Ведь если был такой царский род – упоминания о нем в хрониках представляются обязательными и частыми. Ничего подобного! И все мои попытки через поисковые системы Интернета обнаружить исток сведений о клане Сумэраги оказались тщетными. В некоторых статьях и рефератах, со ссылкой на энциклопедические издания, и в них самих, термин Сумэраги упоминается, но трактуется неоднозначно – то как название клана, то как титул правителей Ямато, что далеко не одно и то же.

Но в «Кодзики» и «Нихонги» я не смог обнаружить слово «Сумэраги» ни в текстах, ни в комментариях. И это – главная улика: обе хроники самым подробным образом излагают предысторию правителей Ямато, выводя их генеалогию из «богов Неба», – а «Сумэраги», род прямых потомков этих богов,  не фигурирует.

Правда, единственное упоминание о нем есть в словаре К. А. Попова, переводчика и комментатора, к правовым документам VII в., – «Конституции Тайси» и «Манифесту Тайка»: «Сумэраги, род японских правителей» 67. Значит, К. А. Попов, а до него выдающийся японовед Н. И. Конрад извлекли данные об этом клане из более поздних источников. О чем это может говорить? В своды вошли все устные и письменные сведения по генеалогиям правителей и знати за обозримый прошлый период. Но если клан Сумэраги не фигурирует в них, то на чем основано утверждение о нем? И если более ранние «Конституция Тайси» (604 г.) и «Манифест Тайка» (646 г.) содержат данные о Сумэраги, то почему их нет в летописях VIII в.?

К. А. Попов, изучив, переведя и прокомментировав эти два произведения VII в., отметил такие опорные моменты. Во-первых, «в династийной хронике царей Ямато – "Нихон сёки" ("Анналы Японии"), созданной японскими придворными историографами VIII в. с целью утверждения и возвеличения царей Ямато по примеру китайских императоров.., было возведено начало якобы непрерывной династии Ямато к VII в. до н. э., когда, по их описаниям, в 660 г. до н. э. на японский престол вступил "император Дзимму"». Во-вторых, пишет он: «К началу VII в. крупными родами были Сога, Кацураги, Хэгури, Мононобэ, Накатоми и Отомо» – клан Сумэраги при этом не упоминает. В-третьих, вместо него он несколько раз применяет словосочетание «царский род», который, «чтобы удержаться у власти, объединялся то с одним, то с другим из наиболее крупных родов» из числа им перечисленных. В-четвертых, применительно к 645 г. автор употребил конструкцию «новые правители Ямато (из царского рода и Накатоми)», опять избегнув названия «Сумэраги». И наконец, он пишет, что оригинал «Конституции Тайси» не сохранился, но она  и «Манифест Тайка» приведены в «Нихонги» 68.

Итак, К. А. Попов называет династию Ямато «якобы непрерывной», избегает писать «род Сумэраги» (к слову, как и отечественные комментаторы «Кодзики» и «Нихонги»), сообщает, что оригиналы «Конституции Тайси» и «Манифеста Тайка» неизвестны, а известные тексты – более поздние. И мы не знаем, насколько поздние; как я уже отмечал, «Кодзики» и «Нихонги» известны только в средневековых версиях. Комментарии кажутся излишними, но я не склонен к окончательным выводам и считаю вопрос открытым.

Как бы ни было, вместо «единой императорской династии» мы видим череду захватов трона, более-менее мирно или с пролитием крови, а троновладельцами в «Стране Восьми Островов» бывали выходцы из разных кланов, чье происхождение можно с успехом вести из «варварских племен» Кюсю или Ямато, из Кореи, а при желании и из Китая. Но задачей составителей «правильной истории» было – протянуть восходящую непрерывную линию, и потому они вынуждены были создавать родство «по вертикали» там, где его не было.

Так в хрониках были выстроены в преемственную череду враждующие современники, на деле – князьки отдельных земель (и не только Ямато-Утицукуни), «восемь правителей» между Дзимму и Судзином; в другом случае, с Тюаем и Дзингу, в эту вертикаль вписали правителей Кюсю, возможно, имевших уделы и на юго-западе Хонсю, но правивших определенно не в Кинаи. Есть множество других, косвенных улик, разрушающих иллюзию «единой династии царского рода Сумэраги».

Сосуществование конкретных княжеств (вождеств) с Ямато, а также и роль их лидеров в собирании государства Нихон – неразработанная тема, в которую было бы полезно углубиться. Упомяну в этой связи эпизод, относящийся к Апуми-но куни (с VIII в. – провинция Оми). Земля сия прилегала к озеру Бива, достигая черты, которую определяла гора Миморо – рубеж Ямато и Идумо. Апуми не входило в Утицукуни, это была «пограничная область», за которой простирались земли, до VII в. «двором» не контролируемые. А дело было на столетие ранее.

По «Нихонги», в начале VI в. в Ямато со смертью государя Во-патусэ-но вака-садзаки-но сумэра-микото (Бурэцу), у которого не было детей, оборвалась линия потомков царя Нинтоку, правившего на стыке IV-V вв. После Бурэцу правил Воподо – Кэйтай (510-534 гг.), «потомок в пятом колене государя Помуда» (Одзина). В комментариях отмечено: «хронология “Нихон сёки” в правление Кэйтая не отличается надежностью» и «обычно “Нихон сёки” и “Кодзики” приводят более развернутую родословную государей».

Далее узнаём: мать Кэйтая, Пурупимэ, была потомком царя Суйнина в седьмом колене. Принц Пикоуси (отец Кэйтая) сосватал ее, отправив «из своего загородного дома в Миво» посыльного к ее семье «в Саканави, что в Микуни». Миво – у озера Бива, а Саканави, Микуни – намного западнее, у выхода к Японскому морю. То есть отец Кэйтая «сидел» в Апуми, а мать происходила из Идумо. И вот – предыстория воцарения Кэйтая. Когда умер бездетный Бурэцу, при дворе было решено пригласить на трон принца Яматопико из «провинции Тамба» (Танипа-но куни), будто бы потомка царя Тюая в пятом колене, – «послать воинов с оружием для охраны его паланкина», что говорит об опасности путешествий по якобы подвластным землям. Но принц «заметил приближающихся воинов и в страхе скрылся. Он убежал в горы, и никто не знал, где он».

Почему потомок «царского рода» бежит от кортежа из царского двора? После бегства этого кандидата в цари выбор пал на принца Воподо. Но и он тоже, сообщает хроника, был насторожен, даже напуган, когда к нему явилась свита с лестным предложением, и лишь прибыв ко двору, с радостью убедился, что не обманут (Н., Св. XVI, XVII).

Не внушают доверия упоминаемые в свитке персонажи как потомки знаменитых царей в разных коленах. Важнее представляется происхождение Кэйтая из Апуми. Много позже эта земля фигурирует как «столица» кратковременного царя Кобуна и очаг войны 672 г. («смута года Дзинсин»). По описанию, ни Апуми, ни прилегающие к Утицукуни Ига и Исэ даже в VII в. не подвластны «центру», почему захватчик трона, будущий царь Тэмму, и ищет опору у эмиси «восточных земель» (Н., Св. XXVII). Из Апуми правил не только Кобун, но и его отец Тэнти (см. М. Кн. I. Комм., п. 7, 16; Кн. II. Комм., п. 148), а история «переноса» им столицы (Н., Св. XXVII) может быть выдумкой хронистов. Факт тот, что будущий царь Тэмму, брат Тэнти и дядя Кобуна, принадлежал ко двору Утицукуни, ненавидевшему «двор» внешней области Апуми, соседствовавшей с землями «диких эмиси». Скорее всего, хронисты весьма нескладно «реконструировали» войну двух княжеств (или «царств») – Ямато и Апуми, изобразив ее как борьбу внутри «царского рода» за трон Ямато. Здесь уместно предположение об отдельной – от «единой императорской» – династии правителей Апуми по меньшей мере с VI в., от Кэйтая.

Видимо, Ямато с III-IV до VII-VIII вв. представлял собой шаткий союз Утицукуни – подвластных «царскому роду» или «двору Ямато» земель в Кинаи, на равнине Нара и близ нее – с другими княжествами, которые либо союз поддерживали, либо нет, или на время из него выходили, если когда-либо входили. Вот почему консолидационные процессы на трех островах шли так долго и отнюдь не «по восходящей».

Вообще, цари Ямато были очень рано отстранены от власти, довольствовались ролями марионеток и «символов нации», «священных особ», а борьба за престол шла между фаворитами из «союзных родов»: от Куро-Пая через Такэути-но сукунэ к Кадураки, Пэгури, Накатоми, Мононобэ, Сога, наконец, к Пудипара. И при этом «теневую династию» родственных или не родственных, близких или разных по происхождению кланов проследить легче, нежели якобы «единую династию» номинальных государей.

Исследователи японской истории не случайно указывают на весьма позднее сложение «царского культа» великой богини Аматэрасу и цикла мифов о ней и ее потомках (тэнсон/тэнно) с акцентом на императоров как «явленных божеств» и на «единую императорскую династию». Ведь государство в Кинаи сформировалось только после реформ Тайка, да и то не полностью и не в самом строгом смысле слова. А в предыдущий период межплеменной союз Ямато никак не мог быть монархическим государством. На это указывает ряд очевидных и безошибочных признаков: отсутствие армии, денег, но главное – неимение строгого порядка наследования и наличие межплеменного совета во главе с опооми, коих задним числом возвели в «главные министры», и наконец, ранг «императора» – опокими (большой вождь), т. е. что-то вроде великого князя.

И, как было повсюду на этой стадии, опокими не наследовал трон, а избирался межплеменным советом знати. Но в позднем Ямато, которое было знакомо составителям хроник, при межэтнических, межплеменных и прочих противоречиях и полигамии царей с обильным их потомством, – трон чаще брался силой, чем замещался по решению совета, а узурпация утверждалась задним числом, «по факту де-юре», окружением победителя с участием победивших, – кто уцелел, конечно. Это и был межплеменной совет.

При внедрении реформ Тайка и позже, при организации официального летописания, все эти силовые воцарения надлежало скрыть. Но сами летописцы еще не определились в таких принципиальных вопросах, как, например: каким должно быть «правильное престолонаследие» – по линии матери, отца или от старшего брата к младшему, как надо описать утверждение наследника или захватчика трона... Отсюда путаница, разночтения и несуразности, которые удивляют, а порой восхищают нас в хрониках.

Как бы то ни было, но в такой ситуации избранные на трон или захватившие его никак не могли признаваться богоравными, неприкосновенными монархами, представителями Неба на земле, как установилось в Китае. Частые и странные случаи смены «монархов», прямо описанные их свержения, убийства их или их наследников, союзы «царского рода» с другими кланами, – всё указывает на то, что «императоры» были лишь «первыми среди равных» – глав других родов, а Ямато не было единственным княжеством на островах, существовали и другие, порой не уступавшие ему в силе.

Какое отношение это имеет к религиозному культу? Чтобы правитель стал монархом китайского типа, он должен получить «мандат Неба» и быть обожествлен. Но в Ямато у каждого племени были свои божества; единый культ лишь предстояло создать. Такие попытки, по хроникам, делал и Дзимму, и Судзин, и Суйнин. Но реально единый культ синто – наряду и в острой борьбе с буддизмом – начали внедрять лишь после переворота Тайка на базе традиционного ками-но мити (протосинто). А высшая власть могла даваться с согласия совета племенных глав – либо захватываться силой. Что и происходило.

Понятно, что это не был «мандат Неба». Неизбежен вывод о том, что появление «императорского рода» потомков небесных божеств во главе с великой Аматэрасу и «единой императорской династии», правящей от имени пантеона «богов Неба и Земли», – всё это инновации, введенные при трансформации союза Ямато, каким он был после Судзина, в китаизированное государство Нихон с учетом островной специфики.

Противоречивый цивилизационный прогресс стоил массы насилия и крови и стал возможен лишь как вынужденный компромисс двух враждебных сил, – «почвенников» и «западников», условно говоря, т. е. приверженцев традиций, включая ками-но мити, – и адептов буддизма китайского типа в сочетании с конфуцианством. Вопреки «Кодзики» и «Нихонги», в которых изложен миф о великой богине Аматэрасу и ее внуке Ниниги (пресловутый тэнсон), в более консервативных источниках того и более позднего времени называются то Аматэру мужского пола, то Пируми или Пиру-пимэ женского, то безличное божество света хи-но ками, и все они на Аматэрасу совсем не похожи, что и указывает на состояние религии, резко отличающееся от того, что описано в хрониках.

*   *   *

В прямой форме обоснование «единой императорской династии» и «гомогенной расы» японцев можно обнаружить и оценить в книге Накамуры Кооя (издана на русском языке в 1938 г.). «Императорский Дом и японский народ свято чтят свою прародительницу Аматэрасу-Оомиками, писал академический автор. – ...Божественным заветом было положено основание Японской империи на принципе, по которому Тэнноо, Небесный Император, представитель неизменной и единой Императорской династии, будет царствовать и управлять страной до тех пор, пока будут существовать небо и земля».

Базовый тезис этого труда – «кровное единство»: «Жители Японии, подданные Императора, в течение многих столетий беспрерывно и без вмешательства извне населяли архипелаг. В силу этого семьи их тесно слились и смешались между собой, образовав расу, поражающую своими особенностями. ...Императорская фамилия стояла в самом центре этого национального процесса общей ассимиляции, а поэтому можно сказать, что Императорская кровь течет в жилах всех японцев, которые, таким образом, имеют родство друг с другом и происходят от одного предка. Этим общим предком, вернее, прародительницей, является Аматэрасу-Оомиками» 69.

При столь экстравагантной трактовке нации, с одной стороны, как единой семьи, а с другой, как уникально чистой расы, какие могут быть сомнения в непрерывной императорской линии и даже в допустимости или недопустимости инцеста? Вплоть до окончания Второй мировой войны эти схоластические анахронизмы, имеющие очень малое отношение к реальной истории страны и науке вообще, считались в Японии непререкаемыми научными истинами и преподавались повсюду, от начальных школ до вузов и академий, на них опирались официальные исторические теории. Инакомыслящие или сомневающиеся подвергались жестокому остракизму вплоть до суда и отстранения от службы 70. Вот почему приходится разбираться – и почему так сложно, если это когда-то удастся, – разобраться в хаосе фабрикаций и мифов, в котором вязнет и прежняя, и современная наука и который доселе заслоняет достоверные этноисторические события.

 

ИСТОЧНИКИ

1. К. – Кодзики: Записи о деяниях древности.

2. М. – «Манъёсю» (“Собрание мириад листьев”) в 3-х томах.

3. Н. – «Нихонсёки» («Нихонги»).

4. СС. – Самкук Саги. Исторические записи трех государств. Кн. 1-50.

Ссылки на эти четыре источника даются в тексте в круглых скобках.

 

СНОСКИ

1. Титулы царей и их «тронные» (посмертные) имена стали вводиться только в VIII в., при написании хроник; позже, в эпоху Хэйан, систему монарших имен совершенствовали; но во времена, описанные в «Кодзики» и «Нихонги», их не было. У царей Ямато, кроме детского имени, было тронное табуированное имя (имина), оно оглашалось после смерти. Называть царя по имени избегали – соблюдался древний запрет, известный и у айнов. Цари именовались как «дочь Ямато» и «сын Ямато, что правит великой страной восьми островов», а в записях их обозначали как «небесный повелитель, правивший из дворца такого-то» с уточнением местности его «столицы». Сходная формула обычна в айнских преданиях при упоминании вождей. После смерти царям давали длинное японское имя и китайское имя из двух иероглифов (китайские имена стали присваивать с периода Хэйан).

2. Xiang Ah. Japanese.

3. Ермакова Л. М. «Нихон сёки» – культурный полицентризм и выбор культуры. // Н., Св. I. Введение, часть I.

4. Xiang Ah. Japanese... Император Акихито взошел на трон в 1989 г.

5. Wontack Hong. Paekche of Korea and the origin of Yamato Japan.

7. Diamond Jared. Japanese Roots: Just who are the Japanese? Where did they come from, and when?

8. Wontack Hong. Paekche of Korea...

9. Ланьков А. Н. Два источника и две составные части корейского национализма.

10. Люди этой корпорации из племени ама «осуществляли устную передачу сакральной информации, также являясь, вероятно, исполнителями и некоторых других жреческих функций». Женщины рода Хиэда участвовали в обрядах синто, а предком рода была «одна из ярчайших представительниц шаманского комплекса синтоизма» богиня Амэ-но Удзумэ – та, что устроила экстатическую пляску перед гротом, в который скрылась богиня Аматэрасу (К., III, Предисловие, с. 164).

11. Иванов А. Ю. Роль Кореи в формировании духовной культуры Японии.

12. Toshio Akima. The origins of the Grand Shrine of Ise and the cult of the Sun Goddess Amaterasu Omikami.

13. Подр. см. Косарев В. Д. «Изначальные»: ранний этногенез на Японских островах (по древнейшим письменным памятникам). // Известия ИНБП, № 13. Южно-Сахалинк, 2009; его же. «Изначальные»: складывание древнеяпонского государства как полиэтнический процесс. // Вестник Сахалинского музея, № 17. Южно-Сахалинск, 2010.

14. Иванов А. Ю. Роль Кореи в формировании духовной культуры Японии ... со ссылкой: Конрад Н. В. Избранные труды: История. М., 1974. С. 35.

15. Мещеряков А. Н. Предисловие. // К. Т. III. С. 165-166.

16. Л. М. Ермакова. «Нихон сёки» – культурный полицентризм...

17. The Kojiki translated by Basil Hall Chamberlain [1919]. Introduction.

18. Хирата Ацутанэ (1776-1843) – идеолог японского национального учения Kokugaku, исследователь, писатель и религиозный мыслитель. Сторонник существования исконной японской письменности. Одна из его главных работ на эту тему: Atsutane Hirata. Kanna hifumiden. 1811-1819.

19. Предполагается, что во время «переворота Тайка» Сога-но Эмиси, осажденный в замке, сжег старинные книги и покончил с собой.

20. Эта проблема также связана с гипотетическим существованием докитайской письменности на Японских островах; см. Косарев В. Д. Ками ё-но модзи – за и против: Обзорно-критическая версия. // Известия ИНБП, № 14. Южно-Сахалинск, 2010.

21. Л. М. Ермакова. Предисловие. // К., Св. II. С. 12.

22. Ермакова Л. М. Очерк истории складывания и записи японских мифов.

23. Xiang Ah. Japanese.

24. Конрад Н. И. Лекции по истории Японии (1936/1937 уч. год.).

25. Суровень Д. А. Японо-корейские и японо-китайские отношения и внешняя политика государства Ямато в конце 50-х – 70-е годы V века.

26. Ермакова Л. М. «Нихон сёки» – культурный полицентризм...

28. Конрад Н. И. Лекции по истории Японии. Ч. 29.

29. Matsumae Takeshi. Origin and Growth of the Worship of Amaterasu.

30. Hanihara Kazuro. Emishi, Ezo and Ainu: An anthropological perspective.

31. См. Кондратенко А. П., Прокофьев М. М. Проблемы этнической антропологии, археологии и этнографии айнов. Часть II. Айны, тунгусо-маньчжуры и тончи: Археолого-этнографические параллели. Южно-Сахалинск, 1989. С. 14-15.

32. Diamond J. Japanese Roots...

33. Keally Charles T. Prehistoric Archaeological Periods in Japan. 2009.

34. Diamond J. Japanese Roots...

35. Toyohiro Nishimoto. The Jomon Culture; Keally Charles T. Prehistoric Archaeological Periods in Japan. Второй автор даже сдвигает начало эпохи яёи, относимое к 300 г. до н. э., до 500 л. до н. э., хотя в то время на островах процветала культура дзёмон.

36. Zhimin An. Effect of prehistoric cultures of the Lower Yangtze River on Ancient Japan; Xiang Ah. The Huns.

37. Hanihara Kazuro. The origin of the Japanese in relation to other ethnic groups in East Asia.

38. Wontack Hong. Paekche of Korea...

39. Трубникова Н. Н. Переселенцы с материка в Японии V–VI вв. и их верования. Имеется в виду генеалогический свод «Синсэн сёдзироку», датируемый 815 г.

40. Мещеряков А. Н. Герои, творцы и хранители японской старины.

41. Попов И. А. Древние фудоки. // Комментарий.

42. Трубникова Н. Н. Переселенцы с материка в Японии...

43. Суровень Д. А. Развитие Японии в конце IV – начале V вв.

44. Паншина Е. В. Местные традиции и китайские хроники.

45. Говоров Ю. А. История стран Азии и Африки в средние века.

46. Иванов А. Ю. Роль Кореи в формировании...; Попов И. А. Древние фудоки. // Комментарий.

47. Hanihara Kazuro. Estimation of the number of early migrants to Japan: A simulative study.

48.  Трубникова Н. Н. Переселенцы с материка в Японии...

49. Иванов А. Ю. Роль Кореи в формировании...

50. Трубникова Н. Н. Почитание «Трех Сокровищ» в Ямато VII в.

51. Таких складов со временем стало три; при царе Юряку (456-479 гг.) заведующим всеми тремя стал Сога-но Мати, лидер клана Сога, а непосредственным хранителем «большой сокровищницы» – глава рода Хата (Пата) китайского (или корейского) происхождения.

52. Древние исторические сочинения, будто бы существовавшие в Пэкче и Силле в I тысячелетии н. э., не сохранились не только до нас; они не дошли и до Ким Бусика, автора «Исторических записей трех государств» в XII в. Представляется спорным само существование корейских хроник в эту эпоху. «Цитаты» из них в «Нихонги», полагаю, лишь укрепляют сомнения на этот счет.

53. Суровень Д. А. Корейский поход Окинага-тараси-химэ (правительницы Дзингу).

56. Wontack Hong. Paekche of Korea...

57. Исследователь происхождения манъёганы Джон Бентли со ссылкой на другого автора, Кристофера Сили (Christopher Seeley), приводит диалог о происхождении каны, имевший место, видимо, в XIII в., между советником двора Yoshimitsu Aso Yokotemu и неким «профессором». Профессор сказал: «Нет документов, сохранившихся до нас, ранее эпохи императрицы Дзингу, и поэтому нет ничего, что можно было бы изучить. В правление императора Одзина были направлены послы в Силлу, а ко двору был приглашен ученый, [и он] научил некоторым знакам» (Bentley John R. The origin of man'yogana). Иными словами, до приезда Ванъина грамотных (по-китайски) людей в Ямато не было. Упомянутый свиток – «Цянь цзы вэнь» (по-яп. «Сэндзимон»), «Письмена из тысячи знаков», нечто вроде китайской азбуки, вкратце содержавшей сведения о китайской культуре, от мифологии до классических учений, – относят примерно к VI в. н. э. (Н., Св. X. Комм. Примеч. 32). Ванъин его завести не мог, а китайское письмо, как и принято считать, появилось на островах не ранее VI в.

58. Суровень Д. А. К вопросу о сущности варварского общества и государства на примере Древней Японии (конец III-V в.).

59. Подр. см.: Суровень Д. А. Проблема периода "восьми правителей" и развитие государства Ямато в царствование Мимаки (государя Судзина); Косарев В. Д. «Изначальные»: складывание древнеяпонского государства как полиэтнический процесс.

60. Суровень Д. А. Политическая борьба в государстве Ямато и его внешнеполитические связи в 10-е – 20-е годы V века.

61. См. об этом: Косарев В. Д. Ками ё-но модзи: за и против.

62. Иванов А. Ю. Роль Кореи...

63. Кожевников В. В. Феномен «онрё» в японской истории: Постановка проблемы.

64. Мещеряков А. Предисловие. // Кодзики, Св. III. С. 159-160.

65. Попов К. А. Законодательные акты средневековой Японии; Конрад Н. И. Лекции по истории Японии. 

66. Ланьков А. Н. Япония: император как жрец.

69. Накамура Кооя. История Японии.

70. «...В 1942 г. известнейший исследователь японской истории и культуры Цуда Сокити... был привлечен к судебной ответственности за публично высказанные им сомнения относительно того, до какой степени отражает “Нихон сёки” исторические реалии» (Мещеряков А. Н. «Нихон сёки»: историческая мысль и культурный контекст).

--------------------------------------------------------------

Эта статья еще не опубликована. Полный аппарат сносок будет дан в ее «бумажной» версии.