В. Д. КОСАРЕВ

Символ – язык – знак – письмо

С обращением к проблеме гипотетической письменности айнов

Явление письменности, включая ее возникновение, развитие и функционирование, в антропологическом смысле наиболее характерным и принципиальным образом выявляет специфическую сущность человека. При этом среди важнейших постулатов антропологии следует назвать положение о символической функции культуры. На него опираются фундаментальные теории, объясняющие возникновение речи, изобразительного (и всякого другого) искусства и, наконец, зарождение письменности. Поэтому очень важны углубленные исследования того, как развивались эти информационно-коммуникационные феномены во времени и пространстве, – не только потому, что они в целом характеризуют основы культурной эволюции, но и чтобы конкретно представить, когда, по каким причинам, для чего и каким образом возникла письменность.

1. Краткое обоснование

Наиболее удобный и краткий способ рассмотрения такой динамики станет доступным, если мы определимся по той части, что в основании всей психической и духовно-культурной активности гоминид, обусловившей их очеловеченье, лежит символ. Без символов были бы невозможны ни логические операции, ни образное, ни абстрактное мышление, ни, следовательно, появление человеческого сознания и развитие языка. Язык – средство коммуникации через систему символов, продуцируемых фонетически. Иными словами, это способ передачи информации символическим звукорядом. По мере развития первобытного изобразительного искусства, которое само есть символотворчество, – с превращением символов в начертательные знаки формируется новая информационно-коммуникативная система – протописьмо. Стало быть, если вкратце, речь должна идти о том, как символ стал знаком.

В этой обширной научной проблеме, на «входе» в которую маячит загадка рождения символизма, а на «выходе» – вся совокупность письменной информации, определяющей современный уровень нашего развития, – узловыми вопросами выступают возраст и обстоятельства появления фонетического языка. Единства научных взглядов здесь нет. Что касается возраста, научные суждения на этот счет колеблются в диапазоне от стадии ближайших предшественников человека (Australopithecine) и до эпохи появления человека современного типа (Homo sapiens, как минимум, Homo sapiens neanderthaliensis). Возникновение фонетической речи объясняется то первичными социальными потребностями ранних гоминид, когда они стали отличаться от таковых у предковых общественных животных, а то задачами весьма высокого людского развития. Соответственно, заключение о том, что превращение символа в знак начиналось очень рано, представляется очевидным, однако весьма неясно, когда появился язык и как возникли прототипы письма или предшествующие им знаковые системы.

Таким образом, рассмотрение вопроса о том, как символ стал знаком, вынуждает хотя бы бегло заглянуть в начало начал человеческой культуры. Это целесообразно еще и потому, что в сфере, общей для антропологии, культурологии и лингвистики, действуют некоторые руководящие концепции, при внимательном рассмотрении вызывающие сомнения. Все менее соответствует накопленным знаниям ведущая теория, выстраивающая письменные системы в схему преемственности через распространение из истока где-то в античном Средиземноморье; она не отвечает на вопрос, что было ранее протописьменности Библоса, финикийского алфавита, крито-микенских силлабариев, раннешумерской клинописи и древнеегипетских иероглифов. А ряд данных заставляет искать истоки письмен не в античных цивилизациях, а в культуре палеолита.

Кроме того, в последние десятилетия были деформированы понятия «письменность» («письмо»), появились серьезные разночтения, отдельные авторы под этими дефинициями подразумевают существенно разные явления. К примеру, А. Ю. Акулов в статье о письменности айнов (к которой я позже обращусь) со ссылкой на лингвиста А. М. Певнова утверждает: «Согласно определению, абсолютно любая письменность фиксирует именно звуки речи. Система графических знаков, которая не передает звучание, письменностью не является». В развитие этого утверждения он определяет письменность как «систему графических знаков, фиксирующих именно звуки речи» 1.

Возможно, у автора есть профессиональные резоны для вышеизложенного вывода. Однако нельзя игнорировать другие трактовки письменности. К тому же с позиций социально-культурной антропологии и исторической культурологии данное определение неприемлемо, что я далее попытаюсь показать. Собственно говоря, если исследовать явление от его истоков, прослеживая ряд этапов с древности, то мы увидим, как сложно обозначить грань, после которой утверждение А. Ю. Акулова можно признать верным. Не следует выпускать из виду и то, что созданию письма, каким его представляет этот автор, предшествовала протяженная эволюция символизма и знаковых систем, в том числе тех, которые можно определить как репертуар понятийных знаков. В общем, до ясности и четких критериев в этой области далеко. Но характерно, например, что когда безоговорочно объявляется письменностью лишь то, что передает звук, это создает ощутимые проблемы в практической работе по дешифровке древних текстов. Как отметил один из специалистов, соответствующий метод «разработан для языков с письменностью фонематического типа, что не всегда характерно для некоторых исторических систем письма»; в частности, сужается область его применения 2.

2. Вначале был символ

Общеизвестно определение человека как Homo symbolicus. Это предполагает, что символическое мышление и символическое поведение – достояние исключительно людское. Конечно, в отношении символического мышления все зависит от того, ЧТО понимается под мышлением, и я не стану углубляться в эту область. Символическое же поведение присуще, порой в весьма сложных формах, и эволюционно предшествующим нам существам. Подчас это не только так называемые ритуальные действия (позы, жесты, мимика, демонстративные движения, обряды типа «танцев», «пения», «игр», «поединков» и т. д.), но и изготовление артефактов. Описано парадоксальное поведение птиц – шалашников, обитающих на Новой Гвинее и севере Австралии. Их действия в брачный период целиком подпадают под понятие художественного творчества, ибо включают употребление красок, в том числе с помощью изготовленных птицами кистей, составление затейливых композиций из листьев, лепестков, гальки при возведении и украшении своеобразного «семейного храма». Это оригинально устроенное гнездо в виде шалаша самец сооружает, чтобы привлечь и покорить самку, а затем брачная пара обновляет его экстерьер и интерьер, чтобы показать птенцам 3. Здесь налицо, я бы сказал, эстетически изощренное символическое поведение.

Возможно, это исключительный случай. Другое поразительное «исключение из правил» выявлено в Африке у бонобо – карликовых шимпанзе. «…Члены одного сообщества, разбиваясь на группки, оставляют друг другу настоящие послания в виде символов: воткнутых в землю палок, положенных на тропу веток, ориентированных в нужном направлении листьев растений. Благодаря таким меткам сородичи могут определять направление движения впереди идущей группы. Эти метки чаще встречаются на развилках или в местах, где невозможно оставить следы на земле, – при переходе через ручей, в заболоченном месте и т. д. Так поступили бы и люди в подобных ситуациях» 4.

Думается, подобных исключений очень много, но символизм животных очень слабо изучен, а известная этологам информация редко используется антропологами. Играет роль и нежелание вносить коренные поправки в теоретические основы. По этому поводу есть не лишенное иронии высказывание: «Некоторые весьма прославленные философы пытаются приписать исключительность только человеческим существам, но люди, изучающие поведение животных, напоминают этим философам, что не следует пренебрегать процессами эволюции и забывать о ней» 5.

Вот еще пара исключений – они замечательны тем, что разрушают устоявшиеся представления. Это довольно давно выявленная практика захоронения трупов у горилл и орангутанов 6, а также ритуальные действия африканских слонов с останками сородичей, с их черепами и бивнями 7. Такие примеры заодно показывают поразительную живучесть научных догм. Многочисленные лекции, монографии и учебники до сих пор внушают, что захоронения усопших начал практиковать только человек, притом лишь «готовый» Homo sapiens. Между тем подробно описаны и обсуждены находки ритуальных погребений не только у неандертальцев, но и у архантропов 8. Даже в новомодных спорах о том, является ли Homo neanderthaliensis «старшим братом» сапиенсу-кроманьонцу и составляют ли они один вид, – повторяются давно опровергнутые аргументы о том, что первому, в отличие от второго, не были присущи искусство и религиозные представления.

Но, как констатирует американская исследовательница Н. Яблонски, «с годами многие эволюционные “рубиконы”, которые представлялись ученым и философам отличающими людей от их ближайших сородичей, – способность изготовлять и использовать орудия, промышлять живую добычу, использовать речь и обладать самосознанием – все были перейдены иными взглядами. На их место пришло понимание того, что, помимо курса нашей недавней эволюции, мы развили более детально разработанное выражение многих поведенческих черт, общих у нас с другими биологическими видами» 9.

Это касается не только самой символической деятельности, но и абстрагирования и логического мышления в целом, которые сформировались на дочеловеческом уровне, о чем науке известно по крайней мере с первой половины ХХ века. Философ А. Г. Спиркин писал: «Возникшее и развившееся в ходе эволюции животных взаимодействие органов чувств способствовало развитию способности организма отражать объекты в форме восприятия, т. е. в форме синтеза отдельных признаков, в форме целостного образа предмета». Любая деятельность животного (в том числе рассудочная), «связанная с пространственным соединением предметов между собой, представляет собой практическую форму проявления синтеза, который всегда и неизбежно предполагает процесс анализа» 10. Бесспорно, синтезу предшествует анализ, эти два процесса и составляют суть логического мышления, абстрагирования и символизации. Да, символизм гоминид значительно более сложен и своеобразен – прежде всего из-за неизмеримо усложнившейся социальной жизни раннепервобытных людей по сравнению  приматами-предшественниками. Другая грань своеобразия, – сопряженность символизации с трудом, орудийными технологиями, производством. В отличие от приматов, чья орудийная деятельность примитивна, эпизодична и скорее необязательна, чем необходима, у человека с начальной стадии она выдвинулась на первый план. Третья, но не последняя по значимости особенность состоит в освоении людьми усложненной системы символов через звуковую речь. Следует назвать и сакрально-мистическую, религиозную или – выражаясь крайне осторожно о ранних стадиях антропогенеза – «неутилитарную» роль символов. Но, хотя это лишь «в-четвертых», надо учитывать, что сия «тонкая материя» пронизывала и технологическую деятельность, и промыслы, и социальное бытие, и речевое общение гоминид.

3. …Потом была речь

Вне символов невозможна была бы коммуникация животных вообще и, в частности, не мог бы возникнуть человеческий язык. Язык гоминид превратил сумму уже имеющихся символов в фонетическую знаковую систему. Однако есть данные, позволяющие допустить, что звуковая речь, хотя и весьма примитивная, – тоже не монополия человека. Этот вопрос десятилетиями дебатировался применительно к шимпанзе и гориллам, а недавно ученые выявили у западноафриканских мартышек (низших приматов!) не только слова – конкретные наборы звуков, соотносимые с определенными объектами, но и рудименты синтаксических конструкций 11.

С появлением человеческого языка мышление, развивающееся социальное общение, в частности, задачи научения новых поколений различным аспектам культуры и прочие нужды жизнеобеспечения породили новые системы знаков – материальных, выраженных в артефактах. Уточню, что речь идет об их связи с фонетическим языком. Судя по всему, последний – ровесник ранних гоминид (начиная с австралопитековых) и, таким образом, зародился вместе с человеческим мышлением. Подобные представления все более пробивают дорогу сквозь преграды устаревших положений о «немом» питекантропе и «не обладавшем развитой речью» неандертальце. Зоны Брока и Вернике, указывающие на развитие центров головного мозга, ответственных за речь, обнаружены в черепе KNM-ER 1470 – хабилиса, который, по сути, еще австралопитек 12. По всем известным данным получается, что владение фонетическим языком – признак если не самых первых прямоходящих гоминид, то творцов древнейших, еще доолдувайских орудий; мозг на этой стадии был уже человеческим, причем соответствующая его перестройка началась раньше, чем стал нарастать объем 13. Специалисты в области нейроанатомии указывают на признаки праворукости (которой у животных нет) австралопитековых, связанной со специализацией мозговых полушарий и управлением речью 14. Уже Homo erectus владел развитой речью, а язык и умственное развитие неандертальца в принципе не отличались от таковых у Homo sapiens sapiens. Таким образом, стадии развития и истоки основных культурных достижений гоминид сдвигаются глубоко в прошлое.

Некоторые авторы предполагают развитие сначала жестового языка, а позже фонетического. Выдвинута гипотеза о создании синтаксиса еще на довербальной стадии. Это звучит убедительно, если допустить синтаксизацию общения на дочеловеческом уровне. Но предположение о существовании у гоминид «дофонетической» речи, напротив, представляется нелогичным. Хотя жестовая система, несомненно, имеет древнейшее происхождение, едва ли у производящих орудия гоминид она могла быть чем-то большим, чем дополнением к звуковой коммуникации. В поисках причин возникновения языка, что само по себе сложнейшая задача, чаще всего – и более или менее согласованно между разными авторами – называются две предпосылки: орудийное производство и социальное общение. Но то и другое выглядит крайне нелепо приз языке жестов. Жестикуляционное общение не могло способствовать прогрессу в орудийном труде; напротив, при занятости рук просто необходимо заменить жестикуляцию, даже если она господствует, звуковым общением, тем более что в животном мире фонетическая коммуникация широко распространена, в том числе у приматов. Соответственно, язык слов нужен был ранним гоминидам и ввиду усложнения социальных задач: жестикуляция неудобна в общении при их коллективном занятии – орудийном производстве, которое требует активного диалога; звуковое же общение не только снимает эту проблему, облегчая коммуникацию, но и, стимулируя комбинирование звуков и их сочетаний и тем увеличивая нагрузку на мозг, усложняя его работу, – активно развивает интеллект. Конечно, эти рассуждения носят предположительный характер, однако как раз в плане предположений и уязвима гипотеза о значительном отставании в формировании речи от хода антропогенеза. Таким образом, считать, что ранние люди не обладали звуковой речью, просто нет логических причин.

Теперь разберемся, чем же исключительным человеческий язык отличается от звуковой коммуникации животных – и отличается ли. «…Речь есть нечто большее, чем соединение звуков. Она представляет собой процесс кодирования мысли в серии регулярных и связанных между собой звуков, и кодирование это происходит в коре головного мозга», – указывает Б. Кэмпбелл 15. Кодирование ведется на основе абстрагирования представлений, анализа и синтеза реальности для выработки адекватной программы поведения, включающей конвенциональную символизацию – применение системы сигналов, понятных тем «посвященным», с кем необходимо общаться.

Вы входите в лес, и в этот момент раздается пронзительный крик сойки или тревожное стрекотанье сорок. Это – условные сигналы, то есть символы, понятные всем обитателям леса, которых птицы оповещают о появлении человека. Вот простейший пример абстракции. Если молодое животное по незнанию сунется к огню и ощутит ожог, если котенок упадет в воду и чудом спасется, – подобные случаи, обогащающие мозг, память, поведение животного, символами не выступают: это не абстракция, а реальность с ее прямым действием на организм и интеллект. Такое же прямое действие происходит, если лесное животное непосредственно столкнется с человеком – источником опасности. Но крик сойки или сороки – не опасность как таковая, а условное обозначение опасности, это –  звуковой сигнал, смысл которого конвенционален. Упрощенно говоря, данный символ есть общепринятый для обитателей леса знак опасности. У животных есть много таких символов, необходимых для общения, в том числе фонетических.

Обычно называют качественным отличием звуковой коммуникации животных от языка людей отсутствие у первых и наличие у вторых артикуляции – членораздельности звуков. Но эта антропоцентристская трактовка связана со свойствами нашего звуковосприятия. Во-первых, если у животных артикуляции нет, должно ли ее отсутствие служить качественным разграничителем двух уровней коммуникации? Во-вторых, не может ли быть так, что мы просто не в состоянии уловить артикуляцию животных или распознать какие-то иные способы организации ими звуковых символов? В-третьих, почему звуковая коммуникация, равноценная языку или близкая к нему, возможна только при артикуляции людского типа? Наконец, артикуляция может быть замещена модуляцией; не сопоставимо ли комбинирование тона и долготы звуков разного тембра с созданием звуковых комплексов, которые мы называем словами и фразами?

Конечно, «языки» животных неизмеримо беднее человеческого. Но и здесь, пользуясь определением Ч. Дарвина, разница количественная, а не качественная. Она объяснима примитивностью общественной жизни «братьев меньших» и, соответственно, куда меньшим количеством требуемых для коммуникации «слов» и «фраз».

Но в сфере звукового общения нас роднит с животными нечто более важное, нежели отсутствие или наличие артикуляции, – и именно символизация. Употребление символов, распространенное на дочеловеческом уровне, в период очеловеченья, при усложнении социальной организации (которая также существовала у предков человека), и особенно в орудийной деятельности, должно была обусловить (и облегчить) разработку более совершенной коммуникационной системы – людской речи. Видимо, ее формирование шло – синхронно гоминизации, через развитие каких-то элементарных основ – по пути превращения первичных, знакомых животным символов в фонетические знаки, – символы все более дробного порядка, в «атомы» обозначения, совокупность и различные комбинации которых чем далее, тем более «накрывали» в представлениях людей все многообразие реальности. В конце концов язык «начинает замещать собой всю доступную познанию действительность и становится опорой всякого представления. Но начинал он свое существование как зов потребности, которая знала лишь саму себя, как призыв к другим существам, сам по себе лишенный всех материальных и интеллектуальных средств. Если язык и стал совокупностью знаков, отвечающий всем возможным значениям, включая и наиболее абстрактные или наиболее воображаемые, тем не менее, он является все же наследником тех значений, которые органически связаны с ситуацией или отдельными вещами» 16. Как нетрудно понять, связанные со всем этим создание слов, выделение частей речи, сложение синтаксиса – были, собственно говоря, делом техники и времени. Параллельно с усложнением форм бытия – и, соответственно, сознания людей – из первичного звукового общения развивался фонетический язык как коммуникативная функция мышления, как его выражение в системе звуковых символов. Но мы пока не знаем, что могут выразить и что выражают сигнализацией животные; мы не знаем, издают ли они в связи с той или иной ситуацией лишь ряд звуков определенной модуляции, создающей интонационную конкретность, и не более того, – или те или иные «речевые отрезки», «фразы», синтаксические конструкции. Мы не знаем также, совещаются ли они, обсуждают ли свершившееся, намечают ли планируемое, обобщают ли опыт и т. д.

Что же касается людей, то их общественное сознание – наиболее общая и объемлющая знаковая форма, основанная не просто на системе организованных звуков, происходящих из конвенциональных сигналов, но на совокупности символов, усвоенных как стереотипы, первокирпичики сформированной в мозгу «второй реальности» – не объективной, а измысленной, сконструированной, притом весьма неадекватно той, что имеет место во внешнем мире. При этом подлинные значения оказались замещенными обозначениями; для человека любая вещь есть то, чем она названа. Но эта «вторая реальность» стала для мыслящих существ абсолютно необходимой по мере того, как инстинктивное поведение все более дополнялось коллективно осмысливаемым и планируемым. По Марксу, «сознание необходимости вступить в сношения с окружающими индивидами является началом осознания того, что человек вообще живет в обществе. Начало это носит столь же животный характер, как и сама общественная жизнь на этой ступени; это – чисто стадное сознание, и человек отличается здесь от барана лишь тем, что сознание заменяет ему инстинкт, или же, что его инстинкт осознан» 17. К современному мышлению гоминиды шли через восприятие образов действительности на дологическом и протологическом уровнях. Видимо, человек выделился из животного мира в первую очередь благодаря тому, что превратил «коллективное бессознательное» (или «диффузное сознание», близкое к высшим животным формам) в «коллективное сознательное». И сделал он это а) в социальной среде; б) в общественном производстве; в) через систему символов, более сложную, чем у других высокоорганизованных существ. Появилась «надындивидуальная форма существования сознания в виде зафиксированного в знаковых системах, передаваемого от поколения к поколению и трансформируемого социального опыта, без приобщения к которому актуализация потенциальной способности человеческих индивидов к сознательным действиям в принципе невозможна» 18.

4. От символотворчества к искусству…

Под первобытным искусством (protoart) я здесь подразумеваю изобразительную деятельность, которая, в отличие от других видов искусства, оставила прямые материальные следы. Protoart, к которому следует причислить любую символическую и «неутилитарную» активность указанного свойства, ответствен, собственно говоря,  за превращение устного фонетического знака – звукового сигнала – в изобразительный знак, материально смоделированный – изваянный или начертанный. Это был крупный шаг к созданию в будущем письменных систем. В общепринятом смысле protoart – это, скорее всего, хотя и весьма ранний, но все же более поздний, чем старт антропогенеза, этап. Но эмбрионы того, что стало искусством, появились, как и устная речь, не позднее человека.

Теоретически это, в свете сказанного о символотворчестве у животных, не вызывает сомнений. С «твердыми свидетельствами» сложнее, но известны «неутилитарные» артефакты возрастом около 2 млн л. и по крайней мере один – еще древнéе, привязанный к австралопитекам. Артефактов же эпохи раннего ашеля (1,6-1,4 млн л. н.), символическое и, мало того, религиозное назначение которых неоспоримо, – найдено множество. В ту эпоху начинается труднообъяснимое выделение из орудийной деятельности производства «неутилитарных изделий» – протоскульптуры, изготовлявшейся обивкой, как и орудия труда. Кроме того, гоминиды очень рано проявляли интерес к тем природным объектам, которые рождали у них неясные – мистические, эстетические или иные, – но не прагматические ассоциации. Встретив такой предмет (lusus naturae, «каприз природы») они приносили его на стоянку, порой издалека. «Коллекционирование» манупортов некоторые специалисты также числят по разряду protoart. Важным направлением изобразительного творчества была доработка манупортов, чтобы приблизить их естественные формы к символическим образам, занимавшим умы гоминид 19.

Таким образом, изначально или весьма рано людям потребовались – в дополнение к поведенческой символизации, распространенной и у животных, – материальные символы. Среди них выделяются своего рода эталоны первобытных стандартов, – так сказать, идеальные орудия, которые, возможно, служили моделями, образцами при обучении орудийному мастерству. Если это так, то такая функция артефакта вполне утилитарна. Но предполагается и другое назначение предметов-символов: исследователи не раз отмечали, что многими из найденных на стоянках олдувая и ашеля каменными изделиями пользоваться по прямому назначению неудобно и производственных функций они, видимо, не выполняли. Кроме того, эти изделия способом обивки доводились до такой степени утонченности, которая вовсе не требуется для практических целей 20. А когда археологи стали находить «рубила» возрастом свыше 1,0-1,5 млн л., все более напоминающие женскую фигуру, и особенно с помеченным так или иначе «знаком лона», – стало ясно, что перед ними предметы культа.

Protoart, включая изготовление «эталонов», был довольно далек от задач эстетики – хотя не исключено, что категория красоты уже тогда занимала умы и питала чувства, судя по неуклонному совершенствованию симметрии орудий и постепенно оттачиваемым формам протоскульптуры. И все же главная предпосылка – усложнение задач символической деятельности. Изображение появилось потому, что объем и сложность накопленной и продолжающей умножаться информации в первобытном обществе уже не поддавались сохранению и усвоению новыми поколениями при помощи прежних средств. Жест, поза, ритуальный танец, даже подробная и доходчивая речь имели ограниченное в пространстве и времени действие. Традиция с трудом передавалась изустно даже на расстояние; еще сложнее было с ее передачей в будущее: информация, сохраняемая лишь по памяти, неизбежно искажается и теряет не только форму, но и смысл. Требовались более надежные и долговременные средства фиксации, что и вызвало к жизни изобразительное искусство, а с ним и изображение «неиконических» рисунков – начертательных знаков.

В сущности, protoart, если учитывать и первичное символотворчество, представлен немалым числом образцов даже в нижнем палеолите. И хотя долгое время большинство из них академической наукой отвергалось или подвергалось сомнению, – тем не менее, уже известны, опубликованы, экспонируются в музеях и занесены в каталоги тысячи артефактов, с древнейших этапов демонстрирующих развертывающийся во времени прогресс изобразительного символотворчества, а также специфику его форм в пространстве. Эти находки показывают, что научные представления о творческих способностях наших отдаленных предков страдают крупными недооценками.

5. …И от знака к тексту

Но, видимо, изображение как символ тоже довольно быстро показало ограниченность своего действия. Натуралистическим изображением, копированием реальности можно сказать многое, но не все, чего требовали культура, эволюция, традиция, нужды практики. Человек сложным путем искал способы дальнейшего совершенствования коммуникации, в том числе «посланий в будущее». При этом, может быть, к абстрагированию его толкала и практическая сложность детального изображения объектов действительности. Упрощенный рисунок, похоже, возник очень рано, может быть, еще до того, как первобытный человек преуспел в искусстве реалистических изображений. Так или иначе, абстрагирование облегчало задачу символизации, через него общество шло к выработке основных конвенциональных знаков своих информационно-коммуникативных систем.

При этом очень важно понять, почему большинство образцов настенного и мобильного искусства верхнего палеолита, мезолита, неолита, первых цивилизаций представляют собой загадочные аллегорические системы, не поддающиеся расшифровке. Все это –  символические комплексы, формировавшиеся чудовищно протяженный период времени.  Любые попытки их трактовать однозначно, через понятия о «стихийном материализме первобытных людей» и «конкретных нуждах общественного производства», приводят к профанации. Множество черт, которые обнаруживает protoart, показывает, что люди каменного века, обладая тем же интеллектуальным аппаратом, что и современные люди, мыслили совершенно иными категориями и преследовали в искусстве радикально иные цели. Палеолитические изображения похожи на попытки не отразить реальность, а выстроить мистические интерпретации и сложные метафоры неведомых нам идей.

Сказанное об упрощении и символизации означает, что натуралистическое изображение и абстрактный символ на протяжении палеолита шли рука об руку и развивались совместно, вступая в комбинации, и при этом, возможно, ни то, ни другое не было ни предшествующим, ни последующим. Представление о том, что первобытное изобразительное искусство постепенно произошло от неких примитивных «царапин» или «каракулей», подвергнуто обоснованной критике. Так, Р. Беднарик отмечает, что среди составляющих protoart трех видов изображений – трехмерных фигуративных (протоскульптуры), двухмерных фигуративных (гравировка и всякое другое плоскостное) и нефигуративных, особенно нефигуративных двухмерных (символических знаков на плоскости) – первое представляет собой наименее, а третье – наиболее сложное дело. Легче всего скопировать объект в его трехмерном виде, т. е. в визуальном подобии. Сложнее трехмерный объект изобразить (и воспринять) в двухмерном плане – такое творчество «включает декодирующий процесс, требующий определенных познающих способностей». Наконец, в нефигуративных, абстрактных работах, там, «где используются высокостилизованные варианты изображения, невозможно узнать сообщаемое без того, чтобы иметь прямой доступ к культурным условностям в данном вопросе» 21. Вот почему причислять символические знаки, даже самые простые, к произвольным, случайным или несущественным «примитивным царапинам» неверно.

На параллельное развитие реалистических изображений и искусства «геометрических знаков» обратил внимание Дж. К. Джекобс: «Сочетание животных и символов появляется в самом древнем искусстве и продолжает существовать... Тогда как художники постоянно стремятся к точному изображению животных, в противоположность этому символы подвержены процессу геометризации». И далее, что важно для дальнейшего рассмотрения темы: «Современные письменные системы и алфавиты происходят, по крайней мере отчасти, от упрощенных изображений предметов… Многочисленные символические геометрические знаки, точки и линии обнаруживаются вместе с лучшими из известных иконических изображений палеолита» 22.

Здесь мы уже подошли ближе к теме происхождения протописьменности. Наряду с «реалистическими» изображениями, которые не так уж и реалистичны, как зачастую утверждается, в верхнем палеолите из предыдущих знаковых систем формируются сложные комбинации, которые очень похожи на прототекст или плотное приближение к нему. Исследователи натыкаются на введение в изобразительную композицию и художественный сюжет условных знаков и их комбинаций. Их не всегда легко распознать, но они многочисленны (См. табл. I). Это рождает ассоциации с более поздними изобразительно-знаковыми композициями, присущими монументальному искусству Древнего Египта, таблицам и печатям Мохенджо-Даро и Хараппы или ритуальным этнографическим предметам, к примеру, тем же икуниси айнов, где в изобразительный контекст встроены «руны», которые, возможно, образуют текст.

6. Звук или смысл?

Письменные системы – это новый уровень конвенционального абстрагирования и символизации через знак, обозначавший сначала понятие или предмет, затем элементы морфологические и, наконец, фонетические. Представляется, что хотя фонетический и морфологический аспекты могли быть слиты, однако смысл, образ заботили составителей древних знаковых систем куда больше, чем звук. И здесь я хотел бы особо подчеркнуть тот факт, что многие (если не все) письменные системы включают широкий репертуар знаков, которые следует признать универсальными в панойкуменном или, по крайней мере, широкорегиональном, так сказать, космополитическом смысле. Это обстоятельство вкупе с потрясающей древностью их происхождения, уходящей в нижний палеолит, вынуждает искать новые объяснения процессу формирования информационно-знаковых комплексов. Скорее всего, многие первоэлементы письменных систем оказались общими в первую очередь не через «диффузию» и заимствования одних народов, племен, социальных групп у других (хотя все это тоже имело место), а в силу общего ментального, иррационального, подсознательного субстрата, что и объясняет их идентичность или феноменальную схожесть независимо от регионального или хронологического факторов (расстояния и времени). Иными словами, здесь культурное вырастало из биопсихического, на базе протосимволики, свойственной древнейшим гоминидам и прегоминидам как социальным животным.

Элементарно ясно, что символ обозначал некое понятие, которое при его начертании воспринималось зрением. Но тому же самому понятию-символу соответствовало звуковое выражение языка. Каким при этом было отношение смысла и звука? Возьмем наиболее упрощенный пример: изображение креста обнаруживается в первобытных артефактах повсеместно, но звучит и, видимо, звучало слово «крест» в разных местах (языках) по-разному. Затем этот знак вошел, кажется, во все системы письма, от древнейших пиктографических и до современных алфавитов, но читаться мог по-разному. Для начала вспомним звучание литеры Х в кириллических алфавитах – и в латинском.

Самое древнее египетское письмо было рисуночным, затем через упрощение рисунков оно было обогащено набором знаков. Пренебрежение к фонетическому аспекту здесь выразилось в том, что иероглифы отображали согласные и игнорировали гласные; существовали также детерминативы – рисуночные знаки, не звучащие, но помогавшие различать смысл абстрактных знаков. Эти архаические неудобства не мешали египтянам передавать рисунками и символами все многообразие существующих знаний и жизни, от математики до поэзии и от сакральных мифов до светских сплетен. О древнеегипетских рельефах, объединяющих изображение и текст, специалисты пишут: «Здесь изображение и письмо тождественны. В дальнейшем пути их расходятся, но все же остаются очень близкими: искусство – это отчасти письмо, а письмо – отчасти искусство. Их союз обусловлен общностью цели – закрепить и сохранить в знаке жизнь». Как уже показано, такой синтез зарождался в палеолите. Сугубо важно и следующее: «Изображение для египтян – это прежде всего знак. Но знак не в нашем понимании – как что-то условное, подсобное, а священный знак-образ, обладающий животворной силой... Но и надпись – тоже знак. Письменность, как и искусство, было частью религии...» 23.

Очевидно, такой принцип, сложившийся изначально, долгое время сохранялся во всех системах письма, имеющих пиктографическую основу, когда до изобретения слоговых и фонетических алфавитов было еще далеко. Это относится и к иероглифике: из того, что тот или иной иероглиф основан на определенно звучащем слове или слоге, еще не следует, как ошибочно трактуется, будто иероглифы передают звуки. По сей день китайскими иероглифами невозможно передавать, скажем, иностранные имена и фамилии (и их пишут алфавитом оригинала), ибо в основе иероглифического знака лежит не звучание, а образ. И хотя эти иероглифы передают звуки и их комбинации, все же они связаны прежде всего со смыслом. Только это сделало возможным приспособить их к японскому языку, однако японские слова, написанные китайскими иероглифами, звучат совершенно иначе, чем на китайском языке. Более того: одни и те же иероглифы на китайском языке и на пекинском диалекте китайского языка тоже озвучиваются по-разному. Широко известно, что когда встречаются китайцы из разных провинций, говорящие, соответственно, на разных диалектах, то, чтобы понять друг друга, они общаются, пальцами чертя в воздухе иероглифы.

При всем при том надо признать, что любой знак любого письма в принципе, конечно же, связан с конкретным звучанием, его «фонетическим одеянием». Ибо каждый из них рождает в восприятии того, кто знает соответствующую символическую систему, то или иное произношение. Но куда существеннее то, что смысл здесь – «константа», а звучание – «переменная», звучание может быть разным, в зависимости от того, как произносится – на языке воспринимающего данный знак – содержащееся в нем понятие.

Поэтому  утверждение, будто письменность непременно передает звуки речи, а всё, что звуки не передает, письменностью не является, надо признать принципиально неверным. Такая концепция подходит лишь к весьма поздним системам письма, причем системам формализованным, утратившим изначально присущую сакральность и прямую связь с биопсихической основой. Не учитывающая генезис, она не годится для рассмотрения архаических систем. C позиций семиотики, фонетические системы письма – это лишь частный случай, относящийся к позднему и краткому периоду эволюции письменности, которому предшествовала неизмеримо более длительная эпоха действия иных принципов. Теоретически существует три класса письменных систем: звуковое письмо (буквенное, слоговое или смешанное), которое, бесспорно, передает звуки; идеографическое (иероглифическое), где знак служит символом понятия, значения, но не звучания; и пиктографическое (рисуночное, картинное), где знаки передают содержание речи, но не отражают ни фонетических, ни грамматических форм. Реально же длительное время функционировали синтезированные системы, вобравшие в себя, скажем, наряду с пиктографией и иероглификой, силлабемы и фонемы. И даже применительно к современным фонетическим алфавитам можем ли мы говорить, например, о звучании таких знаков, как запятая, двоеточие и т. п. служебных символов?

О сути архаической письменности на основе идеографии, которую многие народы сохранили до новейшего времени, определенно высказался несомненный авторитет в этой области Т. В. Гамкрелидзе. Он отмечал: «Считается (очевидно, без достаточных на то оснований), что собственно письменность представлена именно фонографическими системами, тогда как ”идеография” являет собой некоторую предтечу письма в его филогенетическом развитии». На самом деле, пишет этот автор, в архаических системах письма «знаки выражают не звуковую сторону конкретного языка, обозначая отдельные слова, слоги и звуки данного языка, а конкретные понятия или даже целые ситуации, соотносясь непосредственно с “планом содержания языка”. Иными словами, в таких письменных системах “план содержания”.., выражаемый словами и словосочетаниями конкретного языка, отражается непосредственно в письменных знаках, выступающих тем самым в роли единиц, обозначающих наряду со словами и словосочетаниями конкретного языка универсальные понятийные категории различных уровней абстракции. Подобные письменные знаки в идеографических (семасиографических) системах, связанные с определенными понятиями, минуя звуковую оболочку слов конкретных языков, понимаются и соответственно читаются адекватно представителями самых различных языков, обладающих знанием таких письменных знаков, т. е. знанием того, с какими понятиями эти знаки соотносятся. Такое знание “содержания” письменных знаков идеографической системы основывается либо на отождествлении их  “означающих” с объектами реального мира, иконическими отображениями которых они являются, либо на условно принятой связи конкретных “означающих” знаков письменной системы с соответствующими семантическими, понятийными слагаемыми» 24.

7. Рациональный смысл или «категория бессознательного»?

Итак, древний знак письма, созданный на основе первобытной конвенции, возникал на биопсихической основе и был связан прежде всего с понятием, с образом, а потому прочтение текста требовало в первую очередь знания сакральной символики и догматики, а не языка. Этого в большинстве случаев было достаточно, чтобы текст был доступен и читаем, независимо от языка того, кто его написал, и языка того, кто читал. Здесь мы имеем дело с универсальным свойством всех ранних письменностей.

Теперь о другом коренном свойстве. Как известно, hieroglyphoi по-гречески означает «священные письмена». Слово «руна» в ряде языков (древненемецком, готском, древнекельтском, шотландском и др.) связано с понятием «тайна», а проторунические системы лежали в основе всех или большинства последующих письменных систем. Многие понятия, относящиеся к написанию, изображению знаков и их прочтению, пользованию ими, также восходят к магической, оккультной терминологии 25.

Стало быть, можно понять по крайней мере два момента: при создании письменных систем (на основе дописьменных, мнемонических средств или так называемых понятийных знаков) люди руководствовались определенной конвенцией, связанной с символическим абстрагированием. Эта конвенция была сакральной – имела религиозное содержание. Третьим важным моментом надо признать то, что, наряду с характером конвенции, в частности, с сакральным аспектом, ранние письменные системы, в общем смысле, передавали не звук и отнюдь не только разговор, язык, – а информацию, т. е. определенным образом структурированное знание.

Однако что означало в первобытные эпохи «знание»? Это отнюдь не то, что в науке признается достоверной информацией о мире и законах, им управляющих. Древнейшие знания складывались хотя и в рациональной практике, но на основе иррационального, мистического их восприятия и интерпретации. История и философия сводились к религиозной космогонии и мифологии, они заменяли теорию познания, дополнявшуюся основами магии и тотемизма. Тотемизм играл роль донаучной классификации, внося в мироощущение упорядоченность, но эта упорядоченность мало соответствовала подлинному, естественному порядку вещей. Соответственно, protoart, во всех его жанрах и разновидностях, оказывался пронизанным религиозными чувствами, понятиями, мыслями, побуждениями и преследовал оккультные цели, а известные первобытные «галереи» типа испанской Альтамиры, французской Ляско, недавно открытой во Франции пещеры Шове или Каповой пещеры в Приуралье – были религиозными святилищами.

Из того факта, что руны произошли от первобытных знаков, отражающих мировоззрение их создателей и, более того, имели биопсихическую основу, а также из того, что сами руны были священными знаками, – может следовать то, что изначально и вплоть до недавнего времени информационно-коммуникативные знаковые системы, включая пиктографию, иероглифику,  дорунические понятийные и рунические знаки, создавались, во-первых, на дологической и мистической основе и, во-вторых, для фиксации иррационального. Наконец, в основе ранних систем письма могли лежать не только концепции – логические понятия и представления, а и, наряду с ними и ранее их, перцепции – восприятия, ощущения, в общем, продукт «диффузного сознания». А это способно «взорвать» всю теорию происхождения письменности и существенно изменить наши представления как о формировании сознания, так и путях познания.

 Текущий научный подход, применяемый к изучению этих систем, исходит из современных, целиком рациональных понятий и переносит их в те эпохи, в которых подобных понятий не было и не могло быть. Это создает труднопреодолимую преграду между тем, ЧТО видит исследователь, ЧТО перед ним находится и ЧТО оно собой представляет – и тем, КАК он воспринимает видимое и КАК его объясняет. В этой связи красноречиво сообщение исследователя индейских культур Ю. Е. Березкина: «В Андах пропасть между европейской и местной культурами была столь глубокой, что после конкисты образованные индейцы и метисы оказались способны изложить свои взгляды в доступной завоевателям форме лишь в тех случаях, когда их собственное мышление в определенной мере европеизировалось... Но в совсем нетронутом виде древнее индейское мировоззрение вряд ли кто-нибудь сумел передать» 26.

8. Айнское протописьмо: полемика

В отличие от обширных и дольше всего существовавших классов письменных систем – пиктографии и идеографии (иероглифики), – фонографические (силлабические и фонетические) системы – это класс, в котором значения знаков исчерпываются звуковой стороной языка. Но, повторю, распространять особенности этого класса на всю письменность теоретически неверно, а практически бесплодно, что и произошло, на мой взгляд, у А. Ю. Акулова в  упомянутой статье о письменности айнов.

Он почерпнул у лингвиста А. М. Певнова не только спорную дефиницию письменности, которая уже приводилась, но и довольно странный «чисто полевой» метод «отличения письменности от неписьменности». Дословно: «Пусть имеется некий этнос Х, говорящий на некотором языке Х, и пусть в ареале проживания данного этноса имеются некоторые наскальные изображения, относительно которых не ясно, являются ли они письменностью; чтобы выяснить этот вопрос, исследователю нужно попросить нескольких носителей языка Х прочитать эти изображения и записать то, что они будут произносить, если во всех случаях будет получена одинаковая последовательность звуков, сопоставимая с числом графических знаков, то данные изображения являются письменностью».

Однако, по-моему, предложенный метод негоден даже для дешифровки граффити, которые оставляют на скалах нынешние туристы. Всякий, кто работал в поле, знает, что местное население, к какому бы этносу оно ни относилось, «наскальные изображения» или письмена древнее полувека в большинстве случаев не прочитает: они для него – «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», которые ему чаще всего неизвестны, да и неинтересны. К тому же обнаруженные петроглифы не обязательно должны принадлежать местному населению или его предкам – возраст таких артефактов может восходить к раннему средневековью, эпохе бронзы, неолиту, палеолиту.

С другой стороны, полевым исследователям, разыскивающим наскальные рисунки и надписи, чаще всего приходится работать с «носителями языка», не вполне свободно читающими и современные тексты. Ни в одном описании петроглифических артефактов, обстоятельств их открытия и работы с ними, которые мне доводилось читать в Интернете, будь то западноевропейские, македонские, болгарские, североитальянские, кавказские, тибетские, сибирские рисунки или знаки на камнях, – не довелось встретить даже упоминание о попытках исследователей выяснить у местного населения, что это за начертания, кто и когда их оставил, и уж тем более – предложить кому-то из окрестных жителей «прочитать эти изображения». Не ясно ли, что при этом можно получить лишь обрывки легенд и преданий, интересных для этнографа и фольклориста, но не лингвиста.

Так что предложенный метод следует решительно забраковать. Впрочем, А. Ю. Акулов это отчасти и сам признает, и потому предлагает схему, которая бы позволила «уверенно отличать письменность от других систем графического фиксирования информации». И точно, в дальнейшем ее применении автору уверенности не занимать. В его изложении, совокупность знаков является письменностью, если удовлетворяет одновременно двум требованиям – «упорядоченности» и «неритмической повторяемости». Если эти два признака налицо, значит, ответ на вопрос, является ли данная совокупность знаков письменностью, должен быть положительным, а невыполнение хотя бы одного из двух требований достаточно для отрицательного ответа.

Затем А. Ю. Акулов приступает к определению таких «начертательных артефактов», как петроглифы из пещеры Тэмия, петроглифы, найденные на о. Итуруп, табличка из Кибэ и «надпись на маске из Нагано» (См. табл. II). Бросаются в глаза преждевременный вердикт «Петроглифы – это не письменность», вынесенный в подзаголовок, и априорное «надпись на маске из Нагано». Не оттого ли это, что  А. Ю. Акулов выдвинул «априорный метод», в котором позволительны выводы a priori? Но проследим их логику.

Совокупность графических знаков пещеры Тэмия, как и петроглифов о. Итуруп, по мнению этого автора, первому требованию его метода не удовлетворяет. Значит, ни те, ни другие группы знаков – не письменность. Я допускаю, что, возможно, так оно и есть, но все-таки обращаю внимание на то, что данный вывод ничем не обоснован. Кроме того, не вполне ясно, что имеется в виду под «упорядоченностью» знаков и под их «неритмичной повторяемостью». Наконец, вывод о группе знаков как «неписьменности» рождает вопрос: а что же это в таком случае?

Конкретно, из восьми начертательных групп с о. Итуруп, помещенных у А. Ю. Акулова на илл. 2, по крайней мере четыре, на мой взгляд, вполне могут быть текстом. Что же касается петроглифов из пещеры Тэмия (илл. 1), то очень похоже, что это – типичная комбинация символических рисунков и текста. Должен, однако, добавить, что прорисовки с Итурупа представляют собой случайные фрагменты очень плохо сохранившихся гравировок, и на их основании делать столь определенные выводы непродуктивно, да и неправомерно. У «рун» Тэмии другой изъян: они были скопированы весьма «вольно», и мы рассматриваем именно эти вольные зарисовки, а было бы желательным исследовать сам памятник, в натуре.

Много возражений вызывают рассуждения автора вокруг двух других графических групп – на табличке из Кибэ (илл. 3) и на маске из Нагано (илл. 4). По его мнению, обе удовлетворяют выдвинутым им «формальным критериям письменности». Между тем, совершенно очевидно, что ни об упорядоченности, ни о «неритмической повторяемости» на первом из двух артефактов судить невозможно из-за малого количества знаков. Их на обеих сторонах всего 12, причем семь из них – одинаковые, подобные литере H. Может быть, это и есть «упорядоченность»? Или «неритмическая повторяемость»?

Совершенно голословно звучит фраза: «На мой взгляд, обе эти совокупности графических знаков являются не протописьменностью или письменностью ограниченных возможностей, как считают А. П. Кондратенко и М. М. Прокофьев, а вполне формализованной полноценной письменностью». Не обосновано и заявление о том, что не могут быть перспективными попытки интерпретировать значение отдельных графем «с точки зрения их внешнего вида и возможного сходства с петроглифическими знаками». Напротив, очень даже могут. Тем более, что речь идет о знаковых системах одного историко-культурного ареала. Представляется, что именно такого рода сравнительные изыскания от максимально прослеживаемой древности до этнографически известных культур, – едва ли не единственно возможный способ хоть как-то разобраться в проблеме.

Некоторые антропологические заключения Акулова явно неверны. К примеру, он утверждает, что «крест, V-образные символы, две параллельные черты – это всего лишь элементы, которые наиболее просто вырезать на деревянной палочке», а посему икуниси – это просто… «зарисовки с натуры». Три названных вида знаков относятся к древнейшим символам, причем первые два  к религиозным, и уже потому вырезались они на икуниси отнюдь не из-за простоты, да создатели икуниси и не стремились к простоте; напротив, они буквально изощрялись в сложных художественных композициях. Но, как бы ни были эти мастера искусны, – согласитесь, очень странно выглядят их «зарисовки с натуры» реальных объектов, прямо по ходу «зарисовки» превращаемых в непонятные знаки…

Неверно и утверждение о том, будто, в отличие от айнов, в языке нивхов (а также «орочей, ороков и пр.») нет исконных слов для выражения модальности («надо», «должно»), потому что «охотникам и собирателям модальность “надо” ни к чему…». Можно ли представить жизнь человека без такой модальности? Думается, она требовалась охотникам и собирателям с момента гоминизации, а государственность здесь совершенно ни при чем. Не знаю, как у орочей и ороков, но стоит обратиться к русско-нивхскому словарю, чтобы убедиться, что у нивхов означенные модальности есть, и не заимствованные, а свои – выраженные повелительным наклонением и долженствовательной формой глагола 27.

Принципиально неверным я считаю высказывание: «Совершенно не обязательно, что петроглифы, знаки собственности и знаки письменности должны иметь какие-то сходства и общее происхождение. Петроглифы и письменность – это две совершенно разные знаковые системы, которые, строго говоря, могут вообще не пересекаться, иметь совершенно разное происхождение...». Да, петроглиф может быть реалистическим или стилизованным изображением, не содержащим текста. Но прослежено, что петроглифы и письменность (пиктографическая, иероглифическая, силлабическая или фонетическая), а также родовые и племенные знаки собственности (тамги) содержат широкий репертуар не просто случайно схожих, а общих и генетически родственных знаков. Так, тамги казахов, наряду со специфическими начертаниями ряда знаков, включают  все или почти все формы тюркских рун, которые, в свою очередь, обнаруживаются запечатленными среди разного рода петроглифов Центральной Азии, Восточной Сибири, Монголии, Китая. Есть много подтверждений тому, что на базе или с участием разного рода символических рисунков, условных знаков, включая знаки собственности, – и возникала письменность. Представляется, что это типичный путь возникновения ранних письменных систем. Так, с применением пасов (родовых знаков) коми в XIV в. было создано древнепермское письмо. Многие тюркские рунические тексты VII-VIII вв. н. э., обнаруженные в Туве, снабжены именно тамгами, – и явно в качестве подписей, удостоверяющей авторство (см. Табл. III).

Многие спорные вопросы, возникающие по поводу появления конкретного письма у данного народа, по моему убеждению, часто связаны с более общими, теоретическими положениями – с тем, как глубоко в древность может уходить корнями формирование знаковых систем и какой ширины ареал правомерно подвергнуть обзору. Но этот поиск предельно усложнен тем, что в подоснове тех наборов средств, с помощью которых человек с глубокой первобытности стремился отразить свои мысли и чувства, зафиксировать и передать информацию, лежала цельная система единых символов, универсальных и, видимо, изначальных для человеческой культуры.

Хочу, однако, отметить еще одно сомнительное положение А. Ю. Акулова, касающееся айнского языка и соответствующей ему письменности. Он пишет: «В языке айну слоги могут иметь структуру: V, CV, CVC. Для языка с подобной фонотактикой наиболее удобной является алфавитная письменность». Между тем ранее он утверждал, что «тип письменности никак не зависит от генетической принадлежности и грамматического строя языка, так, например, хеттский язык, принадлежащий к индоевропейской семье, имел сигнографическую письменность, а современный вьетнамский  язык использует куонг нгы – алфавитное письмо, разработанное на базе латиницы». Так вот, стоит все-таки разобраться, от чего зависит характер того или иного письма – от особенностей языка этноса или от культурной стадии, на которой обнаруживается у него система письма. Думаю, тип письменности айнов едва ли определялся фонетическим или лексическим строем их языка; но даже если это и так, сложно сказать на сей счет нечто определенное. Известно, что «наиболее неустойчивыми и изменяющимися в процессе развития языка были фонетика и лексика» 28. Но у нас нет никаких указаний на то, каким был язык протоайнов эпохи Дзёмон или даже в постдзёмонское время. Поэтому куда важнее вопрос, в какое время возникло у них письмо, если оно существовало, – в дзёмонское или постдземонское, в условиях полной либо относительной изоляции или под влиянием культурных импульсов с востока или юга. Если это происходило в первобытной изоляции, то появление у айнов фонетического алфавита, минуя стадиально более ранние пиктографические или идеографические системы, кажется маловероятным. Другое дело – последующий период, когда письменность могла появиться у них под воздействием соседей или пришельцев.   

Указывая структуру айнских силлабем, автор не объяснил, почему именно для нее наиболее удобен, как он утверждает, алфавит, т. е. фонетическое письмо. Но если бы было так, как он полагает, то для японского языка алфавит был бы еще удобнее, однако японцы пользуются силлабическими азбуками и китайскими иероглифами. С другой стороны, в айнском, помимо слогов V, CV, CVC, есть и слоги типа VC, а также частые нарушения принципа чередования согласных и гласных, что как будто бы говорит в пользу удобства именно фонетического алфавита. Однако же порядок организации слогов вряд ли существенно влиял на выбор письма – в некоторых древних системах, например, древнетюркского письма, существуют знаки для силлабем не только типа CV, но и типа VC, а также сочетаний из трех звуков типа CVC. Наряду с этим во многих силлабариях есть условные знаки (вирамы) для «гашения» лишних звуков того или иного знака, скажем, на конце слова. По всему этому я не вижу логики в рассуждениях А. Ю. Акулова о зависимости типа письма от слоговой структуры языка.

9. Символика палеолита и истоки письма

В относительно представительном виде графическая символика палеолита выявляется приблизительно со среднего ашеля. Более ранних начертательных знаков обнаружено крайне мало. В Интернете было сообщение о находке в пещере Козарника (Болгария) кости с выгравированными на ней символами; возраст – 1,2-1,4 млн л. 29. В развитом олдувае – нижнем ашеле характерны «неутилитарные» изделия, включая протоскульптуру (яркий пример – «правенеры»), но эти артефакты я не рассматриваю, поскольку веду речь о начертательных, плоскостных знаках. Могу все же отметить, что многие объемные символы (скульптурные артефакты) или их элементы трансформировались в  понятийные знаки, изображаемые на плоскости (Табл. IV).

Существуют различные сводки и таблицы начертательных знаков, включая поздний ашель, мустье и верхний палеолит, в том числе составленные Г. Брейлем и А. Леруа-Гураном; в наше время аналогичными изысканиями занимаются, в частности, Р. Беднарик и Дж. Харрод. В отечественной науке равноценных сводок мне обнаружить не удалось. Я решил не довольствоваться готовыми собраниями и  интерпретациями и, дабы не зависеть от существующих схем, многократно просмотрел доступные мне образцы палеоискусства и составил, пока в основном вчерне, таблицы – общие, раздельно для ашеля-мустье, верхнего палеолита и последующего первобытного времени, а также по культурам дзёмона и неоайнов. Малую часть сводок и выборок я решаюсь представить здесь, а подробные разработки предполагаю разместить на личном сайте (http://kosarev.press.md).

 Я сканировал или перерисовывал всё, что считал знаком (элементарным или составным) либо простой комбинацией знаков. Но такие разграничения надо признать условными. Трудно также провести грань между стилизованным, упрощенным рисунком – и абстрактным символом. Еще больше сложностей встречает работа с пиктограммами и идеограммами. Далее, на  керамике дзёмона и на икуниси айнов, а также, к примеру, на трипольских сосудах, реалистические изображения и знаки «вплетены» в орнамент, из которого вычленить символические «единицы» подчас невозможно.

Полученные результаты – далеко не завершенные – наводят на определенные мысли.

1. Уже в нижнем палеолите человек вводил в употребление совокупность знаков (если не большинство их), которые в неоднократно измененном, но узнаваемом виде дожили до наших дней – вошли в алфавиты европейского типа и азиатские иероглифические, слоговые и фонетические системы. Картина становится совершенно убедительной при привлечении архаических систем пиктографического, идиоматического типа ранних слоговых и фонетических азбук, – по сути, промежуточных между знаковой символикой палеолита и современной письменностью. Таковы, если иметь в виду латинский алфавит, знаки, превратившиеся в литеры C, E, F, H, I, K, L, M, N, O, S, T, U, V, W, X, Y, Z, а также некоторые арабские цифры. Очевидны и прототипы ряда греческих букв – Γ, Λ, Σ, Δ, Ψ, Π и др., а также литер кириллического алфавита (Б, В, Ж, З, И, Ф, Ч, Ш, архаической Щ, представляющей собой лигатуру Ш и Т). Многие знаки палеолита угадываются в слоговых азбуках японцев – катакане и хирогане, в архаическом алфавите манъёгана, а в древнекитайском иероглифическом письме некоторые фигурируют в той же форме, что и в рунических системах Евразии. Конечно, надо учитывать стилизацию, своеобразие дизайна знаков в разных системах. На формирование стиля, порой до неузнаваемости изменявшего знаки, влияли религиозная идеология, эстетические каноны и в не меньшей мере материала, на который наносился текст; типичный пример – клинопись.

2. Я нахожу, что, при несомненном развитии изобразительно-символических и условно-знаковых систем, начиная, как минимум, с мустье, с последовательным расширением их репертуара и происходившими в верхнем палеолите видоизменениями, имела место стойкая преемственность традиции, зарождавшейся, возможно, еще в олдувайской или нижнеашельской эпохах, а после палеолита прошедшей через мезолит и неолит, пронизавшей культурный контекст ранних античных цивилизаций и доживших до периферийных этнографических культур – пусть в видоизмененном, но поддающемся идентификации и реконструкции виде (Табл. V).

Можно предположить, что североевропейские (древнегерманские, древнекельтские) и восточно- и южноевропейские письмена (Среднерусская равнина, Северный Кавказ, Причерноморье, Балканы, Италия, Испания), будучи прямыми наследниками дорунических понятийных знаков или проторун палеолита-мезолита-неолита и эпохи раннего металла, участвовали в сложении раннесредневековых систем в Европе, например, готского письма, а затем кириллических алфавитов. Но считается, что такие рунические системы, как протобулгарская и древневенгерская, к западным и восточноевропейским рунам отношения не имеют, их истоки следует искать на востоке, в древнетюркском мире. Картину сильно запутывает то, что, независимо все руны и другие языческие письменности с наступлением христианской эпохи последовательно и на редкость безжалостно уничтожались, замещаясь алфавитами на основе латиницы, греческого, глаголицы и кириллицы. Подобно этому еще раньше, с расширением Римской империи, такую же аннигилирующую и замещающую роль выполнял по отношению к локальным системам письма латинский алфавит. Несомненно, так же поступали при эллинизации Востока греческие цивилизаторы эпохи Александра Македонского, не исключены подобные же действия еще раньше, в эпоху классической Древней Греции.

Что касается восточной Евразии, то древнетюркские (алтайские, енисейские, орхонские и др.), туранские и тибетские руны имеют несомненно общую основу с такими знаковыми комплексами, как древнекитайское письмо, брахми и некоторые другие. Надо заметить еще, что древнетюркские руны распространились на огромную территорию от Китая, Манчжурии и Алтая до Балкан и Венгрии.

В целом, трудно согласиться с тем, что древнейшие системы письма непременно продвигались из Средиземноморья и ближневосточных центров ранних цивилизаций в Азию, Африку, на запад и север Европы. Думается, процесс был намного сложнее, начинался значительно раньше и имел отнюдь не однонаправленную линейную конфигурацию. Не углубляясь в хронологические аспекты, замечу, что есть немало оснований для существенного удревнения многих ранних систем письма. Некоторые знаки, относимые к айнским письменам, датируются III тыс. до н. э.; известны символы, восходящие к концу раннего или началу среднего дзёмона 30. Между тем древнейший строй китайского письма относят к эпохе Шань (не ранее сер. II тыс. до н. э.). Таким образом, древнеайнское протописьмо вполне может оказаться не моложе древнекитайского, крито-микенского, финикийского письма и египетских иероглифов.

Это согласуется с широкорегиональной картиной появления протописьменностей в Евразии. Хотя большинство известных рунических текстовдревних тюрков и монголов, датируется VI-VII вв. н. э. и позже, есть, однако, образцы архаических рун намного более ранних. Потосинайское письмо и письмо Wadi el-Hol появились в среднем бронзовом веке (2000-1500 гг. до н. э.). Обнаруженные в Трансильвании и на Балканах древние тексты (культура Винча и местонахождение Лепенски Вир под Белградом) восходят к неолиту и даже к его рубежу с мезолитом. Как утверждает болгарский исследователь Vasil Iqov, найденные в Македонии образцы древнего письма датируются бронзовым веком и неолитом, а складывалась эта знаковая система еще в палеолите, 35-50 тыс. л. н. Обнаруженная в Бачо-Киро (Болгария) зигзагообразная гравировка эпохи мустье зримо напоминает соответствующие болгаро-македонские руны 31.

Глубокое местное укоренение (а не привнесение извне) многих систем письма обнаруживается во многих регионах. Так, считается, что брахми, появившийся ранее 500 г. до н. э. и ставший предшественником более 40 современных алфавитов Индии и смежных территорий на севере и востоке, произошел от арамейского или финикийского письма. Однако есть предположение, что он возник на основе местной системы иероглифического типа, существовавшей в долине Инда, в Мохенджо-Даро и Хараппе, за 2-3 тыс. л. до н. э. 32. Эти и другие примеры показывают, что разные рунические системы, применявшиеся в конце античности и в I тыс. н. э., имеют куда более древние прототипы и могут восходить к палеолиту соответствующих регионов. Остается мало оснований для привычных миграционистских или диффузионистских построений с целью объяснить происхождение разных письменных систем и схожесть их знакового репертуара.

3. Генеалогические схемы происхождения письменных систем выводят, по сути, все слоговые и фонетические азбуки из финикийского или так называемого древнесемитского письма (прототип – библское слоговое письмо), а европейские алфавиты – из древнегреческого, иногда включая в эту цепь этрусское; соответственно, предполагается или утверждается, что через арамейскую (выводимую также из финикийской) и проистекшие от арамейской согдийскую и несторианскую письменности появились разные виды тюркского письма Центральной Азии, которые затем были адаптированы для монгольского, маньчжурского и других восточноазиатских языков 33. Но такая теория объясняет эволюцию письма отнюдь не безупречно. В частности, непонятно, на какой основе сложилось знаки библского силлабария. И всегда «за кадром» остается символика палеолита, хотя она содержат исконные начала того, что в дальнейшем стало текстом. Влиянием финикийского и других ближневосточных и средиземноморских систем трудно объяснить присутствие близких к ним знаков в древнекитайском письме эпохи Шань, в котором хорошо прослеживается преемственность со времен местного неолита, а также различимы элементы, появившиеся в палеолите.  Не случайно китайской письменности в вышеописанной схеме места не нашлось, неясно также, откуда взялось древнеиндское протописьмо Мохенджо-Даро и Хараппы, не говоря уже о ронгоронго острова Пасхи и письменностях Нового Света.

4. Достоверно выявляется широкий набор понятийных и/или сакральных знаков, выступающих в ранге изначальных и универсальных символов; они проходят таковыми через праисторию и историю человечества, будучи наполненными, видимо, одним и тем же сакральным смыслом независимо от региона, этнической традиции и лингвистического фактора. Это: спираль, волнистая линия, зигзаг, меандр, крест, включая вписанный в круг, Х-образный крест, свастика и ряд свастикатов; круг, круг с точкой или рядом точек, круг пятен, «запятая», овал, четырехугольные и иных конфигураций рамки, разнообразные «решетки» (тектиформы), ромбы, всевозможные лунные и солярные знаки, углы и треугольники, клавиформы и авиаформы, пунктир, стрелки, «глаза» (в овале, круге, ромбе), древовидные символы, женские Y, V-, W-образные и иные знаки (символы лона), антропоморфные фигурки, часто – с поднятыми руками, как бы в ритуальном танце или молении, а также в сценах охоты и т. д., а также комбинации многих этих элементов.

Кажется очень странным в процессе превращения древних протописьмен в письменные элементы то, что одни и те же знаки в разных системах письма могут передавать разные, часто не родственные звуки. Демонстрация этого феномена в сводке открывает довольно загадочную картину. Так, глобально распространенный символ в виде развернутого на 45о  креста (Х) передавал не только звучания ks в латинице и х в греческом и кириллических алфавитах, но в разных системах и такие звуки, как b, d, g, n, p, t, th, ts. Простой прямой крест (+) мог читаться как a, f, h, n, t, а вписанный в круг либо снабженный некоторыми элементами, – как th, f, kh, z, n и звукосочетания dim/däm. Знаки, известные сегодня как W (или ω) и их перевернутый «двойник» M (зигзаго- и волнообразный), могли передавать не только w и m или родственные для w звуки o, u, v, f, но, в том числе развернутые на 90°, и фонемы d, nč, lt, s, š и sh, p, r, k. Эти и множество других примеров еще раз подтверждают, что в основе письменного знака заложен не звук, а образ и смысл. Примечательно, что все знаки, аналогичные современным W и М, равно как V, U, N и Λ, а также С, S, Z, Σ, генетически восходят к весьма древним сакральным или понятийным символам – зигзагу и волнообразной линии, представляя собой их элементы, разрезанные на отрезки (двухчленные – V и Λ, трехчленные – N и Z, четырехчленные – W, M и Σ) и развернутые вверх, вниз, вправо и влево. При этом все или многие из них встречаются в двух вариантах – волнообразных и зигзагообразных.

Существует мнение о том, что сходные элементы, вошедшие в различные знаковые системы, как выражается А. Ю. Акулов, «крайне примитивны и вполне могут быть изобретены много раз в разных местах». И здесь он прав; так, конечно, могло быть и бывало, но все же, при всей примитивности этих знаков, их слишком много, чтобы все они были выдуманы в разных местах с такой схожестью – и лишь в силу случайности. К тому же не только примитивные, но и весьма сложные, изощренные символы появлялись в нескольких весьма взаимоудаленных регионах.

5. Глубокая древность, открывающаяся при соотнесении знаков палеолита с символическими наборами исторического времени, объясняет широкое распространение некоторых, надо думать, базовых элементов, «протокирпичиков», – иными словами, рассеяние архетипов по множеству территорий Земли. В результате мы видим, к примеру, весьма сходные мотивы орнамента и сакрального «текста» на сосудах дзёмона (Японские острова) – и керамике Триполья (Украина, Пруто-Днестровское междуречье, Румыния). Понятно, что это происходило и тем более начиналось не во времена финикийских торговых мореплаваний или военных походов других цивилизованных народов античности, а значительно ранее, а упомянутые мореплавания и походы «наложились» на этот архаический процесс – и очень сильно запутали картину.

Среди широко распространенных символических изображений, еще не превратившихся в письменные знаки, но красноречиво демонстрирующих такой переход и часто сопровождаемых ими, следует отметить, к примеру, «пляшущих человечков», подобных тем, что обнаружены в пещере Фугоппэ на Хоккайдо. Запечатлевшие ритуальные танцы либо акты моления, либо и то, и другое, они встречаются среди наскальных росписей Северной Европы, Сибири, Центральной Азии, Кавказа, итальянских Альп и т. д. Примечательной чертой всех их выступает изображение на месте головы либо круга, либо креста, либо комбинаций (или элементов) того и другого. Другой широко распространенный космополитический символ – стилизованная лодка с условными фигурками людей, подобная той, что обнаружена опять же в пещере Фугоппэ, а также на восточносибирской эпипалеолитической стоянке Шишкино, среди неолитических изображений в Тассили (Северная Африка), рисунков Древнего Египта и т. д. (Табл. VI).

Чем ближе к историческому времени возраст, тем отчетливее выясняется, что основной репертуар письменных или близких к ним знаков фактически постоянен для множества регионов. Если свести в единую таблицу такие близкие и взаимно чуждые системы, как кипро-минойские и крито-микенские линейные знаки, древнефиникийский и древнеарамейский алфавиты, этрусское письмо, древнегерманские азбуки рун (футарки), тюркские руны, докириллическое слоговое письмо («черты и резы») славян (Русская равнина, Украина, Польша, Прибалтика, Германия) и другие, – мы увидим совпадение вплоть до идентичности большинства элементов. И хотя заимствования и распространение письменных систем на больших пространствах отрицать нельзя, все-таки сплошной преемственностью, миграциями и диффузией такую общность не объяснить.

5. Что касается древнеайнской протописьменности, то она, по мнению некоторых авторов, на примере в первую очередь петроглифов Тэмии, имеет отчетливые черты «континентального влияния», что породило умозаключения о «восточноазиатском происхождении», использовании в пещере китайских иероглифов и даже прямые указания на «орхоно-енисейскую письменность» или связь с «орхоно-тюркскими рунами».

Все эти предположения достаточно логичны, ибо Хонсю и Хоккайдо неоднократно испытывали в прошлом нашествия завоевателей из числа народов, в среде которых были распространены и китайская иероглифика, и тюркское руническое письмо (сюнну, кидани, уйгуры, сушени, чжурчжени, маньчжуры). Однако смущают два обстоятельства. Во-первых, есть основания думать, что начертания в Тэмии, Фугоппэ, других пещерах Хоккайдо, а также петроглифы Итурупа и дзёмонская графика значительно старше тех чужеземных экспансий, которые привлекаются для объяснения этих изображений или текстов. А во-вторых, если мы возьмемся сравнивать знаки Тэмии не с орхонскими рунами и китайскими иероглифами, а со скандинавскими и исландскими футарками, с этрусским или иберским письмом и т. д., – то обнаружится не меньше сходств. Следовательно, в пользу указаний на связь древнеайнских письмен с «орхоно-тюркскими рунами» или китайским письмом говорит только территориальная близость, которой для решения проблемы недостаточно.

10. Круговорот графем в природе: предварительные выводы

1. Теоретически представляется бесспорным, что появление письма, вызванное эволюцией социальных отношений и, в наиболее общем смысле, культуры, – непосредственно связано со звуковой речью.

2. Вместе с тем представление о том, что письменность – это способ фиксации речи, оказывается неверным – упрощенным и «зауженным». Письмо – это система фиксации языка и передачи сообщения, но не обязательно звучания, и не его как такового, а смысла, т. е. мысли и образа. Поэтому вернее было бы определять письменность как системное средство фиксации и передачи социальной информации в пространстве и времени, включая коммуникацию, т. е. информационный обмен в обществе.

3. Надо еще раз подчеркнуть, что в ранних системах письма звучание, видимо, не имело значения: посвященный в сакральный смысл знаков понимал их, независимо от того, носитель какого языка начертал текст, и даже в том случае, когда читающий не знал языка написавшего. Более того, такое восприятие могло совершаться на внелингвистическом и невербальном уровне, хотя подобная постановка вопроса требует тщательной проработки, так как механизм подобного «чтения» пока трудно даже представить.

4. Возможно, что и «написание», и «чтение» протописьма качественно отличались от соответствующих операций в знакомых нам письменных системах – формализованных и десакрализованных. К тому же информация, заключенная в архаических текстах, относилась не только (а может быть, и не столько) к рациональному мышлению и его логическим конструкциям – концепциям, а и (возможно, в первую очередь, особенно на первоначальных этапах) к мистическим чувствам и подсознательным ощущениям – перцепциям. Не исключено, что первичные начертательные знаки несли в себе атавизмы образов диффузного, возможно, отчасти и предчеловеческого сознания и в этом качестве долгое время оказывали существенное воздействие на оккультную сферу в подсознании и мышлении людей. Можно даже предположить, что символика, закрепляемая со временем в знаках протописьма, эмбрионально складывалась еще на дословесном этапе социальной коммуникации, до появления у первых гоминид или прегоминид звуковой (артикулированной) речи и вследствие этого сохранила и воплотила в письме атавизмы первичных биологических, социальных и психических потребностей пралюдей. Очень трудно представить себе, каким образом общие для всей ойкумены ощущения и представления древнейших людей воплощались в идентичные сакральные символы и изобразительные знаки, но, поскольку это именно так, это и определило универсальный репертуар основных понятийных элементов, «протокирпичиков» будущих систем письма.

 5. Появлению письменности предшествовала куда более длительная, чем обычно имеется в виду, эволюция символизации и сложения знаковых систем, начинавшаяся в дочеловеческом прошлом. Следует предположить, что нормальный путь возникновения протописьменности пролегал через совершенствование стадиально более ранних и примитивных знаковых систем мнемонического типа. Изначально письмо формировалось через комбинирование уже имеющихся символов с рисунками, которые упрощались, стилизировались и также превращались в абстрактные знаки. Это заняло колоссально протяженный период времени, и благодаря такой протяженности названный процесс охватил огромные территории; в результате мы видим «хождение» и «круговорот» общих или схожих знаков, устоявшихся графем, передающих единицы образно-смысловой информации, на пространствах, включающих самые разные культурно-исторические и этнолингвистические ареалы. Далее, появлению силлабических и фонетических азбук предшествовали пиктографические и идеографические системы, включая петроглифы, представляющие собой комбинирование реалистических рисунков, условно-стилизованных рисунков и символических знаков, т. е. собственно текста или, по крайней мере, прототекста. В этом процессе важную роль играли различные родовые, племенные и другие маркировочные знаки типа тамг, как показывают сохранившиеся их наборы у самых разных народов. Классический пример синтеза рисунков и знаков – древнеегипетское иероглифическое письмо. Другой хороший и более близкий нам пример – петроглифы пещеры Тэмия в культурном ареале древних айнов.

11. Возраст письма ключ гипотезы

Я оставляю без ответа вопрос о гипотетической письменности айнов. У меня на него, естественно, нет однозначного ответа, в частности, потому, что таковой требует подробных размышлений и проработок с учетом того, что изложено выше. И конечно, новых данных. Ограничусь краткими замечаниями в связи с материалами и выводами, изложенными в упомянутой статье А. П. Кондратенко и М. М. Прокофьева.

Прежде всего, представляется ценным привлечение информации, в русскоязычной науке редких, по знаковым аспектам первобытных культур Японии и смежных территорий. Авторы постарались ввести все известное на сей счет, включая глухие упоминания о письме «эры богов», которое японская историографическая традиция приписывает народу ямато, хотя хронологически оно должно принадлежать аборигенам архипелага. Пристального внимания заслуживает и упоминание о том, что, согласно «Нихонги», император Киммэи в VI в. распорядился «переписать все древние японские книги китайскими иероглифами». Если это известие достоверно, то трудно переоценить его значение. Ведь коли существовала литература, которую требовалось переписать вновь вводимой письменностью, то, значит, эта письменность была.

Достойно сожаления, что А. П. Кондратенко и М. М. Прокофьев не привлекли к обзору петроглифы, обнаруженные на о. Итуруп, прорисовка которых была опубликована еще в 1984 г. покойным Ю. В. Кнорозовым с соавторами 34. Даже при том малом количестве знаков, который обнаружен на Курилах, улавливается общность репертуара или, по крайней мере, наличие немалого числа общих знаков, с петроглифами пещеры Тэмия, которые авторы подробно рассматривают.

Мне кажется, что, несмотря на существенные отличия, присущие знакам на табличке из Кибэ, вазе из Фудзими, маске из Нагано, а также наскальным знакам Хоккайдо и Курил, говорить о разных протописьменных системах оснований недостаточно. Надо учесть и возможные разрывы во времени между памятниками (т. е. эволюцию системы), и разное назначение текстов. Ведь одно дело – уснащение сакральными знаками предмета роскоши или ритуального объекта, и другое, – так сказать, рабочие, черновые, беглые надписи или изображения на камнях или стене пещеры. С другой стороны, мы имеем дело не с канонической системой письма, какая бывает в обществе развитой государственной структуры, а с аморфной, бытующей во многих вариантах народной системой, открытой для импровизаций и не свободной от множества ошибок, которая могла состоять не только из письменных знаков, но и из понятийных и мнемонических символов. К тому же, как известно, нередко в рамках одной письменной системы сосуществует несколько стилевых вариантов; так, древнеегипетское письмо имело три одновременно действующих стадиальных и социальных варианта (классические иероглифы, иератический и демотический), разительно различавшихся по начертанию. В этой связи я бы сказал, что существенно выпадают из общего строя гипотетического древнеайнского протописьма только знаки Нагано, но и здесь это касается только стилизации, дизайна, тогда как общие контуры большинства фигур можно отнести к тем типичным письменам, аналоги которым можно найти как среди классических рун Востока и Запада, так и «рун» Тэмии и Итурупа. Возможно, то же следовало сказать о «знаках эры богов» на дольмене Хино-Ока, но судить о них сложно из-за нечеткого изображения. Что же касается «знаков Вакабаяси», то, полагаю, они не обязательно являются заимствованными, но зато  могут иллюстрировать древнее генетическое родство китайских иероглифов, восточных рунических знаков и айнских письмен.

Для меня осталось неясным, к какому периоду склонны относить хоккайдские «руны» А. П. Кондратенко и М. М. Прокофьев, что, как уже отмечено, принципиально важно. Со ссылкой на труды Н. Эгами они пишут: «...Петроглифы Тэмии, вероятно, стадиально связаны с более ранними изображениями рыб в провинции Акита и относятся, скорее всего, к древнеайнским». Однако в заключение статьи допускается, что руны Тэмии – «не старше начала II тыс. н. э.»; следовательно, речь идет об исторических айнах, а не о древних. Далее говорится о несколько большей древности знаков Тэмии по сравнению со знаками собственности неоайнов; словом, есть основания для разночтений.

Мне представляется, что хоккайдские и курильские петроглифы значительно древнее времени неоайнов; вероятно, они синхронны знакам среднего или позднего дзёмона, известным по керамике, хотя доказательств этого у меня пока нет. Нужны новые данные, будь то открытия и находки или хронологические уточнения по известным памятникам.

Мне кажется, стоит воздержаться от предположения – на стадии столь слабой изученности – о примитивности айнской протописьменности (даже полагая ее гипотетической). Конкретно это касается фразы: «Маловероятно, чтобы “руны” Тэмии могли быть чем-то иным, кроме перечисления отдельных камуи» и утверждения: «Передача какой-либо фонетизированной информации в системе протописьменности, подобной “рунам” Тэмии, невозможна». В принципе, любое слово есть концептуальный знак, в разных контекстах имеющий много значений; такая многозначность особо присуща сакральным понятиям. Поэтому комбинация сакральных знаков, передающих образы, способна сообщать, притом без фонетизации, куда более сложные блоки информации, нежели «ситуационную комбинацию имен божеств или духов». Да и сами обряды с использованием петроглифов, подобных открытым в пещере Тэмия, со времен палеолита представляли собой куда более многозначные действа, нежели принято считать в описательной этнографии. Стереотипы упрощенных представлений о явлениях, ныне исчезнувших, наука обрела в те времена, когда развитие культурологии, религиоведения, психологии творчества и т. д. оставляли желать много лучшего.

 

СНОСКИ

(полный аппарат сносок – в «бумажной версии: Косарев В. Д. Символ – язык – знак – письмо. – Известия ИНБП, № 11. Южно-Сахалинск, 2007).

1. Акулов А. Ю. У айнов была письменность // ВСМ, № 13. Южно-Сахалинск, 2006; ссылка: Певнов А. М. Проблемы дешифровки чжурчженьской письменности // Вопросы языкознания. № 1. 1990.

17.  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., изд. 2-е. Т. 3. С. 30.

19. Подр. см.  Косарев В. Д. Из тьмы к огню, или Власть очага // КБ, № 3. Южно-Сахалинск, 2004. С. 99, 104-105; он же. Зверь и женщина: Образы палеолита и традиционные религиозные верования // КБ, № 4. Южно-Сахалинск, 2004. С. 126-127, 140-142.

27. См. Савельева В. Н., Таксами Ч. М. Русско-нивхский словарь. М., 1965. С. 131, 221, 245.

30. Кондратенко А. П., Прокофьев М. М. Протописьменность у древних айнов: миф или реальность? // КБ, № 2. Южно-Сахалинск, 2005. С. 105.

 

ИСточники иллюстративных материалов:

Абрамова З. А. Изображения человека в палеолитическом искусстве Евразии. М., 1966.

Абрамова З. А. Древнейшие формы изобразительного творчества. – Ранние формы ис­кусства. М., 1972.

Васильев Д. В. Гипертекстовая база данных «Древнетюркские рунические надписи». – Древнетюркская руническая письменность. – Центральноазиатский исторический сервер. – http://kyrgyz.ru.

Васильевский Р. С. Женские статуэтки в искусстве охотской культуры. – У истоков творчества: Первобытное искусство. Новосибирск, 1978.

Васильевский Р. С. По следам древних культур Хоккайдо. Новосибирск, 1981.

Васильевский Р. С., Лавров Е. Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982.

Древнепермское письмо для Windows. – http://peoples.org.ru/abur.html; Old Permic alphabeth. – www.omniglot.com/writing/oldpermic.htm.

Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1982.

История Древнего Востока: Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. II: Передняя Азия, Египет. М., 1988.

Кондратенко А. П. К вопросу о функциональном назначении верхнепалеолитической пластины стоянки Мальта. – Пластика и рисунки: Первобытное искусство. Новосибирск, 1983.

Левин Г. Г. Рунические надписи Тибета. http://www.kyrgyz.ru.

Маркевич В. И. Позднетрипольские племена Северной Молдавии. Кишинев, 1981.

Спеваковский А. Б. Духи, оборотни, демоны и божества айнов. М., 1988.

Столяр А. Д. Происхождение изобразительного искусства. М., 1985.

Токарев С. А. Религия в истории народов мира. М., 1965.

Bednarik R. G. The earliest evidence of palaeoart. – Rock Art Research, 2003, vol. 20, No. 2.

Gaietto P. Short history of the discoveries of the art of the Lower Paleolithic, and hypothesis on the future of the search. – http://www.paleolithicartmagazine.org/pagina73.html.

Harrod J. B. The OriginsNet Website: Gallery. – http://originsnet.org.

Omnilot: Writing systems & lanuages of the world. – www.omniglot.com/writing.

http://mealink.ru/~agb/w/w_china.htm.

http://en.vikipedia.org.

www.character.webzone.ru.

www.europreart.net/preart.htm.

www.geocities.com.

www.globalfolio.net/monsalvat/frmanifest.html.

www.orientalistica.ru/resour/runica/collection/index.htm.

www.refill.ru/Egypt/scribe/hiero/2-2.htm.

www.rupeste.net/archive.