Валерий КОСАРЕВ

 

ПЕРЕВОДЫ ИЗ РУМЫНСКОЙ ПОЭЗИИ

 

I. СВИНЕЦ

Джордже БАКОВИЯ

 

СОНЕТ

 

О, что  за ночь! В сырой утонешь тьме.

Ютясь усталою толпою, до зари

уныло красные мерцают фонари,

как в затхлой и загаженной корчме.

 

А в закоулках вовсе света нет.

Дома убоги, хлябь и темь по крыши.

Закашлялся – и горький кашель слышишь

стен ветхих и разрушенных в ответ.

 

Как Эдгар По, я возвращаюсь в дом

и, как Верлен, пьян вдребадан, бреду

(хоть в эту ночь не думать ни о чем!),

 

От ложа до стола в горячечном бреду

плетусь и падаю, встаю – молчком, молчком –

но снова не могу бежать ни слов, ни дум.

 

МЕЛАНХОЛИЯ

 

С какою мукой стонет осень...

И глушь дремучая рыдает –

за дальней кручей воет бучум*

и дойна** душу разрывает.

 

Не плачь, любимая, напрасно,

не бойся и поверь судьбе –

чу... Это нас земля протяжно

из глубины зовет к себе...

 

______________

 

* Бучум – то же, что трембита, длинная деревянная труба.

** Дойна – протяжная и печальная песня.

 

О, ЗАКАТЫ

 

О, лиловые закаты…

 

И вот-вот

в плаче флейт зима грядет...

 

Мечет опустевший парк

скорби карты

и разносит черный карк...

 

Болью вечной

нервы стонут…

В траурной музыке тонут

звуки осени увечной…

 

Ветра леденящий зуммер.

Меж нагих дерев рогатых –

смех беззубый.

 

Гаснет голос без ответа:

– Где ты? где ты...

 

О, лиловые закаты...

 

НЕРВЫ ВЕСНЫ

 

О, весна...

Снова в трепете лиловом мир окрест.

Новый вальс играет в сквере духовой оркестр.

Новые стихи в витринах. Всюду новизна.

 

Время новых сновидений и одежд.

Мир ликует, солнце царствует, горя,

и высвечивает все, как есть, до дна.

Вот в окне фабричном женщина одна,

освещает бледный лик ее заря

старых болей и несбывшихся надежд.

 

Вот крестьяне в поле – нет забот иных.

Снова дрожь земли под плугом – старая история.

Жизнь, похоже, неизменна, зря тревожат сны.

Перемена постоянства – вечная теория...

 

О, когда же мы услышим песнь другой весны?..

 

ПОЭМА В ЗЕРКАЛЕ

 

Грезы бродят по салону,

в зеркале большом овальном, обрамленном в серебро,

бьется осень

и трепещет сад гниющий

в зеркале большом овальном, обрамленном в серебро.

 

Утомленно сидя в кресле, утопая в складках шелка

и в лиловой полутьме,

ты читаешь монотонно

декадентскую поэму, напоенную тлетворным

вдохновеньем.

 

Я предчувствую поэму розовой любви грядущей...

 

Но, блуждая отрешенно воспаленными глазами,

ты крадешь с усмешкой горькой грезы душного салона,

и твой взор скользит, рассеян, за широкий круг воды –

где в осеннем зазеркалье

в мелкой дрожи сад гниющий

засыпает...

 

Я предчувствую поэму розовой любви грядущей...

 

И однако, только выйду, бледен, в сад опустошенный,

как на том столе забытом – белый мрамор изваянный –

я, в покровах погребальных,

распростершийся мертвец.

На меня слагают розы, поздние, они поблекли,

как и мы...

 

День, мелодия прощанья запыленного клавира,

или это подступает плач воды бассейнов мрачных.

 

Глянь, из кресла в стиле антик –

тлен агонии лиловой,

катафалк

и сад гниющий

в зеркале большом овальном, обрамленном в серебро.

 

БЕЛОЕ

 

Оркестр играл, грациозно гневен вначале.

Белые розы в белом грезились зале –

Белые, в вальсе кружились вуали...

Простор, бесконечность – безупречность печали…

 

А на заре, полной скрипок,

Незабвенные тропы затопил белый вал

Пречистых лобзаний и поющих улыбок…

В миниатюре грядущее – этот просторный зал...

 

НЕРВЫ ОСЕНИ

 

Осенней порою, когда дерев пожелтеют ризы,

а фтизики будут ждать, страшась, погоды сюрпризы,

пьяный, дождем избитый и, как никто, всюду лишний,

поздно в твое оконце я постучу чуть слышно.

 

Этой гнилою осенью, которая хуже прежних,

когда зарыдает ветр, последней лишая надежды,

я под окном твоим, во тьме, кромешной как ужас,

буду твердить, что годы минут, а дальше – хуже.

 

Но, сколь бы дождю ни лить, и слезной немой укоризной

сколь ни бродил бы я, пьяный, в ночи, как призрак,

ты никогда не узнаешь, чем я терзаюсь, грешник...

 

Этой гнилою осенью, которая хуже прежних.

 

НОТЫ ОСЕНИ

 

В саду – осенней песни первые слова,

пустынна улица... Уже

рокочут жернова –

о новом хлебе в городе молва.

 

Лист опустился на ладонь, простертую в мольбе отчаянной...

 

Мой город наг,

твердыня отдаленная.

Повсюду листьев хруст.

Электропроводами убиенная,

как вещий знак,

на мостовую птица падает, о грусть…

 

И вечереет. И молчание...

 

Гребцом заблудшим канет мысль в уныние

и в бездну лет –

как горько: ни строки не написать отныне...

Я самый грустный в городе поэт.

 

НОКТЮРН

 

Забвение приходит... Вот оно.

Как слезы в темноте – молчание такое.

Всё шепчет, лишь коснись: оставь в покое...

 

Отныне…

 

Чу, дождь, уныние, дорога стынет,

исчез в аллеях улетевших лет

изящных туфелек последний след.

 

Заснуть бы… Одинок в пустыне...

За окнами – ни да, ни нет, лишь осени ответ:

– Ох!..

 

ВЕТЕР

 

Безнадежный крик тоски осенней,

взгляд окрест скользит, рассеян,

ветер воет в древесине,

у бондарни в бочки бьет, бессилен.

Груды листьев у порога. Хмуро.

Эхо старое доносится рыданий,

осень, холода, литература,

пыль несется по дороге давней.

Так сидел я, одинок, уныл

и, опутан зарослями черными,

в декадентской роще изводил

душу строками никчемными.

 

ВО СНЕ

 

Ночною мглой морозной сквозь призрачные дымы

при блеске ламп бессчетных иду, едва ли зримый,

в расцвеченном пространстве сквозь искрометный прах –

и сознаю, что ныне, как никогда, неправ.

Как был я одиноким, так снова одинок.

Терзает мозг безжалостно недавний диалог…

Как эхо стен заснеженных – былой музыки фальшь.

В душе не умолкает провинциальный вальс.

Бегу ли окон льдистых, где чуток шелк гардин,

вдоль улиц ли сверкающих брожу – один, один,

средь комнат, позабытый, стою ли – вижу вас:

блондинка, платье белое и белых туфель вальс...

Зажгу ли свет настольный, приготовляюсь спать,

тщусь чаю приготовить – всё недвижим опять...

Не к ложу ли забвенья влечет бессонный рок?

Терзает мозг безжалостно недавний диалог.

 

ОСЕНЬ

 

По городу плачут клавиры…

 

Пора наступила уныло-свинцовая,

и ветер, и дождь, точно плач.

Осенние листья сквозь улицы сонные

несутся, безумные, вскачь.

 

Поэт одинокий, унылый, болезный

ждет, кашляя, у окна.

И дева в слезах, за решеткой железной,

как будто сквозь ветви луна,

 

всё плачет... А он исчезает в отчаяньи

меж диких и сумрачных зданий;

и кажется эта картина печальная

античною, полною тайны!..

 

СКАЗКА

 

Помнишь день, когда я говорил тебе, как ты прелестна,

и с устами, как кровь, и с волшебным сиянием глаз

замирала, смятенная, ты меж деревьев осеннего леса,

ты надеялась, как никогда, что я буду бесстрашным поэтом,

чтобы в эхе холодном познала объятия жар,

ты спешила вперед, в полумраке пронизана светом,

как виденье нездешнее, зыбко и зябко дрожа.

Ах, ты слишком уж просто сказала о неге любовной,

слыша разве что листьев тоскливо звенящую медь,

грудь рукою держа и с улыбкой, томления полной,

разделенности нашей мучения больше не в силах терпеть.

Ты призналась, как мужу жена, о недавней ко мне нелюбови,

эхо смех разнесло – то смеялся я страсти твоей,

я ушел, чтобы длила ты сказку из тайны и боли

для меня, незнакомца отныне, прохожего дальних путей.

 

Помнишь день, когда я говорил тебе, как ты прелестна,

и под шепот листвы, может, даже тебя целовал,

когда слушал холодное эхо осеннего леса

и холодная осень несла нашим встречам прощанья слова?

 

ПСАЛОМ

 

Померкшая ликом любовь,

о, дева, что в замке пустом,

забытая, плачет с балкона,

чей глас монотонный

и сердца безмолвного стон –

моих сновидений юдоль.

 

Померкшая ликом любовь,

невеста на троне,

чей глас монотонный –

моих сновидений юдоль.

 

Померкшая ликом любовь,

отмечена гением или

блистательной чистотой

мадонны нагой,

с загадкою лилии –

моих сновидений юдоль...

 

СЕРЕНАДА

 

У милого оконца,

воспетого луною, –

тебя в тени таинственной

опять увидеть жажду –

порою потаенною

с плачевною струною, –

чей плач прилюдный, может,

тебя пленит однажды.

 

Воспетое луною

садов благоуханье –

умолкла прозаистов

теперешних орда…

опять в тени таинственной

жду тайного свидания –

с плачевною струною,

чужой, как и всегда.

 

ОТРЕЧЕНИЕ

 

В этот мертвый сад

я проник вечор через мертвый забор –

мои ноги вросли в землю там, где склеп, –

и покорен судьбе и от боли слеп,

в этот мертвый сад

прибыл я, мертвец…

 

В мертвый сад глядит

месяц, белый мертвец,

а на камне, простерто, – литой свинец –

мое тело лежит.

 

Чу, бедняцкая жизнь

мимо, прочь бежит –

здесь лишь тень моя да мертвый забор.

– Лишь рыдать в ночи вечно с этих пор.

В этот мертвый сад

прибыл я, мертвец.

 

КОНЕЦ ОСЕНИ

 

В роще, где груды листьев пожухлых,

холод безмолвно стоит...

Перемежаясь лиловым и алым,

свет струится с небес –

 

Пусто под ними, хоромы голы...

Так тишина нежданно пришла,

будто дыханье остановилось...

Птичка тревожно выводит:

– Жив ли?..

 

SIC TRANSIT

 

Туда, где нет никого,

даже теней,

куда идет

вереница лет,

и звуки дня,

и молчанье ночи...

Где всё известно давно...

Туда, говорят скитальцы,

где только шквалы свинца

разносят

зловещий скрежет

ежеминутно.

Туда, где нет никого,

и даже не нужно

ни слова.

 

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

 

Война.

Движение народов.

Торговля прекращена.

Хлеб, мука, все такое –

По спискам.

Успехи науки,

Свидетельства,

 Открытия,

Очаг,

Хижина,

Убежище…

Красные ночи,

Землетрясение…

Возрождение мира.

 

ДОЙНА

 

Дождь и холода.

Гул дерев нагих.

Кружатся листы.

 

И уже как сон:

лето, сень аллей,

рядом я и ты.

 

Ветром унесло

в темное окно

светлые мечты.

 

КРОВЬ, СВИНЕЦ, ОСЕНЬ

 

Дождь печален беззвучный,

кровь на платке носовом,

кашель в груди измученной,

тень беды за углом.

 

Дождь печален беззвучный...

 

Что за туман сегодня,

ползет свинцовою жутью

по сырым подворотням

и грудам листвы пожухлой.

 

Что за туман сегодня...

 

Кровь, и свинец, и осень.

Ветка рукою черной

все манит меня, все просит

в вечный покой упорно.

 

Кровь, и свинец, и осень...

 

СУМЕРКИ

 

Сумерки,

краски,

печальная масть,

боли случайные...

Сумерки,

глянец,

румянец –

сто раз

к месту

введем

актуальную страсть…

Сумерки…

краски,

печальная масть,

глянец,

румянец,

напрасные чаянья…

 

NIHIL

 

О, страсти скорбь –

в темень мук,

к тем, кому

во гроб.

 

Что за порыв –

в ад, в погибель,

во хлад могильной

норы.

 

И что за бред –

дерзал, грешил,

думал, что жил,

ан нет.

 

И что за слово…

Земной юдоли,

небесной воли

основа.

 

(Продолжение переводов)