Валерий КОСАРЕВ

ПЕРЕВОДЫ ИЗ РУМЫНСКОЙ ПОЭЗИИ

 

СУДЬБЫ

Тудор АРГЕЗИ

 

Пепел мечтаний

Напрасно я сражался – скрываюсь, воин беглый

с поломанным копьем, под лунной сенью белой.

Меж нами земли, воды, и нет конца преградам,

а мы вдвоем с тобою, всегда и всюду рядом.

На каждом повороте тропинки ожидая,

меня ты в немоте ведешь, сопровождая.

Взяла волну в ладони у старого колодца,

из времени и камня возникнув безголосо,

и, груди обнажая, спросила ты: напиться

не жажду ли скорее из них, чем из криницы?

Ты рот свой у сосульки с моим соединила,

дабы со мною разом взять искрометной силы.

Ты, словно тень и думы, присутствуешь во всем,

тебя земля взрастила – и свет тебя несет.

Во всем, чем я живу, твое звучит молчанье –

ты в скрипке и в метели, в шагах, в мольбе отчаянья,

страданьями моими ты мучаешься, кажется,

и ты во всем, что гибнет, во всем, что нарождается.

Ты близкая повсюду, далекая всегда.

Навеки мне невеста, жена мне – никогда.

 

Коленопреклонение

Ты пахнешь, как мрамор и вода из криницы,

ты извлекла из забвенья десницу –

веки дрогнули, распахнулись глаза

сквозь пока что не понятые чудеса.

Приходи, я упрячу тебя меж рогозов и тростников,

А прибудут одежи твои из шкафов-сундуков, –

ты высокие туфли обуешь

и, собою любуясь,

облачишься в чулочки шелковые,

в пену кружев, в сорочку прозрачную, новую,

в иней, в ласковый аромат

мои руки тебя нарядят.

 

И, в серьгах черешенок на ушах

понесем отрубей ушат

поросятам, дадим кормов

да подергаем дойки коров.

В этих стенах

дай мне, меж охапками сена,

руку, пахнущую свежей водой.

 

Бык лизнет тебе бессильную ладонь.

 

Любовь

В поле, меж трав, где душе приют,

пасутся коровы и свет жуют.

 

И расточают растенья исконные

мирру и мед, и все благовония,

 

и жеребят, и созвездий круги,

зверья, скотины и радуг дуги.

 

Вишь? Зеркала серебрятся, где

рояль о двух клавишах, весь в воде.

 

Даль – как смальта, фарфор – горизонт,

а под стрехой касатки гнездо,

 

воздух струистый так и сочится

юной ракитой и шелковицей.

 

Дивный дух земля источает

Мяты, клевера, иван-чая.

 

Персики грудой, тяжел виноград.

Вон журавли, точно плуги, в ряд

 

Землю густую роют и месят

хляби вязкие наших весей.

 

Козы и овцы идут гурьбой…

 

Не отворачивайся, постой!

 

Рядом со мною твое бедро –

жаркое, выпуклое – ах, добро!

 

Хочешь, чтоб ночь поскорей? Говори же!

Пальцы легонько сожми мне трижды,

пальцы-уродцы, изъеденные, безвольные…

 

В сонном безмолвии.

 

Письма

Взор застило нечаянной слезою,

на книгу павшей. Думою какою

опять, опять воскрешено былое?

То было, было – в давнем, дальнем.

О, горькое рыданье…

Какую боль воспоминанье будит?

От спроса горя не убудет…

Его душа, скиталица, стремится

вдаль сквозь ресницы и страницы.

Но по столу опять, подобно мыслям, –

рассыпанные груды старых писем,

 и подписи в углах – мир полон ими –

несут ему единственное имя.

Где та, чей очерк и поныне дышит?

Рука, которая с тех пор не пишет?

Услышать бы, хоть раз услышать…

Вся жизнь простерлась, вся, поверх пера,

ночь без просвета, ночь одних утрат.

Была как будто – и как будто нет:

боится отозваться, дать ответ.

Движениям сердец давно не господа,

вдвоем похоронили в письмах давних

свои состарившиеся года.

 

Обручение

Нет у меня ничего, кроме сердца, –

тебе его отдаю.

Есть среди леса лачуга с косулями –

в ней и приму я тебя.

Там у меня есть постель из листьев –

тебя в нее уложу.

Нет для тебя украшений на шею и перси,

но у меня все созвездья небес – для тебя.

Тебя повезу я на Малой Медведице лесом,

а на большой – повезу в белый свет.

Дам тебе нити брильянтов, браслеты светил.

Ну, а еще я припас где-то там, далеко

лунные бусы тебе – это к свадьбе.

Да еще кое-что – мое сердце.

Вот, возьми ты его и носи меж грудей,

чтобы играло оно в наших детках,

что явятся скоро из тени и света.

 

Пепел мечтаний

О, пепел мечтаний, рассеянный,

как нас осеняющий снег,

как листья поникших растений,

как сад осыпает осенний

все то, что цвело по весне.

 

Свистит непогода и стонет,

земля с небесами – одна.

Во градах меж скопищ бетонных –

проклятья гитар монотонных

и даль, точно сталь, холодна.

 

Земля – опустевшая мельница,

раздолье червям среди пыли,

рожденным из тлена и гили,

чтоб в хаосе мертвом развеяться.

О, пепел мечтаний, что были…

 

Надпись на бокале

Нутром сияю, призрачен всегда,

в тени велюровой хрустален мой овал.

Создатель мой – лазурная вода.

Я меж лучей-сосулей остывал.

Росою самоцветною сверкая,

огни моей души неодолимо

влекут, из светлой глуби возникая,

сколь ни кажусь тебе маловместимым.

Но не узнать тебе, каких истоков

я полон, чтобы жаждущих губить,

и сколько уст вкусили этих соков

с моей искросверкающей губы.

Вокруг меня, как в воздухе листы,

они парят, и только ты пригубишь

прохладной первозданной чистоты, –

тебя лобзают этих губ инкубы.

 

Тяжкая страсть

Постарел ты, приятель, право,

под луною слагая браво

и подлаживая к свирели

про свершенья звонкие трели.

 

Люди в мире горюют, ты же

ожерелья из перлов нижешь

и, как ветер, в порыве чувств

ткешь из птичьего свиста парчу.

 

Раны ты серебришь погуще,

прославляешь рассветы лгущие,

завсегда преступить готов

грань меж ангелов и ослов.

 

Ах, когда-то мне так любилось,

но с тех пор моя жизнь изменилась,

как у призрака, рот застыл

и от глупостей свет постыл.

 

Тело медленно точит яд,

взгляд блуждает, кости болят.

Вспоминаю – терзаюсь от боли,

поражен постыдным безволием.

 

И поскольку, увы, неведомо,

образумлюсь, справлюсь ли с бедами,

и коснутся ль ее красы –

обомлевшей – мои усы,

 

извиваясь, как змеи гремучие,

в богохульных проклятьях мучимый, –

я, что столько в стихах грешил,

ночь радений устроить решил.

 

И, уж если жива любовь,

то – пиши, перо! Пиши, кровь!

И тогда (как знать наперед?)

вдруг прочтет и придет.

 

Псалом

Корпел сосед мой, рьяно собирая

сады, поля, стада, сараи.

Его владенья пролегли теперь

до горизонта дымного, поверь.

 

И солнце, всходит ли или заходит, не

минует их – всегда в его мошне.

Он в свой обоз даже простор небесный

впряг и сковал цепями звездной бездны.

И свет, купивши за большую мзду,

привел в конюшню, подковал, надел узду.

 

Он с неба молнии берет и жир земной,

и глубь приумножает шириной.

Так мой сосед, свои поместья множа,

давно соседом стал тебе, о Боже.

 

С тех пор не слышит ни речей, ни песен,

поскольку уши затянула плесень.

Прикушенные губы он жует,

глаза совсем потухли, а живот

язвят осот, колючки и крапива,

грозя его сгубить неторопливо.

 

Коснись рукой его нагой макушки –

На ощупь рыхлая она, как гриб протухший.

Он, как веревка затонувшей шлюпки,

стал дряхлым, перекрученным и хлюпким.

 

О Боже, как тебе привычно, бедному,

творенья собственные рушить медленно.

Ты обращаешь в пыль мельчайшую

и волю дерзкую, и силу величайшую,

Не оставляя даже от монарха

ни горстки праха,

и мнешь его державу, аки

листок бумаги.

И величавый царственный чертог

рассеял, как тумана клок.

 

Ты, созидая, высь воздвигнуть чаешь,

Но лишь надгробья червями венчаешь.

А вся юдоль – квадрат из стен.

Да разве вбок одна ступень.

Да лестница туда, где прах и тлен.

Ты чаешь миг – все это уничтожить.

И вот – ударит крылышками, Боже,

Едва-едва, да из-под низу, глухо…

оборванного времени немая муха.

 

Преображение

Хоть я говорил: не желаю, невмочь, –

во сне дала мне отведать ночь

тьмы полный кубок; я выпил его.

Что быть должно, не минуешь того.

 

Знал ли я, сладкого выпив отвара,

что в нем, волшебном, была отрава?

То ли я пьян? То ли мертвым стал?

Сплю, отвяжитесь… Я в детство впал.

 

Кто там стучит еще? Пуст мой дом,

и я ни с кем уже не знаком…

Кого я встречу, кому открою

с моею нынешнею душою?

 

Человек с человеком

Один человек – это лист, и только друг с другом вместе

кроною могут стать, ствол венчая древесный.

Ибо, падучий с веток, листик недолговечен,

древо же – леса часть, так-то вот, человече.

Ты искупаешь судьбу, наскоро с жизнью прощаясь,

из человека гонимого в род людской обращаясь.

 

Могила у дороги

Пришли на взгорок бабы с мужиками,

где поворачивает путь, в Периш ведя,

чтоб помянуть с закрытыми глазами

и при свечах похоронить дитя.

 

Сырое темное пятно, тропа и камень,

здесь кровью наземь пролита беда.

Поплачут над могилкою крестьяне

И слезу утирают, прочь бредя.

 

Неведомый водитель-сумасброд

девчушку их сгубил на полпути;

промчался, сбил – и был таков, урод!

 

Машину устремляя, как стрелу,

беспечен и здоров, силен кутить,

спешил в Синаю, к сытному столу.

 

В ПУТИ

Джордже ТОПЫРЧАНУ

 

Ревность

Если нам (совсем случайно)

встретиться не суждено,

ты другому все равно

страсть свою отдашь с отчаянья.

 

Если я тебя, увы,

не найду, ты будешь рада

чужаку, не мне, услады

подарить в огне любви.

 

Заимеешь через год

неказистого ребенка;

будет он горланить звонко,

чисто – папа-идиот.

 

Ну, а так?.. Едва ли лучше,

что мы встретились с тобою

и что я твоей любовью

счастлив, – просто выпал случай!

 

Проза

Как смертен все же смертный человек!

С тех пор, как пар освоен и бензин,

еще он уязвимей, имярек,

тем паче – под колесами машин.

 

Однажды он берет жену и дочь,

 а может, сына,

и отправляется… куда – не важно. Прочь.

Но вот на полдороги наш беглец

в крушенье попадает; и, как видно,

судьбе так нравится. И все. Ему конец.

 

Другой – деньгу копить всю жизнь готов,

как будто проживет мильон годов.

Ан нет – когда почти что знаменит,

вдруг что-то заболит,

и в размышлении о скором рае

он умирает.

 

Что не смогла машина, то

сумела хворь – а все один итог.

 

Затмение

У вечности в просторах светотеней

планеты крутят собственные сферы;

Земля Нептуну – и любовь, и вера…

Да, много в этом мире прегрешений.

 

Он никогда не перейдет барьера

приличий – и всегда один на сцене,

даже теперь, когда, в момент забвенья,

его влечет земная атмосфера.

 

Нептун не видит – телескопа нет,

чтобы исследовать вблизи явленья те…

меж тем скромнейшая из всех планет,

 

Земля чуть не горит от любопытства:

что там Венера с Марсом в темноте

творят вдвоем? Вот сущее бесстыдство!

 

Госпоже Афталион

Сим заявляю, удивлен слегка,

что десять лей и с ними сигареты

прислала мне знакомая рука –

и я теперь хочу сказать на это

 

о том, что можно вырастить любой

цветок и на чужбине, но закон

таков, что не забудется любовь

к родной земле, на коей он взращен.

 

Итак, не дар ценю я, а порыв…

Мне нечем, дорогая, расквитаться

за вашу щедрость. Душу вам открыв,

прошу стихи не принять за квитанцию!

 

О, госпожа, в ответ примите эти

с улыбкой несколько шутливых строчек…

Прекраснейшая девушка на свете

не сможет больше дать… как ни захочет!

 

Романтическое

Во тьме, в ночи дрожит он зыбкой тенью,

с глазами томными, давно не чуя ног,

к звезде своей взлететь готов сквозь тернии,

бормочет вдохновенный монолог:

 

«О, появись, прекрасное виденье!

Тебя зовет моей любови слог,

нагнись над балюстрадой, чтоб я мог

воздушный поцелуй послать, мой гений…»

 

Чудак, он ждет… Но разве телепатией

способен что-то он внушить в кровати ей?

Спит и не слышит. Он во тьме, как в дегте.

 

Но сердце вздрогнет и душа отпрянет,

когда городовой под ухом рявкнет

С улыбкой мрачною: – Пожалте-ка, пройдемте!..

 

Романс

О, любви ушедшей сон!

Я иду аллеей стылой,

одинокий… Занесен

поздним снегом парк пустынный.

 

От дерев плывут ко мне

вздохи сквозь мотив метели.

Приближаюсь к той скамье,

на которой мы сидели.

 

И тоска сжимает грудь.

Сверху, точно с небосклона,

на скамью упал… о, грусть! –

листик памятного года.

 

Песня

Писать, как Рембрандт, – вот мечта…

Тогда бы я понаписал картин,

а чтобы выписать ее уста,

взял у самой природы бы цвета –

огонь у роз, да пурпур, да кармин.

 

Мне бы постичь хватило сил

ее очей магические линии,

я шею бы ее изобразил

лебяжью, руки цвета инея,

 изящные и гибкие, как лилии.

 

И если заодно бы стал я

ваятелем из школы именитой,

она б возникла под резцом, сияя,

из мрамора, нагая и святая,

прекраснее Венеры знаменитой!

 

Тогда, в один из лучших дней,

я бы венком украсил ей чело,

назвавши нареченною своей…

А после, сколько лет бы ни прошло,

как образу, молился ей!

 

Эпилог

У берега моря печали

я встал под угрюмой скалою.

Штормило. И чайки кричали

над бурной и темной водою.

 

Терзаема бременем тяжким –

умершей любовью, –

бунтуя, душа моя тащит

повсюду ее за собою.

 

Вот так же морского орлана

терзает усталость, когда

несет он среди урагана

убитую жертву в когтях…

 

Посвящение

Висит на гвозде моя лира. О ней,

уныл и бесстрастен, давно позабыл я,

а все из-за хмурой вражды твоей, милая,

да из-за любови… ничьей.

 

И пальцы не могут игрою согреться –

немеют и ноют, от лиры отучены.

Все струны на ней и упруги, и звучны,

одна оборвалась – на сердце.

 

Во имя твое, что божественно-свято,

желаю воспеть я (звучи, моя лира!)

отныне – все в тремоло радости мира,

печали же – в пиццикато.

 

А если тебе не понравится тон,

размер ли, ну что ж, и тогда не взревную.

Достанем, любимая, наш патефон –

послушаем песню иную.

 

Осень в парке

Как торопливо падает, шурша,

в аллею, на поникшие цветы,

листва умершая… наверно, так спешат,

нас покидая, светлые мечты.

 

Воздушна, точно соткана из ситца

небесного, трепещущей волной

мечты окрылена, плывет девица,

сопровождаемая ротным старшиной.

 

Он, весь багровый от смущенья, злится,

под ноги глядя, поотстал, суров;

она же, замирая, топчет листья

подошвами прелестных башмачков.

 

Что за нелепость! Этот чудный фон,

пейзаж – всё для беседы утонченной,

но рядом с феей – сущий солдафон,

ведет ее безмолвно, будто он

впрямь старшина, она же – подчиненный...

 

В пути

Небо в глубоком безмолвии спит,

полное звездных волшебных огней.

Домик в тени осокорей стоит

милой моей.

 

Ворог ли путь перешел, только нет

снова удачи мне. Трудно поверить,

но не мерцает за окнами свет,

заперты двери.

 

Снова в дороге я, грезя тобой;

пятую ночь неизвестность терзает.

Кто не оставил в долине любовь,

горя не знает.

 

Грустные думы... Осталось одно:

заполночь завтра явлюсь, вам не горе,

и, коль окажется дверь на запоре, –

влезу в окно!

 

Четверостишия

 

*   *   *

«Не люби ее», – мне шепчет

сердца бедного наив.

Но, едва тебя увижу,

повторится рецидив.

*   *   *

Дождь идет – и солнце светит…

О, превратности Любови!

Чем упрямее надежда,

тем острее чувство боли.

*   *   *

Меня гости посещают,

благо, двери без засова:

мышь, два паука… и редко

юная одна особа.

*   *   *

Тяжко без тебя, родная,

Звать устал я – нет ответа;

не с рассвета и до ночи,

а все ночи до рассвета.

*   *   *

Белолица, черноока,

волосы – вороний цвет.

Сердце – ледяной кусочек.

Прочие приметы? Нет.

*   *   *

Дорогая, ты безмолвна,

но когда б тебе в глаза

я ни глянул, все понятно –

отвечают мне: «Нельзя!»

________