II. РУНЫ

Лучиан БЛАГА  

 

ЗЕМЛЯ

 

В траве на спинах возлежали: ты и я.

Под солнцем воздух истекал горючим воском

и, как река, струился над жнивьем.

владело миром тяжкое молчанье

и лишь один вопрос мне душу жег.

 

А может быть, хотела мне земля

сказать о чем-то? Вся эта земля,

громада без границ, убийственно немая,

о чем-то?

 

Понять пытаясь, ухом я приник

К земной груди в смиренье и сомненьях

И уловил, как гулко в глубине

Стучит твое встревоженное сердце.

 

То был ответ земли.

 

СВЕТ РАЯ

 

Смеюсь я солнцу!

Нет у меня ни сердца в голове

и ни рассудка в сердце.

Безбожник, пьяный миром, вот я кто!

Но разве зрел бы так обильно смех

без жара зла в полях моей души?

И разве б на твоих губах цвело

такое буйство чар,

когда б ты не страдала,

святая,

тайным сладострастием греха?

Как еретик, оцепенев, спрошу

себя: Откуда свет в раю берется?

А, знаю, это светит ад ему

своим огнем!

 

РАСТУТ ВОСПОМИНАНИЯ

 

Давным-давно я в сумерках царапал

усердно имя

на стволе древесном

едва заметно, буквами косыми.

А нынче, проходя, случайно глянул

те буквы выросли невероятно.

Не так ли, дочь моя, и ты теперь,

проказница,

царапаешь легонько

на сердце на моем покорном имя

Пройдут года,

и ты его однажды

прочтешь в порезах крупных и глубоких.

 

СТАЛАКТИТ

 

Моя душа молчанье:

оцепенев, как вкопанный, стою,

что каменный отшельник,

И похоже,

я сталактит в пещере исполинской,

где сводом нависают небеса.

Кап-кап,

кап-кап,

сочатся искры света

и капли тишины, не умолкая,

с небес

дабы окаменеть во мне.

 

ВОСТОРЖЕННАЯ НОЧЬ

 

Под бездною древних лоций

зеленых звезд Зодиака

уже задвигают засовы,

 уже закрывают колодцы.

 

Сложите крест-накрест смиренно

 и руки и мысли.

Звезды, с высот стекая,

нас отмывают от тлена.

 

ВОЛШЕБНАЯ ГОРА

 

Я в гору вхожу. По мосткам подымая,

влечет меня сон. Затворилась чуть слышно

скала. Синь озер! Как погода возвышенна!

Меж зарослей лает лиса золотая.

 

Святейшие звери престранной породы

ладони мне лижут. Но мимо глядят.

Пронзая кристальные грезы, летят

жужжа, пчелы смерти и годы. И годы.

 

ПЕС ИЗ ПОМПЕИ

 

В Помпее я римского пса повидал,

 каким он богинями судеб изваян

собачий муляж, оттиск, тварь неживая,

ее не берут ни года, ни вода.

 

Пес к двери метнулся, он верил, что спасся

от пепла и пекла, заполнивших мглу

 потопом огня но, прижатый в углу,

смерть встретил рычаньем оскаленной пасти.

 

Тя, Господи, зрю пепел, туча свинца

однажды Ты в двери заходишь за мною,

 захватчик, небес огнедышащих царь.

 

Не скрыться мне дальше ворот. И тогда

вонжу в Тебя зубы, золу неземную,

свой оттиск оставлю тебе навсегда.

ПЕСНЬ ВОЗРАСТОВ

Дорогие мои, любимые,

сколько принято их землею!

Как становятся скоро дымом

их слова и краса их золою!

Ненавистные, нелюбезные,

Сколько скрылось и вас в той же бездне!

Добрые или, злые

навечно

что оставили?

Прах да колечки.

 

ГОНЧАРЫ

 

Вот здесь они живут

извечно, изначально;

нелепы и смешны, зобасты, безголосы,

судьбой наречены возиться с вязкой глиною,

потомки отдаленные кудесников гончарных.

Добры их лики, как волынки, длинные,

ветхозаветных душ владельцы, под землею

дни тяжкие влачат со светлою мечтою.

 

Вращаясь и скрипя, их круг гончарный кормит.

Как бы во сне трудясь, перед печами тлея,

из сердца извлекают печать старинной формы.

Их посещают изредка

прозрение и феи.

Не отыскать окрест покладистее люда,

как нет села во всей округе, где бы,

как здесь, лепить умели столько прочных,

изящных, дивно выгнутых сосудов

с обличьем дев пречистых и порочных.

(Продолжение переводов)