В. Д. КОСАРЕВ

Люди восточного Лукоморья

Воспоминания об экспедиционных встречах с ороками-ульта

С благодарностью к моему учителю проф. Ч. М. Таксами,

информаторам и друзьям Мицигаро Ямакаве, Федору Соловьеву,
многим другим – и конечно, светлой памяти
валовского оленевода Н. М. Соловьева посвящаю.

I. Вкратце об орокской проблеме

Этнографы знают: есть много народов, про которых говорят, что они – загадка для науки. Мне, посвятившему много лет изучению (хотя и чисто заочному) айнов, это тоже известно. Нельзя также сказать, что антропологическое происхождение и этническая история нивхов сколько-нибудь удовлетворительно осмыслены. Но сейчас я веду речь об ороках, которых долго называли орочонами и даже на государственном уровне путали с орочами.

Это один из самых малочисленных народов не только на Севере, но и вообще в мире. К концу XIX – началу XX вв., по «Сахалинскому календарю» и другим источникам, их числилось, при весьма неточном учете, от 750 до 800 человек. А в XX столетии эта цифра неуклонно уменьшалась, так что менее чем через 100 лет осталось около 300 человек, включая детей (прежде учитывались только взрослые).

Ороки-ультá – именно народ-загадка во всех отношениях. Сыграла роль в его неизученности и малочисленность: не так уж много исследователей обращали на это племя пристальное внимание. Сегодня ученым неясно, ни откуда ороки появились на острове и как оказались на его восточном побережье, ни их антропологическое происхождение, ни родственные связи с соседними народами; нет элементарной ясности и в отношении их языка, отнесенного к южному ответвлению тунгусской ветви тунгусо-маньчжурской группы, входящей в алтайскую семью, но имеющего и явные признаки языка северного ответвления.

А взять хотя бы то, что с ороками связано несколько этнонимов. Некоторым образом складывается впечатление, что эти названия указывают на родство ороков и с ульчами, и с нанайцами, и с орочами, и даже с орочонами – группой эвенков, расселившихся от Байкала до  Приамурья.

Слово «óрок» признано по происхождению айнским (орóхко), а ввел его в научный оборот Л. И. Шренк. Сами же ороки неохотнее всего были склонны называться так даже в тот период, когда это название прочно утвердилось и в русском, и в других языках. Еще в 1980-е годы они привычно говорили о себе: орочон, орочонка, настаивая на такой записи в метриках и в паспортах, хотя этноним «орочоны» принадлежит ряду групп эвенков, но, судя по всему, вовсе не тех, что перебрались на Сахалин во второй половине XIX века. Сужу, в частности, и по мифам, приведенным в бесценной книжке Семена Надеина, валовского эвенка-сказителя, которая была издана благодаря стараниям этнографа В. Туголукова 1. В частности, в пересказах Надеина фигурирует Средняя земля (Дул’ин-бугá), вероятно, означающая прародину эвенков далеко на западе от Приамурья и Сахалина, с которой, как поясняется, начинаются «все эвенкийские сказы». Это самый древний слой мифологии и эпоса. Но по книжке можно понять и то, что сахалинские эвенки пришли на остров с территории, прилегающей к Приамурью с севера, где возвышаются хребты Джугджур и Джугдыр, протекают реки Алдан и Учур и где эвенки живут издавна и доселе вперемешку с эвенами. Здесь этноним «орочоны» отсутствует.

Насколько я выяснил, и сахалинские эвенки орочонами себя не называют, они скорее откликнутся на старинное «тунгус», а при упоминании слова «орочон» указывают именно на ороков. Итак, ороки почему-то признали этот этноним за собой, хотя он не мог быть ни для всего племени, ни для какой-то его части самоназванием. С «орочонами» связано крупное недоразумение советских лет, когда во Всесоюзных переписях они фигурировали как «орочи», что сильно запутало статистику и орочей, и ороков.

И это еще не вся путаница с орокскими этнонимами: в исследованиях фигурирует также их якобы самоназвание «нáни», по сути, единое с нанайским; я тоже сталкивался с такими суждениями, принадлежащими и самим орокам, но, по-моему, это относится больше к южной группе ороков, расселенной в Поронайском районе, главным образом по берегу залива Терпения. К слову, разделение столь малочисленного народа на две заметно отличающиеся группы тоже не имеет внятного научного объяснения. При том, что этноним «нани» как бы объединяет ороков с нанайцами (или по крайней мере объединял в прошлом), по образу жизни это совершенно разные народы: всё существование ороков связано с оленеводческими занятиями, а нанайцы к оленеводству никакого отношения не имеют и, скорее всего, не имели никогда.

В 1980-е годы, на которые пришлись три мои экспедиционные поездки на Северный Сахалин, самоназвание «ульта/уйльта» уже приживалось, чему предшествовала долгая и довольно упорная борьба самих ороков за право так называться.

В антропологическом отношении ороки отнесены к байкальскому типу североазиатской малой расы. Но и эту данность следует воспринимать с оговорками, так как «чистых» расовых типов среди ороков, как и у всех малочисленных народов Приморско-Амурского и Амуро-Сахалинского регионов, очень мало, если вообще таковые есть. Я бы не исключил, что байкальский антропологический тип у ороков не первичен, а привнесен благодаря давним контактам с амурскими народами, и особенно эвенками – бесспорными носителями, притом наиболее чистыми, этого расового облика. Возможно, в расовой подоснове ороков таится палеоазиатский тип. Среди ороков я встречал индивидов, по внешности более или менее сходных и с эвенками, и с нанайцами, и с нивхами, и даже с айнами. Среди эвенков, по-моему, такого разброса нет, а вот у нивхов он обычен.

Отчасти это объяснимо миксациями: у ороков исторически прослежены халы (родовые группы), совместные с соседними народами, конкретно, с нивхами и айнами, как это было, к примеру, и у нанайцев Амура, – у них есть роды, основателями которых считаются айны, нивхи, ульчи, орочи, удэгейцы и эвенки. Кроме того, ороки сильно перемешались с эвенками, отчасти с негидальцами, с немногочисленными сахалинскими якутами, а в послевоенный период XX столетия – и с нанайцами, приехавшими на Сахалин по оргнабору в конце 1940-х гг. И это не считая японцев, корейцев, русских, а также других народов «Большой земли». Правда, смешение с нанайцами характерно для южных ороков, на северо-востоке нанайцев нет.

Из материалов Шренка, Штернберга, Пилсудского и других ранних исследователей Сахалина известно, что обычными гостями на острове, наезжавшими с промысловыми, а чаще с торговыми целями, были ульчи (тогда их называли ольчами и мангунами). Бесспорно смешение, а отчасти и происхождение какого-то числа ороков от приамурских ульчей. Б. Пилсудский не только сообщает о родовых преданиях ороков на этот счет, но и упоминает ульчей, живших в начале XX века среди ороков, породнившись с ними 2. Сами ороки этноним «ульта/уйльта» часто произносят как «ульча» (звучит отчасти как «ульця»); случалось, когда я просил некоторых объяснить, откуда взялось их самоназвание и что оно означает, в ответ одни упирали на то, что происходит оно от «ула», «уля», по-орокски «олень», а другие упоминали ульчей. Именно у ульчей тоже прослеживается этноним «нани».

Чего мне не мог объяснить никто, – это появление кажущегося излишним звука «й» в названии, происходящем от «уля/ула». История с этнонимом «ульта/уйльта» кажется мне подозрительной и, по-моему, может указывать на то, что это не исконное имя ороков, а благоприобретенное. Ведь у большинства соседних малочисленных народов самоназвания переводятся как «человек», «люди», «народ», а этнонимы по их главным занятиям или другим культурным особенностям обычно даются другими племенами. Так, этнонимы «айну», «нивхгу» означают именно «человек», чукотское самоназвание «луораветлáн» означает «истинный человек», и, что существенно в данной теме, «нáни» у нанайцев значит «местный человек», «человек (этой) земли»; есть указания, что в прежние времена словом «нани» называли себя и ульчи, а также орочи. Правда, в отношении ороков мнения авторов расходятся: одни отрицают наличие в их словаре форманты «нани», другие ее находят. Это слово мне приводили на юге, в Поронайском районе, но там ороки живут вперемешку с нанайцами и, кроме того, как уже сказано, здесь вероятна прямая генетическая связь части ороков с ульчами Амура. А на севере, в Вале, кроме «нани», мне приводили еще и форманту «нẻне» или «нẻни» (валуннене, дахиннене и др.). Есть ли связь «нани» с «нене», я не знаю.

Хотя некоторые ороки считают себя близкородственными ульчам, однако это довольно различающиеся этносы; стоит указать хотя бы на то, что ороки, судя по всему, исконные и изначальные оленеводы, а ульчи, как и нанайцы, – типичные рыболовы и ихтиофаги, схожие по образу жизни с нивхами; возможно, они никогда не занимались оленеводством, хотя нельзя исключить, что когда-то очень давно его утратили. По гипотезе Л. Шренка, некогда было единое племя, жившее по левому берегу Амура и севернее, но потом часть его откочевала на Сахалин, благодаря чему сохранила оленей (это ороки), а часть по каким-то причинам их потеряла (это ульчи) и перешла на типичный образ жизни обитателей Амура.

Важно еще отметить, что этноним «ульта» служит маркером, четко отличающим ороков от эвенков и других северных тунгусов. Суть такова, что «орóн» (олень), фигурирующий в названии «орочон», – слово эвенкийское, а по-орокски олень – «ула», отсюда «ульта».

Если искать этносы, к которым ороки наиболее близки по базовым чертам культуры, то (естественно, помимо эвенков) это негидальцы (нẻгда, самоназвание – элькáн бэйэн’ин). Если не считать некоторых малораспространенных гипотез, есть одна приемлемая теория – Шренка, уже упомянутая, согласно ей ороки мигрировали на Сахалин с территории севернее Амура, то есть из ареала негидальцев, в частности, с реки Амгунь. Это – зона между нанайцами и ульчами на юге и эвенами на севере. С эвенами, насколько я могу судить, у ороков сходства куда меньше, чем с эвенками; что же касается негда, то бросаются в глаза различия в языке, ибо негидальский язык относится к северной группе тунгусских, а орокский, как сказано, – к южной. Но  язык ульта скорее переходный, тем более что в нем выделены два диалекта или, скорее, говора – северный и южный, причем в южном есть особенности, сближающие его с языками нанайцев, ульчей, орочей и даже удэгейцев, а в северном – с эвенкийским и негидальским. Негидальцы  тоже делятся на верховских и низовских (имеется в виду течение реки Амгунь), причем верховские издавна вели образ жизни, близкий к эвенкам и эвенам, включая использование ездовых и нартовых оленей, а низовские жили укладом, сходным с нанайским, нивхским, ульчским. И при этом диалект (или говор) верховских негда ближе к языкам северных тунгусов, а низовских – к языкам нанайцев, ульчей и ороков.

По моим наблюдениям, ороки и нанайцы понимают друг друга, и в их языках различий меньше, чем, скажем, у русского с украинским. Думаю, так же обстоит дело с языком ульчей. Что же касается эвенкийского, то тут ситуация качественно другая: чуть не каждый эвенк разумеет по-орокски, а орок – по-эвенкийски, но это вовсе не из-за близости языков. Ороки давно находятся в столь тесном общении, вплоть до полуслияния, с эвенками, что, живя по-соседски, побратимски и в тесных брачных связях, два племени, по сути, стали двуязычными. Но большинство базовых хозяйственных терминов, да и других вербальных категорий различаются. При моем общении с оленеводами Вала обычным было называние ими одних и тех же предметов или действий двумя по-разному звучащими словами – орокским и эвенкийским. К примеру: дикий олень на языке ороков – сирó, а по-эвенкийски – бо’юн. Или: стоянка, лагерь, табор по орокски – ду’ялпу, а по-эвенкийски – бедек’юн. И так в большинстве случаев: совершенно разные корни, разные флексии, словом, языки в основе чужие.

Здесь уместно будет привести суждения авторитетнейших моих информаторов: на юге – это был Хома Окава из пос. Сачи (остров Южный в черте Поронайска), орок, 1913 г. рождения, а на севере – Н. М. Соловьев, негидалец из сел. Вал, 1915 г. рождения,

«Я спросил, какое самоназвание ороков, ульта или нани, как у нанайцев. И старик объяснил мне это частое среди этнографов недоразумение. Язык ороков и нанайцев схож. И по-нанайски, и по-орокски «нани» значит «здешний», «местный», т. е. туземец. Так что и нанайцы, и ороки часто называют себя этим словом. Но это не этноним, по крайней мере для ороков. «Орокский и нанайский – один язык, – говорит Хома. – А у эвенков совсем другой язык». Володя Окава (сын Хомы), добавил: «Старики всегда говорили, что мы – ульта». Отмечу, что на это Х. Окава смолчал, не возразив, но и не подтвердив.

А Н. М. Соловьев мне говорил следующее:

«От Некрасовки до Амгуни, где живут негидальцы, 100 км. Связи поддерживались давние. Кто приезжал с материка, того называли нани (наземля, материк)». Отсюда, пояснил он, недоразумение с самоназванием ороков – ульта они или нани 3. Из его объяснений получается, что любого выходца с материка, в том числе и негидальца, можно назвать нани, и таким образом для ороков это не этноним, тем более не самоназвание.

Что касается негидальцев, то, судя по религиозной терминологии и номенклатуре божеств и духов, близости у языков негда и ороков даже больше, чем ороков и эвенков. Я, впрочем, встречал лишь одну смешанную негидальско-эвенкийско-орокскую семью – в селении Вал, где ее глава, упомянутый Николай Михайлович Соловьев, чистый негидалец, был самым уважаемым патриархом северного оленеводства, да и вся его семья пользовалась очевидным авторитетом и в поссовете, и в поселковой общине. Кстати, Семен Александрович Надеин по матери тоже был негидальцем, а по отцу происходил из эвенкийского рода Дер, который основали якуты 4. Думаю, на острове негидальцев или их потомков было еще меньше, чем якутов; собственно, речь может идти об отдельных лицах, а не хотя бы о десятках индивидов. В областных переписях они не фигурируют, и понятно, что ныне здесь могут быть только потомки негидальцев из смешанных семей.

Мне кажется, что наиболее древний пласт орокского языка, содержащий номенклатуру божеств, духов, термины космогонической мифологии, имеет много сходств и едва ли не общий и с эвенкийским, и с негидальским, и с южными тунгусскими языками – ульчским, орочским, нанайским.

*   *   *

Отправляясь в первую экспедиционную поездку летом 1983 года, я был меньше всего подготовлен к работе среди ороков. Конечно, я знал, с какими народами предстоит встретиться и работать, и постарался восполнить свое незнание. Лучше всего я знал, разумеется, этнографию айнов, которых, естественно, не встретил, за исключением двух-трех дальних потомков от смешанных браков, не имевших никакого понятия об айнской истории и культуре. Многочисленные труды по нивхам, начиная с работ Штернберга и Пилсудского, и наставления моего научного руководителя, Чунера Михайловича Таксами, помогли как-то элементарно приготовиться к полевой работе среди этого народа, и начинать ее мне было сравнительно легче еще и потому, что в нивхской среде я вел исследования под его прямым руководством и контролем. С ороками же получилось так, что первые знакомства с представителями как южной группы, в Поронайском районе, так и северной, в пос. Вал, были обе схожи с падением в воду щенка, не умеющего плавать.

Нарушая хронологию, начну с воспоминаний о встрече с информаторами в пос. Вал.

II. Вал: как я не добрался до совхозного стада

Был август 1983-го. Из Ноглик я прилетел в поселок Вал вертолетом, по пути представился в исполкоме поселкового совета, договорившись, что приду поработать с документами и побеседовать с работниками, и направился в дирекцию оленеводческого совхоза «Вал», вернее, валовского отделения единого к тому времени хозяйства «Оленевод», слитого с другим отделением, которое располагалось на западном берегу, в поселке Виахту. Большей административной глупости, чем такого рода «укрупнение», казалось бы, и представить трудно, но я не сразу это понял. Не буду вдаваться в подробности своего знакомства с руководителями отделения, скажу лишь, что принят я был с холодной настороженностью, скрываемой за вежливостью и готовностью оказать всякое содействие. На поверку оказалось, что никакого содействия я не получил, зато позже (слишком поздно) удалось выведать, что особым распоряжением, разумеется, негласным, я был определен в разряд «невпускных» в том смысле, что строжайше было не велено возить меня в стада и даже сообщать мне, где они находятся (их якобы было два, а фактически одно уже разбежалось, выйдя из-под контроля оленеводов).

После официальных контактов, уточнив список и адреса возможных информаторов, я посетил пару домов местных жителей. Во втором случилось задержаться, я узнал кое-что полезное, но к вечеру, когда семья расселась за телевизором, упрашивая меня не уходить, ибо после программы «Время» предстояло чаепитие и продолжение беседы, – я вышел во двор в настроении довольно унылом.

Тут и началось. Едва я успел выкурить сигарету, как во двор вошли, ведя в поводу трех оленей, два молодых человека. Это были Василий Николаевич Соловьев (младший сын Николая Михайловича) и еще один орок. Как потом оказалось, его тезка – Василий Анатольевич Михеев. Я удивленно разглядывал их. Трудно было подобрать более контрастную пару: у Василия Соловьева редкостные для представителя северной народности габариты – столь же высок, сколь широк в кости, а его спутник выглядел, мягко говоря, субтильным. Для сравнения: В. М. Соловьев выше меня на голову, а В. А. Михеев – с меня или чуть ниже.

Они тотчас же спросили, верно ли, что я – «этнограф из Ленинграда». Вторым их вопросом было: правда ли, что я хочу попасть в стадо. Я ответил утвердительно.

Ну так едем, – не терпящим возражений тоном сказал Соловьев.

В этот момент я, призванный изучать оленеводов, начал нутром (искушенным при моем журналистском ремесле) чуять, что сам становлюсь объектом исследования, а вскоре выяснилось, что не только исследования, но и эксперимента.

– Прямо сейчас? – спокойно осведомился я. – Время-то к ночи, а до стада, говорят, далековато.

– Что, никогда не ночевал в тайге? – последовал встречный вопрос.

– Хорошо, но надо минут пять – собраться.

– Да, но ты же, наверно, на олене-то не ездил? – напомнил Михеев. По голосу я понял, что он не совсем трезв.

– Ну, на олене не ездил, так ездил на лошади, – соврал я.

– Олень – не лошадь, – сухо возразил Соловьев.

Короче говоря, мне объяснили, как запрыгивать на оленя, дали ты’юун – это посох такой, им отталкиваются от земли, заскакивая в седло, а в пути понукают оленя, похлопывая по бокам. На левую руку наматывается силмá – уздечка. Соловьев строго объяснил, почему «олень – не лошадь»: позвоночник у него слабый, поэтому седло укрепляют ближе к голове, почти на плечах оленя, вспрыгивать надо, ухватившись за переднюю луку седла и ни в коем случае не давя на спину. В дальнейшем я всегда норовил, вызывая насмешки всех пастухов, найти какой-нибудь бугор, камень или пень, с которого легче взобраться в седло, потому что иначе надо задирать ногу под углом более 90 градусов, и я с первой же попытки изрядно растянул связки, которые болели все время моего пребывания «на Валу», как здесь выражаются, и еще долго после того.

Экспериментом я называю те испытания, которым меня подвергли в этот вечер и которые продлились заполночь. Началось с того, что оленя мне дали упрямого и брыкливого; через день, подумав и сменив прежнее ко мне отношение на более милостивое, Василий Соловьев дал мне другого оленя, спокойного и медлительного, по кличке Море Зовет, а моего отдал Михееву.

А этот, не в меру норовистый зверь, первым делом скинул меня, когда мы перебирались через высокую железнодорожную насыпь; я загремел под откос с двумя фотоаппаратами, набором объективов и магнитофоном. Второй раз зловредное животное сбросило никудышного седока в дренажный ров, когда мы въехали в редкую тайгу, представляющую собой перелески с обширными полянами, волшебно сияющими серебром ягеля. Хорошо, что ров был наполовину завален буреломом, потому что они бывают глубиной до двух метров; тем не менее по пояс я вымок насквозь, и первым делом, крепко выразившись в адрес оленя и оленеводов, сел и стал выливать воду из сапог. Оба орока искренне веселились. Между тем смеркалось, над деревьями появилась румяная луна. Вид ягелевой поляны в окружении хвои был изумителен.

– Ты, однако, замерзнешь, – заметил Соловьев. – Надо греться... А у тебя, небось, выпить-то нет?

– Вы же меня так торопили, что я даже и в магазин не сходил, – оправдался я.

– А, что с тебя взять... У нас есть. Васька, доставай.

Из переметной сумы (намбá называется) появилась бутылка вермута емкостью 0,8.

– А стаканов-то нету, – язвительно заметил Михеев.

– И что? – в тон ему отозвался я.

– Так из горла ты, небось, не умеешь…

– Не умею... Но попробую, – тут я понял, что у меня есть шанс проучить их.

Мне дали пить первому. Я уверенно выбил пробку, сделал вид, что тщательно отмеряю пальцем, где будет полагающаяся мне треть емкости, запрокинул бутылку... и вернул пустую более чем наполовину. – Извините, не рассчитал.

Они покрутили головами, оценив мое умение пить без стакана.

– Теперь бороться будем, – заявил Соловьев. Идея не понравилась не только мне, но и Михееву, но спорить не приходилось.

Мне объяснили особенности орокской национальной борьбы мотó: берутся за туго затянутые пояса, подножек и подсечек делать нельзя, в остальном – вольный стиль. В одно мгновение Соловьев кинул меня через голову и уложил на ягель.

Имея минимальный опыт в каратэ, я был знаком и с некоторыми приемами дзюдо, но случай с Василием являл известную истину: «против лома нет приема», – он этак килограммов на двадцать пять тяжелее меня.

– Ладно, – пробурчал я, вставая. – Это с непривычки.

– Теперь с ним, – приказал Соловьев.

Момент был предельно ответственный, от него многое зависело в дальнейшем. Проиграть я не имел ни малейшего права, поэтому через полминуты возни и пыхтения Михеев лежал среди ягеля. Соловьев торжественно снял с него пояс с висящим на нем ножом в ножнах и опоясал меня. Так с этим ножом я проходил все время, что был «на Валу», но, уезжая, вернул вещь владельцу.

Появилась вторая бутылка вермута, а разделавшись с ней и совсем забыв, что такое холод, мы отправились дальше. Как ни странно, я теперь чувствовал себя в седле увереннее, не напрягался и не боялся упасть, и хотя падать пришлось еще дважды, но было уже куда мягче. Мы разговорились и почувствовали себя друзьями. Вскоре между крон лиственниц и высокого кедрового стланика показался залив Чайво.

– Где же стадо? – спросил я, узрев на песке палатку, шалаш и лодку.

– Эге, до стада еще далеко... – отозвался Соловьев.

– А здесь что?

– Здесь рыбалка. Надо же едой запастись, а?

Место это называется Мезг’ун, слово явно нивхское. Далее я знакомился с обитателями «рыболовецкого стана»; ими были старик с пожилой, но не старой еще женщиной, он орок, она нивхинка. У моих новых друзей нашлась еще одна бутыль вермута, а у рыболовов – водка. Выпив, нивхинка вспомнила старое поверье, что нивхи родились от лиственницы, а ороки от березы. Поэтому у нивхов смуглая кожа, а у ороков светлая. Короче, через час Михеев спал, а мы с Соловьевым сели в лодку и поплыли по мелководью к ставным сетям. У сетей он заставил меня рыться в ячеях и вынимать застрявшую в них горбушу, и пока я это делал, упал густой туман, а первый Василий тоже уснул на корме непробудным сном праведника, успешно завершившего все свои дела. Ситуация создалась интересная: вокруг сплошной кефир тумана, моего спутника разбудить невозможно, куда плыть, я не знаю, на крики никто не отзывается – то ли спят, то ли туман гасит звуки. Между тем я гребу и чувствую, что здесь какое-то течение, и фантазия рисует картину: нас выносит в открытое море, и тут, по закону подлости, начинается шторм, а лодка изрядно дырявая, я из нее уже отчерпывал, пока плыли к сетям, и... далее моя фантазия иссякла, а на ее месте возник страх.

Все обошлось благополучно, и это было мое последнее испытание. Эксперимент закончился, началась нормальная работа этнографа в поле. Уточню, что на следующий день мы отправились далее, но оказалось, что по дуге возвратились опять же в Вал, где у двух Василиев, конечно же, были неотложные дела, связанные с совхозной кассой и магазином. Пастухам вторую неделю обещали выдать зарплату, но не выдали и на этот раз. Тем не менее следующие два дня они пьянствовали, а я разрывался между визитами к жителям поселка, в основном преклонного возраста, и поисками своих новых друзей, бесплодно упрашивая их выполнить обещанное – доставить меня в стадо, где я рассчитывал встретиться со старшим поколением оленеводов. Моим надеждам не было суждено сбыться по упомянутой уже причине, но я обрел по крайней мере два ценнейших знакомства: с Николаем Михайловичем Соловьевым, 1915 года рождения, и его сыном Федором, 26 лет отроду. Блокнот заполнялся разрозненными сведениями; вечерами я ломал над ними голову, писал дневник и раздумывал, как привести в систему исследования, прикидывая, с кем еще встретиться и о чем спрашивать.

За какую-то провинность Федор был временно отстранен от пастушеской работы и ему приказали красить трубы газопровода, который тянули из уже газифицированного поселка нефтяников и нефтеразведчиков, – а он был к тому времени раз в пять больше, чем старый оленеводческий поселок. Федор среди молодого поколения оленеводов оказался самым ценным моим информатором, от него я узнавал много интересного и важного, и это потом помогало мне в беседах со старшими; многое удавалось до подробностей уточнить у Николая Михайловича, его сестры Веры Михайловны и других жителей. Николай Михайлович тогда болел и проводил время, то лежа, то сидя, дома. Мне он был несказанно рад, я ему – тем более; к тому же проведать его то и дело захаживали соседи и родичи, так что круг моих знакомств ширился. Наезжали и зрелые пастухи из стада; побеседовать с несколькими из них удалось, но от вопросов, где сейчас выпасаются олени и как туда попасть, они ловко уходили.

Поселок Вал стал по-советски устраиваться после 1930 года. Прежде на его месте было селение Вале, в котором жили и ороки, и эвенки, а когда-то это было стойбище территориальной группы валуннене; основу составлял род Валетта, как меня заверили, изначально айнско-орокский. В Вале я, совсем того не ожидая, то и дело сталкивался с рассказами об айнах, живших здесь прежде; рассказывали также о древних айнских могилах вокруг и даже в окрестностях Ноглик. А в тайге здесь часто находят остатки старых стойбищ, тоже будто бы айнских; и, как рассказывал Федор и подтверждал Николай Михайлович, это не древние, доисторические стоянки, а селения, обитаемые, скажем, до революции, возможно, вековой давности или даже моложе.

Федор Соловьев мне в качестве доказательства принес найденные на таком старом стойбище – место называется Тэпа’унэ, это к югу по побережью, у мыса Арвалыш, там, где старый маяк стоял, – голубые бусы и даже подарил мне их целую связку. Кроме того, он показывал другие галантерейные изделия, найденные им в разное время и в разных местах. Вспоминал, как во время учебы в ногликской школе-интернате они со сверстниками приносили в школьный  музей разные интересные находки со старых стоянок и культовых мест… Ожерелья голубого стекла действительно были излюбленными у айнов, но попадали они и к нивхам, так что доказательство это не вполне надежное. Вообще же в Вале всё дышало убежденностью местных жителей о былом обитании здесь айнов, и мне жаль, что текущие задачи полевой работы и та программа, которую я выполнял как лаборант экспедиционного отряда, не позволили мне побывать на руинах предполагаемой айнской культуры в таком северном месте, что мало отвечает распространенным научным представлениям. Думается, для археологов окрестности Ноглик, Вала, Тэпаунэ и другие здешние места – перспективный ареал, ведь открытие любых стоянок, тем более айнских на севере – событие.

Федор к роду Валетта отношения не имел, будучи потомком негидальца и орочонки из другого рода и семьи, которая прежде жила южнее. Он привел мне названия нескольких орокских родов, а также территориальной группы дахиннене, обитавшей – до слияния мелких колхозов в объединенный валовский – в местности Даги.

Трагическую историю сахалинского оленеводства на примере валовского отделения совхоза «Оленевод», равно как и неприглядную жизнь орокско-эвенкийского поселка Вал я вкратце описал в книге, повторяться не стану 5. Упомяну, однако, что в первый мой приезд, в 1983 году, в сел. Вал занятыми здесь были 60 представителей народностей Севера, из них в оленеводстве работали 15 человек; во второй мой приезд, в 1984-м, таковых было 11 человек, а в последний приезд, в 1986 году, – лишь девять. Взрослых жителей поселка из числа коренных насчитывалось более 220 человек, из которых свыше 120 жили, не работая, неизвестно чем и как, то есть, проще говоря, бичевали. Довелось узнать совсем уж невероятную официальную цифру: с 1975-го по 1980 г. поголовье оленей на Сахалине сократилось с 12,9 тыс. до 3,3 тыс. – почти в четыре раза! В любом другом месте, в иной отрасли за такое снижение, что называется, полетели бы головы, а на Сахалине почти открыто говорили о ненужности оленеводческой отрасли – экокультурной и хозяйственной основы двух народов!

Срок командировки в Вал подходил к концу, в стадо я так и не попал. Контакты с Василием и другими вечно хмельными пастухами мало что давали, а вот встреча с Федором Соловьевым оказалась для меня бесценной. Было удивительно, сколько знал и помнил этот рядовой оленный пастух. Верхом он ездил с трех лет, помогал отцу лет с шести, постоянно живя в стаде, но в штат его зачислили только в 18 лет. Тогда же, еще до службы в армии, он убил первого медведя. В ту весну, вспоминал он, очень повезло ему с охотой на диких оленей. Ехали с отцом после бурана, наткнулись на оленьи следы – огромный табун, голов триста. Подошли к нему, старик показывает: вот этого давай, и того, и вон того. Четырех застрелил. На следующий день втроем отправились: отец, он и бригадир Анатолий Николаевич Макаров. Федор еще 12 голов добыл. А в 1978-м он убил трех медведей.

Он искусно резал по дереву, ручки и ножны для ножей его работы ценились не только в поселке, а далеко по побережью, и было много заказов от русских охотников; между прочим, денег за работу он не брал. Кроме того, Федор отлично рисовал, и однажды среди нашего разговора быстро набросал мой портрет у меня в блокноте. Еще мальчишкой научился он у Семена Надеина вырезать ножницами фигурки зверей, сложные узоры из растительности с включением зверей и птиц и другие сложные орнаменты. За какую-то секунду он вырезал из бумаги профиль оленя в прыжке, и я вклеил его в дневник.

Он рассказал мне предание о первой встрече на западном берегу орока с эвенком; предание, которое, я думаю, может быть древнее того момента, с коего исчисляют прибытие эвенков на Сахалин. Это орокская версия, хотя ситуация рисуется глазами пришельца-эвенка. Эвенк вооружен ружьем, а видит человека верхом на большом олене, который на скаку стреляет из лука по диким оленям. Подчеркивается удивление эвенка видом сахалинских домашних оленей, которые прежде были куда крупнее материковых. Эвенк с ороком знакомятся и изъясняются знаками, так как язык разный; эвенк показывает, что пришел оттуда, где заходит солнце, а орок дает понять, что живет там, где солнце всходит…

Федор рассказывал это предание дважды, а на третий раз я упросил его продиктовать текст на магнитофон. Запись прошла неудачно; Федор волновался, весь вспотел и не раз сбивался, терял нить повествования, которое только что так свободно лилось из его памяти. К сожалению, у меня этой записи нет: кассету с ней я сдал вместе с отчетами, дневниками и фотопленками в Ленчасть ИЭ АН СССР, как и полагалось.

Мы искренне сдружились с Федором, и если в этот раз он не мог вдоволь поводить меня по тайге, будучи отстранен от оленеводческого труда и переведен в разнорабочие, то в 1994 году, узнав о моем приезде, он пригнал в поселок нарту (дело было зимой), и три дня в таборе мы плотно работали с ним на благо этноэкологии ороков.

Впрочем, и в этот раз, когда до моего отъезда оставалось два-три дня, Федор плюнул на свое административное наказание, друзья пригнали ему и мне по оленю, и мы отправились в этот так называемый промежуточный лагерь, который пастухи называли еще биваком, табором, а по-орокски – полодёк. Он представлял собой пару палаток, разбитых на возвышенном сухом месте, какие встречаются среди мари и болот, включая трясины; здесь, возле чистого ключа, среди лиственниц и кедровника, пастухи держали небольшой табун ездовых оленей и оленей-подростков, которых они мало-помалу приучали к вьюку и седлу. Был здесь и небольшой кораль – загон до двух метров высоты из деревянных жердей, внутрь которого оленей загоняют для пересчета, сортировки, отбраковки, кастрации и т. п.

Здесь мне показывали удивительное искусство ороков метать, ловя оленей за рога или за ноги, мáут – лассо из кожи нерпы длиной до 15 метров, рассказывали об особенностях выпаса оленей прежде и теперь. Я сначала не мог понять, как из кожи нерпы, животного весьма некрупного, можно вырезать такой длинный кожаный шнур. Оказалось, что делается это очень простым способом: острым ножом кожа режется на тонкий шнур вкруговую, и таким образом можно получить лассо и подлиннее. Вообще различные предметы, инструменты, приспособления ороков, как и нивхов, и айнов, удивляют своей мудрой простотой, функциональной надежностью и на диво эстетичным дизайном. Это, например, гарпун или острога с поворотным наконечником: вонзаясь в тело лосося или нерпы, наконечник соскакивает с древка, к которому по этому случаю привязан кожаным шнуром, и при рывке пораженной добычи разворачивается под кожей поперек раны, так что рыба или морзверь уже не сорвется. Другой вариант остроги предполагает такой же поворот наконечника, но без отделения его от древка. Принцип кумулятивного эффекта лежит в основе действия стрелы лука. Оказывается, наконечник прикреплен к древку довольно непрочно – воткнут в его расщепление. Когда, посланная лучником, стрела вонзается в шкуру медведя или сивуча, тонкое лезвие пронзает шкуру и входит в плоть, а тупой край древка упирается в место разреза; в этот момент резкое торможение древка сообщает дополнительную силу «броска» наконечнику, который, выскочив из расщепления, глубоко проникает в тело зверя. Или взять ловушку на соболя: ее устанавливают на стволе дерева, упавшем или умышленно поваленном поперек речки. Когда зверек попадает в петлю, срабатывает противовес; дичь не только оказывается задушенной, но и падает в подвешенном состоянии в ледяную горную воду, что предотвращает ее, пока не появился промысловик, не только от расклевывания птицами, но и от разложения.

Такие традиционные know how пронизывают все хозяйственные занятия ороков. У меня создалась полная уверенность, что если бы орокам позволили вести свои дела так, как они вели его веками, то оленеводческая отрасль бы процветала, а сахалинское стадо было бы намного крупнее, нежели то, каким оно было на начало – середину 1980-х. Ведь шутка ли сказать: в 1983 году в валовском отделении по самым оптимистичным прикидкам осталось не более 900 голов, причем Николай Михайлович относился к этой цифре весьма скептически. А в лучшие времена, которые были, как ни странно, в послевоенные годы, в валовском колхозе (это потом, намного позже, его превратили в совхоз, а затем в отделение совхоза) насчитывалось  до 12 тысяч оленей.

III. «Прямая речь»: выписки из полевых блокнотов

Привожу некоторые в разных отношениях интересные отрывки из блокнотов экспедиции 1983 года, сделанных в Вале.

В. И. Паршин, управляющий валовского отделения совхоза «Оленевод», 18.08.1983:

Вчера… Паршин обрушил на меня град информации, в основном негативной. Он уже не верит в будущее совхоза. Работает год, но «оружия не складывает», хотя не скрывает, что в любое время может уйти на «другое хорошее, престижное место». В его рассказах сквозит обида: как опытный специалист оленеводства, он послан сюда с целью поднять хозяйство, а кругом палки в колеса, непонимание и окрики. Отношение к коренным народам называет преступным. Знает и уважает эвенков: 15 лет проработал в Хабаровском крае директором оленеводческого хозяйства. Вспоминает: когда начинал в оленеводстве, был молодым, хотел везде успеть, всем угодить. Старый эвенк ему говорит: «Э, ты зеленый, зачем суетишься? Тайга суетливых не любит, в тайге суетливый пропадет». «У оленеводов свой ритм жизни. Целый культ – надевание обуви, потому что небрежно надетая обувь в тайге может лишить человека возможности передвигаться и привести к смерти».

Говорит, что когда сюда посылали, была договоренность о том, чтобы действовать в направлении коренного улучшения дел, обещали полное содействие. Он собрал людей, воодушевил их. А потом оказалось, что все это пустые разговоры.

«Ряд лет оленеводам внушали, что хозяйство будет ликвидировано, сам Леонов (многолетний первый секретарь Сахалинского обкома КПСС) был противником сахалинского оленеводства, поскольку в этих районах находятся перспективные запасы нефти. Естественно, все работали спустя рукава».

 «Когда касается оленеводства, нет ни средств, ни техники, ни содействия. А нефтяники и нефтеразведчики имеют все необходимое, чтобы быстрыми темпами губить природу. Рядом с неустроенным селением оленеводов быстро вырос поселок нефтеразведчиков, буровиков, где есть горячая вода, газ и т. п. удобства. Теперь собираются свой поселок строить нефтеразведчики шельфа – на землях совхоза, на оленеводческих угодьях, даже не поставив в известность руководство отделения».

«В совхозе за 10 лет существования сменилось 11 директоров, и все некомпетентные, и каждый действовал в силу своей некомпетентности… Вот один пример: вдоль острова поставили изгородь, не учтя экологии оленей. Она мешает сезонной миграции стада. Слава богу, что недавно в пожаре большая часть изгороди сгорела…» Такой же некомпетентностью отличается, утверждает В. И. Паршин, руководящий состав треста «Сахалинзверопром», куда входит совхоз. «Никто ничего в оленеводстве не смыслит, Виахту-Валовский совхоз у них как бельмо в глазу, поскольку в тресте 11 зверосовхозов, и все рентабельные, а оленеводческое хозяйство приносит убытки».

«Чтобы правильно организовать оленеводство, надо знать пастбища, привычки и потребности оленей. Искусство оленевода заключается в том, чтобы, без нужды не беспокоя стада, ни на минуту не выпускать его из вида и направлять движение оленей соответственно плану использования пастбищ в данном сезоне».

Ольга Николаевна Семенова, 1910 г. рожд., орочонка, 18.08.1983:

«Увэск’э – унты… Шкуру перед шитьем увэскэ коптили гнилушками. Это давало коже то, что она не гнила и не промокала: все равно как резина. Другим чем коптишь, дровами или опилками – промокают. Гнилушками коптишь – много лет служат увэскэ».

Алексей Васильевич Павлов, орок, 1914 г. рожд., муж О. Н. Семеновой, 18.08.1983:

«В Катангли жили. С малых лет перебрались на Вал. Был оленеводом. До колхоза – образовался в 1932 году – были свои олени. 15 оленей было у матери. Когда колхоз организовали, пять оленей себе оставили, остальные – в колхоз. Кочевали по заливу. Было много диких оленей. Убивали мало – 2-3 за зиму. Летом совсем не убьешь – зачем? Есть же рыба. Лучше пусть он поживет, к зиме даст потомство, тогда можно убить… Когда рыбу ловили – реку не перегораживали, пускай идет икру метать… Орок сделает одну тропку – и ходит по ней, а сейчас кто куда хочет, туда и идет».

«В срубе держали медведя. У отца когда-то был. Три года растили. Убивали луком. Хозяин не мог убить, убивал кто из гостей. Привязывали к одиночному, а не двойному столбу (как нивхи). Иллау привязывали к шее и лапам. Били стрелой под лопатку».

«Был в Гаромае орочонский шаман, и у нивхов в Чайво был свой. Тоже из-под Поронайска приезжал шаман, наверно, из Тарайки... На собаках ороки не ездили. Собак держали только охотничьих. И не ели собак, брезговали. Гонки на оленях устраивали... Как хоронили? Когда-то – воздушное захоронение, меж двух стволов на помосте, потом пошло – в земле. Если ребенок умирал, делали «домик» и подвешивали на дереве.

«Дарги – длинная палка, которую подводят к нерпе и бьют. Наконечник не съемный, с двумя усами. Подводят по воде. Возле наконечника – деревянный поплавок, из березы, чтобы конец гарпуна не тонул. Выбирают момент, когда нерпа вынырнула, быстро подводят и бьют. Двое с лодки. Да, с долбленки. На все селение было 1-2 мастера, которые умели долбленки делать – топориком со специальным лезвием поперечным».

Ада Николаевна Соловьева, племянница Н. М. Соловьева, орочонка, 21.08.1983:

«Семьями с оленями в тайге валовские оленеводы жили примерно до 1973 г. Хотя уже в 1950 г. построили дома в поселке Вал. Переселялись туда неохотно». Ада Николаевна, как и другие жены оленеводов, в молодости жила в чуме, возле стада. Стадо было до 10 тыс. голов.

Георгий Степанов, 1951 г. рожд., орок, 21.08.1983:

Недавно ушел из оленеводства в буровики, но, похоже, сожалеет и, когда может, наведывается к пастухам, на рыбалки и т. д. В 1961 г., т. е. десяти лет от роду, был на медвежьем празднике у нивхов в Чайво.

«Раньше стадо было большое. С весны, после отела, оленят привязывали, важенок доили. Учет вели. Семьями в тайге жили. Теперь кругом буровики, строительство. Олень уходит… Дикие олени? Есть. И одичавших много. Их уже не приручишь, приручать можно только молодняк… За 2-3 месяца привязки молодняка готовили лабазы на четырех деревьях. Осенью кета поднимется – мороженую в амбар на земле складывали – в ящики, сверху бревен побольше, в 2-3 слоя, веревками перевязывали – от медведя. Медведей-то много».

«Один корбó – сильный самец – может сбить гарем до 100 самок. Два таких хора, когда их сгоняют в одно стадо, сильно дерутся, – бывает, целый день ходят, сцепившись рогами, пока один не победит. А в это время трехлетки-четырехлетки отбивают важенок и кроют их».

Ф. Н. Соловьев, орок, 1957 г. рожд., 21.08.1983:

«Олени после линьки – июнь-июль – боятся комаров, шерсть-то короткая, поэтому держатся рядом с морем. К концу августа подаются в верховья на грибы, жир нагуливать. Гон – это в октябре. Потом табунятся в огромные стада, ищут места, где хорошо зиму перезимовать – где мало снега, много ягеля, на склонах, где ветер будет снег сдувать. Здесь зимуют – в верховьях. Спускаться начинают, когда наст образуется, в марте. На побережье, где тундра уже оттаяла, начинается отел. Это апрель-май-июнь. В мае – разгар отела. Много работы. Мы ездим, метим телят, подрезаем уши – по ушам учитываем, какой приплод. Смотрим, чтобы медведь не напал, чтобы собаки не гоняли. Телят уже не привязываем. Нам запретили. А ведь привязка приручает молодь и важенок к людям. Нет сейчас больших коралей – нет и учета. Правда, теперь собрались делать кораль опять, еще не подобрали место.

Летний кораль устраивался на побережье, а зимний в верховьях. Зимний – для инвентаризации и забоя (делаются одновременно). А летний – тоже для инвентаризации и одновременной кастрации. Когда были корали – выбраковка строго велась. Важенок, молодняк и хоров выпускаем. Оставшихся – которых кастрируют, которых забивают. Кастрированные олени нагуливают много мяса. Тут же выбирают будущих ездовых, вьючных, нартовых… У ездовых рога отпиливают коротко, потому что олень бьет ими седока – или нечаянно, или специально».

Краткое описание бивака оленеводов (полодёк), 23-24.08.1983:

Застали там троих оленеводов: Чинков, орок, 1947 г. рожд., Сергей Алексеенко, 1959 г., по отцу русский, мать орочонка, и уже хорошо знакомый мне Василий Соловьев, брат Федора, на год его младше. Около 20 оленей – ездовые, вьючные, один хор, один полуобъезженный подросток. Две собаки – оленегонная лайка и неопределенной породы. Трое ребятишек – племянники пастухов. Две палатки, оборудованное кострище. Вокруг на возвышенном месте – редколесная «тайга»: ель, пихта, лиственница, каменная береза, рябина, черемуха, тополь, в подлеске основу составляет кедровый стланик, который благодаря защищенности от ветра вырастает в два человеческих роста. Вокруг – марь, незаметно и коварно переходящая в самую настоящую чарусу – трясину, в которой можно сгинуть вместе с оленем. Роль кораля здесь выполняла небольшая изгородь, которая едва ли составляла препятствие для самых ретивых оленей. Она – на столбах средней толщины, меж них по пять продольных жердей, высота – около 2 метров. Сколочено гвоздями. Сильные самцы это дело перепрыгивают, а есть такие, что внизу проползают. Так что здесь животных держат на привязи.

Соловьев Ф. Н., 24-25.08.1983:

«Лыжные палки – из черемухи или рябины, кольцо гнутое из березы, крепление – сыромятной кожи, лыжи камусные, все это не скрипит, хорошо подкрадываться к стаду. Выбираешь, кого надо отстрелять, бах-бах, набил, сколько надо или успел, пока они поднялись и побежали. Опять догоняешь. Домашние, если и вскочили, далеко не бегут, если вожака нет. Старики сзади идут, обдирают туши. Ободрали, тушу снегом укрыли, сверху – шкуру, сверху опять снег. Потом туши свозим к одному месту, где делаем «аэродром» для вертолета. Тогда бригадир мне: Федул, ты самый крепкий, давай до Вала. А это километров 70. И пошел на лыжах через сопки. Пришел: давай, начальник, вертолет или вездеход. Если вертолет, то с Охи вызывать надо... Туши на Вал привезли – совхоз распоряжается, это уже не наше дело.

Зимой больше оленина в пищу идет. Обед – сыроедение, строганина. В основном только с солью. В лагерь к вечеру пришли – опять строганина. Через час, через два только – горячий чай можно. Потом уже варим ужин. Сразу после строганины чай нельзя – зубы потрескаются. У меня в 17 лет потрескались, и мне батя за это в морду дал. Еще снег, когда много бегаешь, есть нельзя и пить воду тоже. Я нарушил, снегу наглотался, вот и ослабел, упал, а старший брат мне – ногами по ребрам: вставай, мол, лагерь близко...»

«Медведи – враги оленей, мы должны их бить. Некоторые такие хитрые – не возьмешь. Во время отела очень пакостят. Важенка беременная – как от него убежит? Вот и охраняешь, караулишь. А есть такие медведи с черной шкурой и мельче, муравейниками их называют, так они не пакостят, на оленей не нападают, в основном травоядные».

«Старики со стадом сейчас на Дима’усь – это речка возле залива Пильтун. Отсюда примерно 40 км. На оленях три дня добираться. А наше стадо возле мыса Арвалыш, на юг от побережья. Это там, где Тэпаунэ, называют еще ручей Тихий, старые стойбища, там я голубые бусы и еще много чего нашел. В нашем стаде голов 200, а у стариков остальное» (Я так понял, что оставшееся стадо – те самые менее 900 голов – разделили на два, поскольку есть два звена оленеводов: в одном старики, а в другом более молодые пастухи). У них в узком месте Чайвинской косы есть кораль. Стадо очень далеко идет на север. Ветер-то северный, они против ветра и идут – сдувают комаров. Поменяется ветер – повернут назад. Так и кочуют вдоль побережья...»

«Я родился на кочевье, ручей Бирó-Чо’уна (биро – корюшка), туда много корюшки заходит. Весной там случалось отел проводить. А Васька, брат, – на речке Ивай. Там поселок землянок, был зимник, база... Раньше весело жили. Пастухи приезжали – все в мехах, начиналось гулянье, я еще пацаном был, а тоже была шуба из заячьего меха, торбаса, как у пастухов. Начиналась борьба мото, состязания верхом на оленях, на нартах... На проводах зимы затевались такие же представления и веселье, как на празднике народов Севера. А раньше медвежьи праздники устраивали. На одном нивхи четыре раза в медведя стреляли, всё не могли убить. А Павлов вышел, говорит: чего мучаете, дайте лук. Всадил под лопатку – стрела насквозь прошла. Это в Чайво было...

Лет до семи я совсем по-русски не знал. Мать с отцом сдадут в детсад, дня три потерплю, приедет какой-нибудь пастух, пьяным напьется, ну, зацепился за нарту, полпути так тайно проехал, потом влезаю и говорю: а я с вами еду. Пастух: о, как это? Но уже не прогонит. Привозит к отцу с матерью. Удивляются, ругаются, а потом смеются и радуются. Лет десять мне было, как мать-то умерла. Тогда с Васькой стали как взрослые, детство кончилось, все для семьи. Отец хорошо нас воспитывал. Я был во втором классе, Вася в первом, а он посылал нас за патронами и продуктами верхом в основной лагерь, а это целый летний день езды...»

«Убитого оленя обдирают минут за 12. Начинают – обрезают камусы со всех ног. Потом голову. Затем разрез вдоль живота от груди. Засекали: опытный пастух делал всё за 8 минут... Шкуру в кулак и под нее – ножом. Да так надо, чтобы сала на шкуре совсем не было. Обдерешь, натянешь на жерди и сушишь. Зимой возле костра или в палатке, к потолку подвешиваешь. А летом забоя мало, но если надо – на солнце. После сушки – обдирка скребками (хосип’у; есть еще  кодэр’э, чем мнут кожу, чтобы мягче стала, а также тоттó – для распрямления покоробленной шкуры). Потом делаешь ямку, в ней костер из пильчá (гнилушки от пней), над ним что-то вроде чума, на него шкуру или изделие из шкуры, сверху брезент, и вот в таком «чуме» коптят – и шкуру, и торбаза, и замшу, и все, что надо».

«У стариков сейчас в стаде десятка полтора детей, и среди них девочка 11 лет, Юля, дочка Гоши, который в мотористы к нефтяникам пошел. Растет настоящая пастушка, ничего, кроме стада и тайги, знать не хочет. Ведь раньше девушки, женщины в пастухах – обычное дело было. Гоша приезжает за ней, чтобы на Вал увезти, – убежит в чащу и ждет, пока тот уедет ни с чем. А уже в шестой класс пойдет... Нынешняя малышня растет в детсаде, потом в интернате, а это самый возраст, чтобы к тайге и к оленям привыкать. Вот потому они, когда уже школьниками на каникулы едут в тайгу, то знают ее и наше ремесло куда хуже, чем мы в их возрасте знали и тем более наши отцы».

«Случается и голодать оленеводу. Бывало, кончились продукты, а мы в самом верховье, всё вышло – рыскаем кругом, а нет оленей. Один оленевод уже лежит, встать не может. Но ездовых оленей не трогаем. Вот убьем дикого – тогда ожили. Кровь пьем – у только что убитого, из горла, чуть подсолим и пьем, еще горячую. Очень полезно. Печень мороженая – очень прибавляет силы. На печку положил, оттаяла, сверху подгорела, с хлебом – лучше еды не надо, когда оголодал. Зимой в тайге никакой растительности съедобной не найти, только чага для чая. Ну, весной черемша. Клубни саранки, помню, когда маленький был, тоже ели. А в основном рыба и в зимний сезон – оленина».

*   *   *

За недостатком места я здесь прерываю записи об экспедиции 1983 года, касающиеся оленеводов Вала. «За кадром» осталось основная часть моих бесед с Николаем Михайловичем Соловьевым, для которой потребовалась бы отдельная статья. Надо сказать, что, в отличие от других главных моих информаторов (это среди людей орокской культуры Мицигаро Ямакава, Хома Окава и Ф. Н. Соловьев; других, в частности, нивхских знакомых, я здесь не называю), мои контакты с Н. М. Соловьевым были предельно плодотворными во всех трех экспедициях. Этому способствовало и то, что из-за болезни он был прикован к дому, и всегда был готов со мной поговорить, а я в первый же приезд, пожив пару дней в совхозной той еще «гостинице», переселился в его убогое, но гостеприимное жилище.

IV. Поронайск: как я искал следы погибшего стада

Собственно, я потому начал воспоминания не с Поронайска, куда я прежде всего попал летом 1983-го и откуда через Ноглики прибыл в Вал, что в Поронайске и его окрестностяз в первой экспедиционной поездке я никаких особых открытий не сделал, лишь начал журналистское расследование, о котором – далее. Здесь у меня было предварительное знакомство с трудом этнографа, и только за одну встречу я по большому счету благодарен судьбе; то было знакомство с молодым еще человеком, 1950 г. рождения, по имени Мицигаро Ямакава. Другие контакты мне удалось лучше наладить в основном во второй экспедиции, с некоторыми информаторами – во второй и третьей, а с Мицигаро (его здесь называли еще Митей) я нашел общий язык буквально с первых слов и плотно контактировал во всех трех поездках, как с Н. М. Соловьевым в Вале.

В начале августа Ч. М. Таксами отправил меня из Южно-Сахалинска, откуда начинались все наши экспедиционные вылазки, в Поронайск, снабдив рекомендательными письмами, инструкциями и планом работы, включая проведение социологического анкетирования в рыболовецком колхозе «Дружба». Сам он должен был подъехать позже. Меня поселили в городской гостинице, но от нее добираться до рыболовецкого стана было далековато, и я, спросив разрешения у бригадира Николая Окавы, переселился к рыбакам. Это было звено из 11 человек, из которых только четверо были представителями народов Севера – три орока и нанаец. Я знал, что в 1950-е гг. были целиком национальные бригады (ороки, нивхи, нанайцы), и еще в 1971-1975-е почти все в соседнем звене Н. Балашова были аборигенами. Теперь же у Балашова из коренных осталось лишь три орока.

Итак, я занялся анкетированием среди 11 рыбаков Николая Окавы. Требовалось узнать, по каким причинам и при каких обстоятельствах сложился такой национальный состав, включая мотивы, которые привели сюда приезжих, которых обобщенно называют «русскими». Ну, мотив у приезжих был один – «длинный рубль». Между прочим, среди «некоренных» оказался чистокровный японец Ивао Умемия, человек весьма преклонного возраста. Он едва не прослезился, когда в просторной палатке рыбаков, расспросив других, я подсел к нему и начал: «Позвольте, Умемия-сан…» – его, наверное, уже десятки лет так никто не величал. На следующий день, в дополнение к ответам в анкету, он принес старые японские открытки, фотоальбом и, рассказывая о своей судьбе, всячески подчеркивал, что, поселившись на Карафуто, взял в жены орочонку, что возвращаться в Японию не пожелал, и что их дочка нынче активно участвует в национальном орокском ансамбле Дома культуры. Я понял, что застарелая нелюбовь к японцам дает о себе знать до сих пор, и мне стало искренне жаль старика. В следующем году он уволился из звена.

С анкетированием я справился быстро, Ч. М. Таксами должен был подъехать только через несколько дней, какой-либо существенной информации у меня прибывало очень мало. Общее мнение ороков и нанайцев было таково, что прежде рыбы и морзверя было много и жизнь была интересной, а теперь что ни год, хуже. Отчего – никто не понимал, но все отмечали оскудение и засорение природы. Все говорили примерно одно и то же.

Звеньевой Николай Окава, худой, хромой орок среднего возраста, единственный в коллективе непьющий, оказался молчаливым и даже, кажется, нелюдимым. На вопросы отвечал однозначно, «да-нет», о проблемах рыбаков предпочитал не распространяться. Зато я содержательно поговорил с руководителем второго звена Николаем Балашовым. В беседе участвовали еще два-три русских рыбака-старожила. Отмечу, что к аборигенам, среди которых они живут много лет, у них отношение очень уважительное, теплое и сочувственное. Я узнал, что ороки, нивхи, нанайцы просто не могут конкурировать с русскими, которые их физически сильнее и к тому же привыкли интенсивно работать по определенному распорядку. Но главное не в этом. Они высказали мнение, которое для меня прозвучало необычно: представители народов Севера не только трудно вживаются в условия новой техники и технологии, но и всячески сопротивляются натиску нового. Отсюда и их неизбежный уход из рыболовецких бригад, и нежелание заниматься систематическим, регламентированным трудом. Они говорят: «Моторов много, оттого всё гибнет». И действительно, сказал Балашов, море вокруг Поронайска уже почти мертвое. Местный целлюлозно-бумажный комбинат не имеет толковых очистных сооружений, из него вытянута сточная труба в море, и в большой отлив ее видно. Нередко рыбаки вынимают невод с мертвой рыбой, – значит, был очередной большой сброс. Прежде в заливе Терпения было изобилие не только нерпы нескольких видов, но и сивуча, и морского котика, теперь даже нерпы так мало, что промышленный лов ее прекращен, а частный – под строгим запретом. Было когда-то много морского гребешка, но хищнический вылов драгами, которые буквально соскребали колонии моллюсков со дна, почти уничтожил популяцию и сообщества водорослей. Все меньше идет в реки лососевых рыб, значит, все меньше их здесь нарождается. С корюшкой и навагой то же самое – траловый флот забирает весь улов еще в открытом море.

От всех этих тоскливых новостей меня неудержимо потянуло в Устье – селение на полпути от Поронайска к мысу Терпения. Ведь Устье – это легендарная Тарайка, когда-то самое крупное место жительства айнов, уступавшее только Мауке (ныне г. Холмск). Из Поронайска в сторону озера Невское ходил очень странный транспорт – узкоколейный состав, в который всяк мог сесть, а проезд был бесплатный. Этот «самый медленный экспресс в мире», как здесь говорили, возил рабочих леспромхоза, а заодно и других желающих. Шел он и в самом деле так лениво, что можно было на ходу спрыгнуть, нарвать саранок и даурских лилий, в изобилии растущих вокруг, и запрыгнуть в вагон.

Я вышел в Устье. Уже давно это был официально ликвидированный поселок из полуразрушенных хибар, где ютились и старики, и молодежь, ороки, нивхи, нанайцы, кое-где и русские. До этого поезд медленно проползал перед такими же заброшенными развалинами – бывшими многолюдными и оживленными рыбацкими поселками Таран и Промысловое. Нищета, бытие, лишенное смысла и веры в завтрашний день. Я возвращался с тяжелым сердцем, запомнив лишь один разговор с парнем, который поразил меня внешним видом: глубоко посаженные большие глаза без малейшего признака «монгольского века», вьющиеся волосы, словом, типичный айн. А оказалось – нивх родом из Рыбновска, почти на самом севере Сахалина. Имени и фамилии он не назвал, видом был худ, неухожен, угрюм, признался, что не работает и живет у чужих в одной здешней хижине. Как я понял, в Поронайске даже появляться боится: прописки нет, не работает, а если еще милиция заприметила, то все понятно…

Приехав в Поронайск через год, в декабре 1984-го, я описал такую картину:

«Бригада в сборе… Новых никого нет, ороки в прежнем составе – братья Окава, Владимир Киле, нанаец, и Фукухару (Федор) Агава, орок. На стене висит сделанная мною в прошлом году и присланная фотография моториста Юрия Яцука, 1946 г. рождения. А самого его уже нет в живых – умер минувшей осенью. Трое уволились – Елисеев, Куликов и японец Ивао Умемия. Звено Балашова сейчас слили с этим, а рыбаки говорят, что и одному звену делать нечего – рыбы очень мало, залив Терпения стал скуден. Володя Окава, брат бригадира, с которым я познакомился ближе других, жаловался мне на плохие уловы и заработки, на то, что работать стало неинтересно, что “на острове одна пьянь, а податься некуда”» 6.

Вот еще один отзыв:

«К вечеру мы зашли к Борису Ооно, 1947 г. рождения, пос. Сачи. Он рыбак бывшего звена Балашова. Орок. Жена – Рита, тоже орочонка, трое детей. Я спросил его, как идут дела. Он горько усмехнулся: «Дальше некуда». Всю осень прождали разрешения на подледный лов, а его дали только в декабре. Уловы каждый год хуже. Я попросил его изложить свои соображения, почему так. Он сказал:

«Траловый флот забирает корюшку и навагу еще в море, поэтому рыба в малых количествах заходит в Поронай и другие реки, мало нерестится, значит, с каждым годом все меньше рыбы. Флот этот нарушает правила рыболовства – ночью подходят ближе к берегу, чем положено, почти вплотную. Бывает, рыбинспекция их ловит и штрафует, но им это до лампочки. Вообще на это смотрят сквозь пальцы, потому что улов-то в пользу государства, мол. А у нас, рыбаков прибрежного лова, нет никакого выхода, и дела нет до нас никому. Осталось всего несколько ороков и нанайцев в рыбаках, остальные – в основном уже бичи. Видимо, и нам придется бичами стать» 7.

Между тем мне необходимо было встретиться с ороками-оленеводами. Владимир Окава взялся помочь, и мы пошли по поселку Южный (Сачи), по пути он повторил то, что я уже вкратце знал: что всю оленеводческую отрасль здесь не столь давно – в 1981-м, после катастрофического тайфуна и наводнения, наделавших много бед на Сахалине, – ликвидировали, а бывшие пастухи кто где: кто работает, а кто так... По пути нам повстречался спешивший куда-то старик Давыдов – эвенк, который всю жизнь работал в поронайском стаде. Разговор был на ходу, он успел сказать лишь, что перед ликвидацией в стаде было около 500 голов, а официально числилось до 700.

Возле домов барачного типа, в которых здесь живет большинство, мы застали еще несколько бывших оленеводов; среди них оказались братья Давыдовы, родственники только что встреченного старика. Я понял, что погубленное оленеводство – больная тема здесь. Ребята говорили, что стадо вовсе не погибло, что они часто видят оленей в тайге, на склонах. «Оленей жалко. Они бегают по тундре неприкаянные, выходят к людям – и натыкаются на ружья браконьеров». Рассказывали, как просили восстановить стадо, доказывали, что это возможно, но никто и слушать не хочет. Ребята были пьяны, и было видно, что это уже привычное их состояние. Постепенно подходили другие, и молодые, и пожилые ороки и эвенки. Во мне они видели некое приезжее начальство и потому изливали душу, доказывали: постепенно восстановить стадо можно, нужны только хорошие специалисты и честное дело. А они – все! – готовы снова пойти в пастухи, жить в тундре и тайге, никакого «города» им не надо, и жены согласны... Это подтвердила подошедшая женщина: «В тайге лучше. Черемша, папоротник, ягоды, грибы, можно собирать и сдавать – всё прибыль. А здесь нам ничего хорошего не светит».

В совхозном стаде работали последние годы в основном молодые оленеводы, возраста до 30 лет, вот их-то и лишили  специальности, дела отцов и дедов, прервали нить поколений, обрекли на тоскливый труд грузчиков да разнорабочих. Неудивительно, что многие из них пьянствуют, прогуливают и не на лучшем счету, конечно.

Так я был вкратце введен в курс дела. Помимо возмущения, возник журналистский интерес: хотелось докопаться до причин и обстоятельств «ликвидации». Ведь получалось, что стадо не погибло, а было попросту брошено. Удивляла смелость, с которой осуществили ошеломительный акт на грани бесхозяйственности и преступления. Забегая вперед, скажу: параллельно с этнографической программой я провел, как полагается, журналистское расследование, в основном в первой и второй экспедициях, но это ничего не дало. Наступали новые времена, надвигались «перестройка и реформы», по сравнению с коими ликвидация поронайского стада, эта «Операция Ы», была лишь бледным цветочком. А вызревала тучная ягода. Ликвидировали-то в итоге крупнейшее в мире государство...

Между тем мы наконец разыскали Мицигаро Ямакаву – Володя сказал, что «он расскажет лучше всех». Так и вышло. Мицигаро, бывший звеньевой оленеводов, теперь был рядовым рабочим в том же совхозе в предприятии, разводившем норок. Лицом он не походил ни на орока, ни на эвенка, ни на нивха: тонкие черты лица, узкий нос, раскосые, но не тунгусские глаза и, в общем, совсем не байкальский тип. Оказалось же, что от рождения он чистокровный нивх. Но Мицигаро в раннем детстве потерял отца и мать, и его взяла к себе орокская семья – это широко распространенное явление среди сахалинских аборигенов.

Узнав, кто я и что меня интересует, Мицигаро начал рассказ, который было трудно остановить. Должен сказать, что он глубоко понимал любые нюансы вопросов, а часто упреждал мои следующие «вводные». Он был, что называется, тонкой и сложной натурой, в то же время очень простым и искренним в общении. Изъяснялся шире того, о чем спрашивали. Ему не надо было долго объяснять суть вопроса, он схватывал на лету.

Мицигаро был вечно грустен. Оживлялся он только при воспоминаниях о детстве и своих первых годах в оленеводстве. Он удивительно образно мог рассказать о любом случае, который припоминал в беседах. Он пил так же, как и другие потерявшие работу оленеводы, но я видел его вдрызг пьяным только один раз, да и то спящим. Я бы сказал, что встретил в его лице на редкость интеллигентного человека, и не в том смысле, что он выделялся этим среди сверстников и земляков, – нет, он выгодно отличался умом и поведением от многих наших с вами современников, без различия национальности и социального статуса.

Мицигаро много рассказывал об особенностях южного оленеводства; выпасали оленей тогда в районе поселка Буюклы, довольно далеко от Поронайска с его постылым для большинства поселенцев островом Сачи (Южный). Далее я буду приводить выдержки из записей в блокнотах и дневниках, для краткости – отчасти  излагая. Поясню, что совхоз «Красный Октябрь» был основан – сначала как колхоз – после войны в нынешнем Смирныховском районе, на базе еще винокуровского стада оленей. Вернее, той части стада, которую «крепкий хозяин» Винокуров где-то в 1927 или 1928 году увел с советских территорий острова на юг, в Карафуто. Мицигаро еще застал оленеводов-учителей, работавших у Винокурова. Благодаря этому я узнал первые подробности о самом Винокурове и о его противнике, шамане Эремене. Я встречался с Мицигаро трижды, в 1983, 1984 и 1986 г., и узнал у него много интересного о жизни пастухов, оленеводстве и отношениях аборигенов с природой. Кроме всего прочего, он очень много знал о традиционном применении растений в лечебных целях. Все это я надеюсь со временем описать, а сейчас с сожалением вынужден опустить.

Мицигаро Ямакава, 1950 г. рождения, нивх, 9.08.1993:

«С 14 лет я стал учеником оленевода. Работал по 1969-й, до призыва в армию. После демобилизации уже не пошел работать в стадо – не хотел участвовать в его уничтожении. Прежде поголовье было крупное, здоровое, велась селекционная работа, но сменилось руководство...» Теперь, вместо того, чтобы, загнав в корали, сортировать и отбраковывать по известным критериям, стали убивать подряд, не щадя даже важенок, – неслыханное деяние в традиционном оленеводстве 8.

Думаю, несложно понять, как было и как стало: прежде ороки держали оленей, жизнь была полна хлопот вокруг них, люди их любили и заботились о них. А животные обеспечивали их всем необходимым в жизни, так что еще на памяти стариков времена, когда, имея оленей, не нужно было ничего больше. Жизнь была наполнена трудностями, но и содержанием и смыслом. Теперешнее беспробудное пьянство народов Севера объясняется в первую очередь не отсутствием в их организме пресловутого элемента, расщепляющего алкоголь, противодействующего алкоголизму и т. п., а утратой прежнего образа жизни. Самую роковую роль сыграла административная прыть, выразившаяся в укрупнениях хозяйств, концентрациях аборигенов в крупных населенных пунктах, в среде пришельческого населения, в сносе их национальных селений, где существовал общинный уклад и присущая ему солидарность и круговая ответственность жителей-соплеменников. В урбанизированной среде они быстро растворяются в огромной массе «русских», усваивают худшие стереотипы поведения, теряют самобытные черты и... погибают.

После первой же встречи с Мицигаро я разыскал Анатолия Федоровича Карпенко, который теперь был директором звероводческого хозяйства Рыболовпотребсоюза, а когда-то был главным зоотехником, потом – управляющим отделения тогдашнего зверосовхоза. Иными словами, теперь он работал в другом ведомстве, и это облегчило беседу. По его словам, в 1968-м, когда он уходил из стада, сдал 2.000 голов. А буквально через два года хозяйство довели до ручки. Как он выразился, «орудовала группа преступников». Но я вынужден опускать наиболее сильные формулировки за недоказанностью дела. Вкратце же суть такова, что с начала 1970-х оленями никто всерьез не занимался, а на многочисленном и сильном стаде фактически паразитировали. Животных отстреливали для плана и «неизвестно куда»; как водится, «в области всё было схвачено». Началось с того, что разрешили отстреливать важенок, а такое разрешение могло поступить, как минимум, с главка. Далее стреляли без разбору. Пока жили оленеводы еще винокуровских времен, были дисциплина и необходимый уход за стадом. А позднее пастухи могли лишь выслеживать поголовье, которое самостоятельно бродило по тундре и тайге.

«Затрудняюсь сказать, можно ли снова сформировать стадо,  рассуждал он. – Сейчас в окрестностях бродит до тысячи одичавших и диких оленей. Может быть, организовать для начала егерское хозяйство, чтобы сохранить популяцию. Сейчас можно наблюдать, как самцы сбивают небольшие кланы по 15-20 голов. Можно начать с них, а через два-три гола можно довести поголовье до 150-200 оленей. Помнится, от стада в 1.500 голов мы свободно получали по 300 голов приплода ежегодно. И по 30 тонн мяса сдавали. То есть олени себя окупают. Вообще эта отрасль интересная и полезная. У нас и пастбища неплохие, прокормиться оленям – не проблема» 9.

Я думал: это до какой же степени надо быть нерадивым или иметь деструктивный склад ума, чтобы погубить окупавшую себя отрасль, на которой держалась жизнь сотен людей. И ведь не желает административная голова вникнуть, понять, что совершена, мягко говоря, ошибка, и исправить ее, несмотря на мольбы ороков и эвенков.

Но, как я понял из беседы с Анатолием Федоровичем, основная сложность заключается в кадрах. Да, есть люди, уверяющие всех и себя, что готовы вернуться в оленеводство. Но в оленеводстве одних желаний мало, в нем, как нигде, важна межпоколенная связь, непрерывная передача опыта. А она грубо разорвана. Задолго до ликвидации стада оленеводов переселили из тайги на остров Южный, в городскую черту. В тайге они были обеспечены всем необходимым, находились в привычных, воспроизводящих их традиционную жизнь условиях. А тут они вошли в постоянный контакт с бичами, всевозможными «маклерами», роящимися вокруг источников прибыли, будь то лосось с его балыком и икрой, или олень – источник мяса и меха. Карпенко понимал, насколько опасно это переселение, но ничего доказать не мог – велась общесоюзная линия по «осаживанию» северян. Старые оленеводы поумирали, молодые попали под влияние проходимцев, включая и руководящих соискателей «длинного рубля». В поронайском стаде активно происходило спаивание оленеводов, и доходило до того, что зарплату стали выдавать водкой.

Через год маршрут экспедиции сложился так, что вначале мы с Ч. М. Таксами оказались в Смирныховском районе, побывали и в Буюклы. Все, кого мы расспрашивали здесь, рассказывали о многочисленных группах оленей, бродящих по Поронаю и у подножия сопок. И у многих оленей – поведение, совершенно не присущее дикому зверю. Вот рассказ В. В. Субботина, наблюдателя гидрологической станции на Поронае, расположенной близ бывшего поселка оленеводов Красный Октябрь, откуда их переселили под Поронайск:

«Олени встречаются часто. Бродят небольшими группами. Видимо, домашние: подпускают близко, уходят спокойно, шагом. Не так давно видел табун голов в двадцать. Их надо бы собрать, взять под охрану, потому что браконьеры нещадно их бьют». Присутствовавшая при этом жена гидролога добавила: «Они очень близко подпускают, шагов на 40-50, и прежде чем уйти, долго присматриваются» 10.

Приведу часть моего разговора с Семеном Егоровичем Ивониным, председателем Смирныховского районного общества охотников:

«На восток от Смирных, если ехать на Орловку, ходит стадо голов в тридцать. В бинокль можно хорошо рассмотреть: уши у оленей обрезаны. Так ороки метят своих оленей».

  Когда вы видели это?

«Где-то в середине января этого года. Подпустили метров на тридцать. А всего в районе, по неполным данным, порядка 1,5 тыс. оленей».

  Почему «по неполным»?

«Полного подсчета никогда не делалось. Просто не хватает сил и времени. Могу только сказать совершенно точно, что поголовье растет, несмотря на браконьерство».

  Можно ли отличить дикого оленя от одичавшего домашнего?

«Конечно. Дикий более рослый, у него могучая стать, горделивый вид... Отличить одного от другого для охотника не проблема».

 Есть ли в районе дикие олени?

«Есть, но они близко к людям и жилью не подходят. Дикарь – животное осторожное, приблизиться к нему – задача очень трудная. Другое дело – домашний олень разной степени одичания...»

  Значит, есть несколько степеней?

«Дело в том, что в последнее десятилетие хозяйство, как вы знаете, пришло в упадок».

– Почему?

«Коротко говоря – довели до ручки. После того, как умер последний знающий, старой закалки оленевод, бригадир Андрей Давыдов (винокуровские-то старики еще раньше поумирали) в стаде никакой работы не велось: ни племенной работы, ни кастрации; стадо дичало, от него откалывались табунки, мешались с дикарями. Тогда начали стрелять всех без разбора, а стадо разбредалось. Вот отсюда и несколько степеней».

– А как вы считаете, могло погибнуть совхозное стадо – все или в большинстве – от тайфуна в 1981 году?

«Это глупость. Для того, кто мало-мальски разбирается, это анекдот. Мало, что ли, тайфунов пережили сахалинские олени? Нет, это совершенно невозможно. Другой вопрос – сколько вообще голов оставалось перед тайфуном...»

– А сколько, как вы думаете?

«Голов 500, думаю, было. Я ведь здесь давно, с 1946 года. В 1980-1981-м часто бывал у пастухов. Оленей-то повидал...»

– А много ли сохранилось после тайфуна?

«Думаю, большая часть сохранилась. В прошлом году, например, в один день 300 голов видели. Ходят табунами по 20-30».

– Как считаете, реальное это дело – возродить стадо?

«Задача, конечно, трудная. Но реальная. Начинать нужно с кораля. Отбили оленят – важенки сами придут. А раз придут важенки – придут и самцы. Другое дело – верховые олени. Их надо готовить с малолетства, взрослого оленя к седлу не приучишь» 11.

Все эти данные я собирал, поскольку мне нужен был как можно более широкий круг очевидцев, и желательно со стороны, незаинтересованных и объективных. Но в общих чертах все уже было для меня не в новость, всё описывал Мицигаро Ямакава, а подтверждали другие бывшие пастухи. Вот как было дело с тайфуном, по словам Мицигаро:

 «...После тайфуна прилетела комиссия – будто по заказу тайфун был – и нет оленей. А где же их увидишь, они летом-то в ельниках, сверху не разглядеть сквозь хвою. От наводнения вряд ли хоть с десяток голов пострадал, они животные умные, тайфун раньше метеослужбы учуяли. Только дураки могли поверить, что стадо в тайфуне погибло» 12.

И верно ведь: представьте, что погибло полтысячи оленей, ну даже две сотни – это сколько трупов должно быть разбросано по долине и вынесено в залив? А никто трупов не видел, нигде они не фигурируют.

Я спрашивал Мицигаро:

– Как ты считаешь, что нужно, чтобы восстановить стадо?

«Ну, надо прежде всего взять голов пятьдесят с Вала. Без этого нельзя. Во-первых, нужна свежая кровь, во-вторых, местные олени разбрелись, отвыкли от стадной жизни. Нужны стадные вожаки. Эти 50 голов надо пригнать к гону, чтобы были новые хоры. Конечно, кораль надо. После гона выпускаем важенок из кораля. Идем за стадом и не допускаем, чтобы оно разбрелось и чтобы дикари не прибивались. Весной отелятся – привязать телят. Вот вся работа для начала. Конечно, нужны палатки, инструмент, оружие, провизия. Все это надо тащить в тайгу на себе, если не помогут вертолетом или вездеходом. Но всё можно сделать, было бы решение о восстановлении стада».

– Сколько здесь ребят, которые бы точно согласились пойти опять в пастухи? Всерьез, чтобы точно толк был, а не пьянка?

Мицигаро и Владислав Анаф, его друг, стали загибать пальцы. Вышло человек восемь. Это те, что и сами пойдут, и жены с детьми с ними отправятся. Здраво рассуждая, вполне достаточно для начала, если прибавить толкового и честного администратора и содействие местных и областных властей. То есть действительно дело реальное, но… не в условиях начинавшейся перестройки.

Между тем бывшие оленеводы, воодушевленные воспоминаниями и мечтами, буквально наседали на меня. Мицигаро стал просить, чтобы я постарался, походатайствовал перед Ч. М. Таксами («Мы на него очень надеемся» – объяснил он), чтобы приехала комиссия, «но не с области, а из Москвы», проверила и убедилась, что все так, как они рассказывают, и что стадо можно восстановить, что это нетрудно, а пользы будет много, «и все ороки и эвенки воспрянут духом и поверят, что справедливость есть, что о них действительно заботятся». Лучше всего, объясняли они, осмотреть местность с вертолета в январе, когда олени в большое стадо сбиваются 13.

Однако справедливости уже не было, затевалась перестройка. Даже в статье, которую мы с Ч. М. Таксами опубликовали в «Литературной газете» 14, упоминания о поронайском стаде исчезли. Я понимаю московских коллег: напечатай – такой шум поднимется! По идее, подобная статья – сигнал для партийных и контролирующих органов, включая прокуратуру. Но эти органы почешутся или нет, еще вопрос, а «герои» публикации тотчас сработают на опережение, и непременно найдется у них высокое покровительство, да не в Южно-Сахалинске, а в самой Москве, так высоко, что и представить трудно. И попробуй тогда докажи... Как бы то ни было, но история с погубленным поронайским стадом и сгубленными судьбами людей не дает мне покоя до сих пор.

Однажды я спросил Мицигаро, не лучше ли здешним оленеводам перебраться в Вал. К моему удивлению, он ответил, что местные ороки в Вал не поедут, а эвенки тем более. И тут снова появился загадочный сюжет с кулаком Винокуровым. Я спросил, почему не поедут.

«Фамилии у нас японские, а там русские. Из этого ничего хорошего не выйдет, одна вражда, вплоть до крови».

Я не поверил. Он стал объяснять:

«Когда Винокуров перегнал стадо с севера на японскую сторону, с ним перешли Давыдовы и другие эвенки. Ну, а те, у кого японские фамилии, – те здесь и жили. На севере была крупная ссора, и тех, которые ушли с Винокуровым, с тех пор называют предателями, а к нам, которые с японскими фамилиями, относятся так же».

Я спросил, застал ли Мицигаро стариков винокуровской школы. И выяснилось, что среди них были не только эвенки, но и ороки тоже. Например, Владимиров Василий Иванович был эвенк, а Дмитриев – тот был орок. Еще был эвенк Александр Давыдов. А его старший сын, Андрей Давыдов, стал звеньевым 15.

Так вот, в заключение – об этой истории. Тогда, ближе к концу 1920-х годов, когда после освобождения сахалинского севера от японской оккупации стала расширяться и укрепляться советская власть, в том числе начиналась коллективизация, коренной люд был в постоянной тревоге от неведомой новизны. Винокуров жил в большом селе Паркотал, где это, я точно не представляю, скорее всего, в верховьях Тымовской долины, значительно севернее 50-й параллели, отделявшей Советский Сахалин от Карафуто. Винокуров имел огромное, ухоженное стадо оленей отменной породы, и все оленеводы округи были, в сущности, у него работниками. Нельзя сказать, что он был вопиющий кровосос и мироед, во всяком случае, в селе на свои деньги построил и церковь, и приходскую школу. Удивляет то, что ему удалось устроить оседлый быт двух народов из числа так называемых кочевых, которые создавали столько проблем советским просветителям и устроителям. Ведь в Паркотале оленеводы жили не в чумах, а в рубленых домах русского типа, и была там даже баня.

Когда стало ясно, что коллективизация неизбежна, Винокуров стал думать, что делать. А в селе был еще один авторитет – шаман Емельян (по другим данным, Еремей), тоже якут, которого все называли Эремен. Как мне кажется, при своей неограниченной власти Винокуров мог угнать не только все табуны, но и всех пастухов в Карафуто, если бы не шаман. Оба, и Винокуров, и Эремен, были крутыми противниками новой власти со всеми ее новшествами, но, похоже, мотивы были совершенно разными: Винокуров пекся о своих стадах и богатстве, а Эремен глядел далеко вперед. Ведь я не раз записывал информацию о том, что сахалинские шаманы (а у других авторов приходилось читать не только о сахалинских) издавна предупреждали, что именно случится в конце концов с природой и с местным населением от внедрявшихся перемен.

Впрочем, прошу учесть: полученные мной материалы о Винокурове и Эремене настолько скудны и противоречивы, что все здесь написанное по этому поводу, – больше мои домыслы и догадки. Итак, в Паркотале, судя по всему, произошел раскол, и лишь часть пастухов, притом, кажется, меньшая, ушла вместе с Винокуровым на юг. По этой причине он и все стадо не сумел угнать, а взял только самых отборных оленей (чье потомство и загубили в начале 1980-х). Остальные пастухи остались с Эременом, хотя тот едва ли сулил им сладкую жизнь от прихода лучá (русских). Не зря Хома Окава в поселке Сачи, рассказывая мне о предупреждениях шаманов, обронил ненароком, едва ли желая меня обидеть, ходовое у ороков еще с дореволюционных, каторжных времен определение: «лучá амбá» (русские черти). В этой беседе он сказал вот что:

«Русских шаманы к себе не пускали».

– А что говорили?

«Э, помню, что ли? Маленький был. Тот старый шаман уже после войны говорил: будете по-русски жить – тайга оскудеет, река оскудеет, море оскудеет. Много чего врал, а?» – и он, хитро прищурившись, кинул на меня быстрый взгляд 16.

Дальнейшая судьба Эремена едва ли кому-то известна, а участь Винокурова описана: он полагал, что японцы – «цивилизованная нация, уважающая частную собственность», но цивилизаторы посадили его в кутузку, оленей реквизировали, а пастухов вскоре стали сгонять вместе с местными аборигенами в резервацию, которую устроили близ прежнего Тихменевска, названного на японский лад Сикука (ныне это Поронайск), на острове Отасу (ныне Северный) в дельте Пороная. Вскоре по выходу из тюрьмы, в которой его держали не менее полугода, заболев там, вчерашний всевластный оленный хозяин умер.

Некоторые из винокуровских работников возвратились назад, в советские пределы, были и такие, что уходили на юг позже, а иные ездили туда-сюда несколько раз, что имело роковые последствия и для них, и для их соплеменников на восточном и западном берегах: многие были арестованы и репрессированы. Но это уже другая история.

 

СНОСКИ:

1. Надеин Семен. Энгеспал. Эвенкийские легенды, предания, сказки, рассказы. Южно-Сахалинск, 1982.

2. Пилсудский Бронислав. Из поездки к орокам Сахалина в 1904 г. Южно-Сахалинск, 1989. С. 12-13, 27.

3. Полевые материалы автора (ПМА): Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 34-35; Дневник экспедиции, 1986. Тетр. 1. С. 177-179.

4. Туголуков В. О Семене Надеине и его творчестве. – В кн.: Надеин Семен. Энгеспал. С. 4.

5. Косарев В. Д. Тропами предков меж сопок и моря: Экологический опыт и традиционное природопользование народов Сахалина. Южно-Сахалинск, 2007.

6. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 8-9.

7. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 65-68.

8. ПМА: Дневник экспедиции, 1983. Тетр. 1. С. 53.

9. ПМА: Дневник экспедиции, 1983. Тетр. 1. С. 49-50.

10. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 1. С. 35.

11. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 1. С. 48-55.

12. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 56-60.

13. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 48-50, 77.

14. Таксами Ч., Косарев В. Там, где прошел временщик. – Литературная газета, 1986, 17 сентября.

15. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 63-64.

16. ПМА: Дневник экспедиции, 1984. Тетр. 3. С. 27-30.