В. Д. Косарев

Орочёны – ороки – уйльта:

о спорных моментах этнонимии и этногенеза

 

1. «Эпопея» этнонимов, самоназваний и переименований

В соответствии с серией текущих научных публикаций, народ, о котором далее идет речь, в прежнее время (часто указывается советское), в силу бюрократизма и путаницы, был безосновательно, волюнтаристски переименован; ему официально навязали этноним ороки, хотя его самоназвание – ульта, точнее – уйльта. Такая версия в разных вариантах развивается во многих статьях. Сошлюсь на одну из них, в которой эта «эпопея», по выражению авторов, Л. И. Миссоновой и З. П. Соколовой, излагается наиболее подробно и аргументированно, в максимально корректном и объективном тоне 1.

Обращает внимание следующее положение авторов: «...Экспедиционные материалы в сопоставлении с документами официальной статистики и данными государственных переписей населения приводят к мысли, что именно путаница названий во всех официальных документах, навязывание разными поколениями чиновников многочисленных, но отнюдь не всегда оправданных этнонимов, неточные данные, приводимые исследователями разных стран, привели к тому, что “орочёны” потребовали в конце концов признать официально их самоназвание уйльта» [С. 129].

Признавая общую достоверность описанных перипетий, особенно в части путаницы и неточностей, считаю нужным прокомментировать вышеприведенную позицию так: по моему убеждению, в основе всей нынешней путаницы были два переименования: сначала 1) было решено орочёнов Сахалина называть ороками; а уже в наши дни, 2) их переименовали в ульта (чуть позже новый этноним был изменен в уйльта).

Далее приглашаю разобраться, когда все-таки имели место волюнтаризм, путаница, навязывание и т. п. Ведь самое существенное здесь в том, что сахалинских ороков во Всесоюзных переписях населения 1959-го, 1979-го и 1989 г. без малейших оснований учитывали как орочей. При этом, бесспорно, имели место и волюнтаризм, и редкостное невежество государственных лиц, возможно, включая высшее руководство наукой или, по крайней мере, Института этнографии АН СССР. К сожалению, десятилетиями научное сообщество страны не предпринимало требовавшихся от него настойчивых действий, чтобы подвигнуть власти к исправлению вопиющей ошибки. Но ошибка состояла не в употреблении этнонима ороки, под которым этот народ известен не менее 150 лет, и не в забвении этнонима ульта/уйльта (де-факто давно вышедшего из употребления у самого народа), а в смешении ороков с орочами. Когда же, по мере «раскачивания лодки» в 1980-е – 1990-е, «процесс пошел» и началась подготовка к переименованию орочёнов-ороков-«орочей» в ульта/уйльта, ученым выступать и действовать было намного легче: как торжественно тогда говорили и писали, наступили гласность и демократизация...

И свершилось: во Всероссийской переписи населения 2002 г. ороки были учтены как ульта. Л. И. Миссонова и З. П. Соколова сообщают: «Попытки навязать народу чуждое ему название привели к проявлению "дремавшего" до поры этнического самосознания. Люди стали добиваться официального признания народа как ульта (по самоназванию народа). В результате в 1990 г. были приняты обращения в Верховный Совет СССР с требованием "вернуть"... народу их самоназвание "ульта" в качестве официального использования этого определения во всех государственных документах. В первой переписи населения России III тысячелетия данный народ отражен впервые как ульта. По оперативным статистическим данным Всероссийской переписи населения 2002 г. их насчитывается 346 чел. (Госкомстат 2002)».

Далее уточняется: «В период переписи 1989 г. большинство людей данной этнической принадлежности не называли себя "уйльта", но память об этом имени сохранилась в семейных преданиях...»; «...наименование "орочёны" воспринималось многими поколениями уйльта совершенно естественно». Тем не менее «в конце XX – начале XXI в. народ впервые в его истории потребовал официальной своей идентификации как "уйльта". Акт официального переименования народа свершился» [С. 132].

Да простят меня авторы и все научное сообщество, но мне не верится в «проявление дремавшего до поры этнического самосознания», даже и в то, что так вообще бывает. Как жителю же бывшей Молдавской ССР, мне довелось бывать близко к эпицентру подобных «национальных пробуждений», и я знаю, кто их «проявлял» – и кто и зачем «пробуждал».

(В скобках apropos: к слову, в последней своей экспедиции на Сахалин мне впервые довелось столкнуться с одиозно-курьезными проявлениями совершенно немыслимого дотоле национализма в Ногликах, а затем в Вале; к примеру, здесь одна представительница интеллигентской профессии, по национальности орочёнка, заявила мне, что «ненавидит русских», но уточнила, что лично ко мне это не относится).

Тезис: «народ... потребовал» – тоже внушает мне сомнение. Давайте рассуждать, как говорится, sine ire et studio – без гнева и пристрастия. Какие у нас основания связывать означенное требование с народом – орочёнами, ороками или ульта? Проводился ли референдум по данному вопросу или хотя бы репрезентативные этносоциологические опросы? Нет. В очередной раз имели место волюнтаризм и еще одно навязывание народу этнического переименования. И опять с путаницей: требовали ввести «ульта», что и было сделано, даже в новейшую перепись попало, а потом оказалось, что надо – «уйльта»...

Какой, однако, ажиотаж, какая «эпопея»! А спрашивается, зачем? И конечно, на пользу всё это не пошло, о чем свидетельствует контекст предыдущих и дальнейших событий. Как ни парадоксально, этнофоры, которым прежде не нравился этноним ороки, после их переименования в ульта/уйльта снова недовольны. Перепись выявила весьма скромные результаты внедрения новшества. В цифрах это будет так: из 346 человек сей спорной национальности назвали себя «ульта» 42 человека, «уйльта» – 72, «ороками» – 37 человек; обнаружились 37 «орочей с родным языком ульта» и 10 «ульча с родным языком ульта». А «орочёнами с родным языком ульта» назвались 148 человек 2. Если учесть и «ороков», то это – уверенное большинство против «у(й)льта» плюс «ульча». При таких показателях утверждать, что сам народ потребовал своей идентификации, явно не хватает оснований.

Почему же так получилось? Полагаю, по простой естественноисторической причине. В ряду этнонимов одной и той же народности, – ороки, орочёны и уйльта – наиболее известным в письменных источниках, исторической литературе, распространенным и длительным изустно и письменно, наконец, привычным в первую очередь для нее самой, – издавна (думаю, издревле) – был, безусловно, орочёны/орочоны. И ведь именно об этом, изучив архивные материалы, сообщает Л. И. Миссонова! Она пишет: «Во всех метрических книгах уйльта записаны исключительно как орочёны. Наименование ороки в записях отсутствует. Первые «орочоны» регистрируются в 1879 г., а последние – в 1916 г.». И что важнее всего: «Священники записывали этническую принадлежность так, как ее называли сами люди и как она воспринималась на их слух...» 3.

Потрясающее открытие! Неужели Миссонова его не осмыслила? А именно: с самого начала документирования этого народа все его представители записывались исключительно орочёнами сами; записавшихся ороками не было. А об «уйльта» и говорить не приходится. Хотя таинственный эндоэтноним сохранился в этнической памяти поныне, но из употребления самого этноса он исчез еще до 1879 г. Поэтому он был, есть (боюсь, и будет) наименее употребимым, причем, что самое важное, среди самих ороков-орочёнов. И преобладает он только в искусственном, простите, научном обороте в конце XX – начале XXI вв., да и то не повсеместно, а чаще в сахалинских публикациях.

 

2. Плюсы и минусы исследовательского проекта

Скажу откровенно: мне совершенно не понятно, зачем было оживлять исчезнувшее столетия полтора назад наименование. Хоть чем-то это поможет орокам в сегодняшнем их безысходном положении? В публикациях можно встретить такую мотивацию (самого народа): «В результате в последнее десятилетие XX в. начался процесс активной самоидентификации, который привел уйльта к тому, чтобы сделать все возможное, чтобы уже в конце XX в. ввести в официальную государственную практику свой этноним, образованный именно от слова ула – олень (уйльта – «люди, живущие с оленем»), так как именно оленеводство всегда отличало их от соседних народов Сахалина, а тип ведения оленеводческого хозяйства – от других тунгусских народов материка» 4. Я нимало не верю, что «сам народ» занимается такой «самоидентификацией», но если это и так, то разве этноним «орочёны» не обладает именно этими характеристиками, включая основу «олень» (орон), маркирующую оленеводческую культуру особого, «орочёнского типа»?

Глубокие расхождения теории с практикой в очередной раз подтвердились еще до переписи 2002 г., когда на территории Ногликского р-на (в пос. Ноглики и в с. Вал) авторитетная научная группа собирала этносоциологические данные «по северной группе уильта» (исследовательский проект «Коренные малочисленные народы Севера и Сибири», Хельсинский университет, Алексантери Институт) 5. Исследование проводилось в октябре 1999 г. В соответствии с проектом сбор материалов осуществлялся «в основном методом интервьюирования» [С. 14], что обычно повышает достоверность данных.

На мой взгляд, публикация исследования по селению Вал заслуживает в целом самой высокой оценки, – особенно глубоким и откровенным вскрытием ужасающих социально-экономических бедствий коренных малочисленных народов Севера на примере сел. Вал. Но она же обнаруживает явную предвзятость в части этнонимии ороков.

Часть цитируемой публикации посвящена выяснению спорного вопроса, который в последние десятилетия выражался в двух схожих максимах. Одна: «Мы не ороки – мы ульта»; она, полагаю, появилась как производное вброшенного учеными в возбужденную «национальным возрождением» этническую среду другого императива, поданного как установленный факт: «Вы не ороки – вы ульта». Или «уйльта». А может быть, «уильта»? Пока ученые не определились, в научной и иной печати уже два-три десятка лет мелькают неудобные для русского языка, что я далее покажу, образцы «новояза»: «ульта», «уйльта», «уильта», «уилта», «уjлта», «уjльта»... И, как говорится, избавь нас бог от новых. А они непременно будут, ибо сами ученые подали тому пример, вольно или невольно дав карт-бланш натиску безграмотности (о которой ниже и подробно). И на культурно-просветительских порталах уже мелькают такие перлы, как «традиционная культура уйльтов» и «у уйльтов до сих пор нет письменности».

Приведу несколько показательных моментов статьи. Начну с этого: «Примерно 10 лет назад, по данным Хеоника Квона 6, в с. Вал было 249 чел. КМНС, из которых 142 – орочёны, 62 – эвенки, 43 – нивхи и по 1 чел. – нанайцы и негидальцы» [C. 16]. То есть еще в преддверии 1990-х гг. кембриджский автор не рбнаружил в пос. Вал ни одного представителя ульта/уйльта, ему встречались только орочёны. Но уже спустя десятилетие авторы нового исследования априори заявляют: «Самоназвание народа – уйльта (ульта)», но при том отмечают: «Практически все уйльта записаны в паспортах и похозяйственных книгах как “орочёны”. Подавляющее большинство опрошенных считают термин “орочён” неточным, и лишь единицы уйльта старшего поколения воспринимают его как собственно самоназвание: “бии орочён” – “я – орочёнка” (З. Ф. Алексеенко)» [С. 15]. При том, что я в принципе не оспариваю самоназвание уйльта (ульта), эти выражения: «подавляющее большинство» и «лишь единицы» – выглядят необъективными, что далее очевидно по контексту публикации. Я же, зная ситуацию у северных ороков в последнюю четверть XX столетия и сравнивая с тем, что обнаруживают исследователи сейчас, понимаю так, что дезориентация народа достигла предела.

Ведь в экспедиционных поездках 1983-1984 и 1986 гг. я тоже интересовался спорным вопросом, и мои данные более совпадают с изысканиями Х. Квона, чем с выводами авторов финского проекта. По моим записям, в 1980-е гг. ороки с. Вал в большинстве осознавали себя орочёнами, называвшие себя ульта (уйльта), если такие и были, мне не встречались. И в Вале, и у южных ороков лишь шли споры и обсуждения, в которые иногда вовлекали и меня, в том смысле, верно ли, что мы – ульта, как утверждают, или...

И это не только мои данные. М. М. Прокофьев, уделивший орокам немало времени и сил, писал мне 2 июля 2012 г.: «На ваше замечание по поводу ороков/ульта/уйльта могу ответить, что.., когда я работал в Ногликском районе, сами они себя называли орочёнами. Так они у меня и записаны в полевых дневниках 80-х годов». 

К тому же мнения самих орочёнов (ороков или ульта и т. д.) далеко не всегда отвечают концепции проектного исследования. В публикации приведены типичные («Чаще люди рассуждают примерно так...») высказывания опрашиваемых. Например: «Я орочёнка, а дети мои ороки записаны. Уйльта у нас только Федяева записана. Мы тут на похоронах с женщинами говорили. Они говорят: "Да зачем нам это надо [уйльта записываться]?" А я им говорю, так и будем всю жизнь неизвестно кто, как русские нам скажут, так и будем записываться» (Ж. А. Миронова). [С. 15].

Вот, заметьте: в сентенции «как русские нам скажут, так и будем записываться» отчетливо слышен печально известный пассионарный глас интеллигенции, часто, увы, не учитывающий, «как слово наше отзовется», и не совпадающий, как водится, с vox populi, ввиду сильных эмоциональных переборов (глас простых людей, замечу, обычно спокойнее, рассудительнее и объективнее). Новое и важное, однако, в том, что утверждение времен перестройки, будто бы «административная система навязала», окончательно перешло в прямое и открытое перенесение вины на русских. Но далее я покажу, что проблема вовсе не сводится к «административной системе» (она есть в каждом государстве, а не была присуща лишь СССР), ни к «навязыванию», ни к русским, она сложнее, а главное, объективна.

Вот эпизод, отражающий реальные противоречия: «Любопытно, что уже сейчас даже пожилые уйльта говорят (правда, сказанное зафиксировано нами лишь однажды): «Лет 5 назад взяли и изменили на "уйльта". Это когда Бибикова сюда переехала. Она где-то там вычитала. А так всю жизнь орочёнами были» [С. 15]. Но оборот «уже сейчас» авторы применили напрасно: как показано, «бии орочён» ороки говорили и в 1980-е гг., и десятилетиями ранее, и в 1879 – 1916 гг. Не разрушено это их убеждение и поныне.

В статьи демонстрируется неоднозначность ситуации: «Еще один вариант восприятия этнонимов у молодого поколения, не говорящего ни на каком ином языке, кроме русского: “Уйльта – это те, которые знают язык орочёнский, а орочёны – это те, которые не знают языка” (А. В. Соловьева)» [С. 15]. Если отвлечься от тривиальной истины о незнании своего языка молодежью данной национальности, – в приведенной сентенции угадывается намек на двойное этническое самосознание ороков.

Над этим есть смысл старательно задуматься. Д. А. Функ с соавторами пишут: «Этническое самосознание не только ситуативно, гибко, но, очевидно, еще и не едино и не может в принципе быть единым у народа в целом, сколь бы малочислен он ни был. Именно поэтому знание различных, даже диаметрально противоположных и, на чей-то взгляд, «неправильно» мотивированных мнений представляет особый интерес для этнологических исследований» [С. 15]. Но это похоже на уход от ответа на прямой вопрос: «уйльта» или «не единое самосознание»? – каковой напрашивается. Тем не менее: «Очевидно, пора, наконец, отказаться от употребления экзоэтнонимов, навязанных этому народу в XX столетии, и использовать лишь самоназвание «уйльта» или же «ульта», как решат лингвисты – специалисты по этому языку», – таков заключительный вывод [С. 28]. Но, знаете ли, лингвисты могут вчера полагать так, сегодня решить по-другому, а назавтра и перерешить (как случилось с ульта – уйльта). Я же, охотно соглашаясь с мыслью о пользе выявления разных точек зрения, считаю нужным ее продолжить так: суть проблемы – и это самое важное! – определить, какая точка зрения ближе к научной истине. Между тем изучение вопроса приводит к мысли о том, что «всенародное требование» о переименовании орочёнов в ульта/уйльта – это такой же миф, что и «навязывание экзоэтнонимов».

Обратимся, например, к нюансу, который выше уже упомянут. Хотя ульта/уйльта переименовали в ороков, а при переписях учитывали как орочей, но «практически все уйльта записаны в паспортах и похозяйственных книгах как “орочёны”». А ведь если бы ороков-уйльта принуждали, если бы им навязывали этноним «ороки», то, наверно, всех и записали бы ороками, а не орочёнами. Такая попытка при замене паспортов была, но орочёны отказались менять этноним на «ороки». Тут сразу два вопроса. Первый: почему страшная «административная система» спасовала перед самым малочисленным народом на планете? И второй: почему, если «мы – ульта», не согласиться поменять паспорта, но с условием, чтобы в них было записано: «ульта»?

 

3. О чужих словах в родном языке

А теперь надо обозначить коллизию, к этнологии прямого отношения не имеющую, и, однако, сугубо важную: здесь святая святых русской филологии, здесь скрыта проблема, которая вопиет об опасной утрате культуры отечественного языка. Не знаю, какой цели добивались переименованием ороков в уйльта, вместо того, чтобы избавить от неверного именования «орочи». Допускаю, что руководствовались благими намерениями. Но каков результат? Ороки этим новшеством не удовлетворились, зато внедрение в русскоязычный оборот термина «ульта» и иже с ним оказалось насилием над русским языком, которое, думаю, просто необходимо устранить. Ведь в России уже отказались от употребления таких, внедренных в угоду кому бы то ни было, но чуждых русскому языку образцов, как Таллинн (с двумя «н»), Алматы вместо Алма-Ата, Кишинэу взамен Кишинева и т. п. Благо, россияне уже вспомнили, что «великий и могучий», входящий в пятерку мировых языков по рейтингу ООН, нуждается в срочной защите и в России, и за ее пределами. Сегодня уже редко пишут, как принялись было, Тыва, чаще по-русски, Тува; не пишут Бакы, коли есть русское Баку. Вот, к примеру, стали писать Молдова – и это потянуло за собой молдоване вместо молдаване, а в печати стало мелькать: молдовская нация, молдовская армия и т. п. И хватило ума, вернулись к русскому Молдавия, дабы язык не портить.

Рискуя впасть в сарказм, покажу, как иные из чуждых нововведений в русский язык ведут к казусам международного масштаба. К примеру, появление новаций типа Молдова и Кишинэу породило анекдоты, едва ли улучшающие имидж новосуверенных государств и их «титульных наций». Про Молдавию, ставшую Молдовой, острят: раньше ее путали с Мордовией, нынче с Мальдивами, а о самой стране как в мире не знали, так и не знают. С Кишиневом после переименования в Кишинэу не легче. Читал на российских сайтах сущие карикатуры на имя молдавской столицы. В одном случае, узрев «в латинском одеянии» (то есть по-румынски) топоним Chişinău, журналист, обученный английскому, но, как видно, плохо, изобразил на письме Чисинау. В другом – и того пуще:  автор на французский лад дешифровал Chişinău как Шизино. Вот вам во всей красе триумф невежества: «акулы пера», распространяя «информацию» во всемирной паутине, не знают, что столица Молдавии – Кишинев (по-молдавски Кишинэу) и понятия не имеют о диакритических знаках.

Отношение же к русскому языку в самой Республике Молдова просто одиозное. В русскоязычных СМИ (в газетах, на телевидении и радио) принуждают, например, произносить и писать Кишинэу вместо Кишинев. На вопрос, не угодно ли в таком случае и кишиневцев называть кишинэуенцами, г-да принуждающие впадают в ступор и немеют. Или рекомендуют избегать неудобного им русского слова, заменяя его «фигурой из трех пальцев» – «жители муниципия Кишинэу». Что ж, они переименовали уже город Бельцы (существительное женского рода множественного числа) в Бэлць и настаивают, чтобы так было и по-русски, не отвечая на вопрос, как теперь этот (эту? это?) Бэлць склонять. Те же мудрецы перекрестили старинное село Сенатовка в Сэнэтэука, чем весьма гордятся, и свершили тысячи таких же абсурдных насилий над «великим и могучим».

Но это объяснимо в чужой ныне стране при русофобской политике власти, а в самой России разве не надо уважать свой язык?! Между тем переименование ороков в уйльта в корне противоречит русской грамоте. Известно же, что самоназвание албанцев – «шкиптар», «венгр» – по-венгерски «мадьяр», «немец» тоже звучит по-немецки совсем не так, как по-русски, – Deutsch... Как и в других языках, в русском есть полный свод этнонимов, топонимов, политонимов и прочих лингвистических норм, закрепленных в специальных справочниках и словарях (филологических, толковых, терминологических, этимологических, энциклопедических). Большинство этих слов отчасти или полностью не совпадает со звучанием и написанием соответствующих терминов в других языках. Не было, нет и не будет вменяемых резонов изменять этнонимы  «албанцы», «венгры», «немцы», «чукчи» или «ороки».

Неважно, как называли, называют или будут называть себя сами орочёны/уйльта, но по-русски они – ороки, ибо этот этноним исторически вошел в русский язык со второй половины XIX в. В русском есть тенденция к адаптации иноязычных слов так, чтобы их можно было склонять, различать мужской и женский род в единственном и множественном числе, создавать прилагательные. С внедрением термина уйльта всё это до абсурда осложнилось и оказалось доведено до профанации. Так, если уйльта – это он, то как будет уйльта-она? Если уйльтинка, то почему онуйльта, слово, для большинства русофонов как бы женского рода, а не уйльтин, уйльтинец, уйльтанец или уйльтан? И если орокиуйльта, то каким станет прилагательное орокский? Почему уйльтинский, как пишут, а не уйльтский, уйльтовский, уйльтанский? И общий вопрос: кому и зачем надо было так насиловать русский язык, чтобы в итоге лишь осложнить словоупотребление? Поставленные вопросы не высосаны из пальца, а реально запутывают русофонов.

Конечно, термин ороки тоже неудобен. Это не раз отмечалось. Неудобство в том, что от мужского орок не образовать никакой иной термин женского рода, нежели орочонка или орочка, а это, при возвращении назад, к мужскому роду, ведет к почти неизбежному переименованию орока в ороча или орочёна. Именно так и происходило. Но вопрос с этим искажением не упирается в неграмотность отечественного (русскоязычного) чиновника.

Это по большей части народное словотворчество, тот же vox populi, а для этнографа он должен быть важнее любых научных конструкций. Локальные этнонимы орочи бытуют, с одной стороны, в Забайкалье, а с другой, на Камчатке, хотя ни там, ни там орочей, если иметь в виду известный на Дальнем Востоке этнос, нет и не было. Схожая ситуация – с термином орочёны/орочоны: группы с такими названиями исторически зафиксированы в ряде местностей на восток от Забайкалья: в Эвенкии, Якутии, Приамурье, на севере Хабаровского края вплоть до Магаданской области и Камчатки. На Сахалине же под этнонимом орочёны издавна известны ороки. Язык живет не по догмам чиновников или этнографов и лингвистов, это саморазвивающийся феномен; лингвистика – не математика, она не может утвердить точные формулы, универсальные каноны и ввести в их прокрустово ложе речевую практику. В любом языке, как говорится, исключений больше, чем правил. Это создает неудобства и в общении, и в исследованиях. Бесспорно, тем не менее, что задача науки не в том, чтобы их преумножать.

В связи с переименованиями вспомним масштабные меры в СССР в 1920-е – 1930-е гг. – введение единых этнонимов. Тогда, в отличие от нынешних инновационных начинаний, изменения проводились тщательнее, ответственнее и более обоснованно, и это при том, что были неимоверные сложности почти со всеми названиями народов Севера и других этносов, так что без ошибок не обошлось. Изменяли этнонимы по ряду причин, прежде всего те, которые имели унизительный оттенок, или не соответствовали самосознанию и самоназваниям, или требовались ввиду сложения новых этносов, которые и сами не знали, как себя называть. Тогда гиляки стали нивхами, тунгусыэвенками, ламутыэвенами, карагасытофаларами, появились, отдельно от киргизов, казахи, и т. д. Как правило, новые названия определялись так, чтобы по-русски они звучали... по-русски, а не чуждо, как те же уйльта. И потому гиляки стали нивхами, а не нивхгу или нигувун, как в нивхских диалектах, лопари ныне саамы, а не саами, самоедыненцы, а не ненэй или ненэць, и т. д. Во всем перечне наименований народов, населяющих современную Россию, я обнаружил лишь два этнонима, не вполне отвечающие русским языковым нормам: коми и манси.

Думается в связи с этим, что сахалинских орочёнов стали называть ороками по вполне вменяемым резонам. Во-первых, чтобы отделить от множества разбросанных по Сибири орочёнов, от которых ороки сильно отличаются, – материковые орочёны относятся к тунгусам-эвенкам, а орочёны Сахалина давно превратились в тунгусоязычный этнос Амуро-Сахалинского региона с языком, не являющимся диалектом эвенкийского. К тому же от этнонима орочёны в советский период отказались, объединив всех сибирских орочёнов с эвенками (полагаю, неправомерно). И во-вторых, этноним ороки, известный со второй половины XIX в., зафиксированный еще экспедицией Г. И. Невельского и трудами Л. Шренка, не был никем навязан, он вошел в обиход естественно.

Именно так применительно к советскому периоду объяснимо внедрение в русский язык данного этнонима. И недовольство ороков им, мне кажется преувеличенным. Конечно, он был чужд их языку и они предпочитали называть себя более близким им словом орочёны – но не из-за путаницы царских или советских времен, а по объективным причинам исторического порядка. А в употреблении по-русски термина орок и в орокском употреблении термина орочён нет какого-то особого противоречия. С новым этнонимом ульта/уйльта куда сложнее. Подозреваю, что в метриках, паспортах и других учетных документах еще долго будут писать «орочён-уйльта» и «орок-уйльта». Хотя правильнее было бы ввести двойной этноним: «сахалинские орочёны-уйльта».

 

4. О месте орочёнов в этногенетике тунгусо-маньчжуров

Вышеизложенное об этнониме малочисленного островного народа – не мое частное мнение: просто таким ему положено быть по нормам русского языка в русской устной и письменной практике. И это не этнографический вопрос, а филологическая аксиома. Но конечно же, важнее вопрос об истинном этнониме ороков-уйльта в этноисторическом плане. Думается, что связь с орочёнами сахалинских ороков не случайна; она выявляет древнюю этноисторическую традицию, ведет нас в далекое прошлое, восходя к началам формирования оленеводства «орочёнского типа». На это есть ясные и множественные указания в исследованиях многих авторов. Ценнейшая информация содержится в научном наследии выдающегося тунгусоведа Г. М. Василевич.

Согласно Большой Советской Энциклопедии, орочёны или орочоны (от эвенкийского орон – олень) – дореволюционное название ряда групп оленных эвенков, живущих к востоку от озера Байкал. И надо думать, что общими предками ороков и разных групп орочёнов были ранние оленеводы, указания на которые в районах, близких к Байкалу – на юг, юго-восток и восток от него – восходят к началу I тысячелетия н. э., свидетельствуя о сложении здесь оленеводства еще раньше.

Таким образом, ответ на вопрос о связи этнонимов орок, орочён и ульта-уйльта вынуждает к обзору этногенетики тунгусо-маньчжуров и тунгусов, что, в свою очередь, требует выяснения культурогенеза оленеводов на территории Евразии. Происхождение крайне малочисленной народности – ороков Сахалина – надо рассмотреть как часть целого и этногенетическое производное в историко-географической зоне от Урала до Дальнего Востока, от Заполярья до Южной Сибири, где шли зарождение, складывание, развитие и разделение древних этнолингвистических форм. Перед нами сложная, далеко не линейная иерархия этнокультурных структур: тунгусо-маньчжурытунгусы в общем смысле – тунгусы в узком смысле – тунгусоязычные народы Дальнего Востока – ороки.

 

5. «Особость» ороков среди родственных народов

Ороки – один из самых малочисленных среди народов Сибири, Севера, Дальнего Востока и вообще среди народов планеты. На сегодняшний день их общее число в Российской Федерации (перепись 2002 года) – 346 человек. По данным Л. И. Миссоновой, опирающейся на недавние экспедиционные исследования, «число людей, осознающих себя причастными» к уйльта (орокам)», на Сахалине 349 человек 7. Историческая судьба ороков сложилась так, что, будучи вдали от контактов европейцев с коренными жителями Восточной Азии, они привлекли внимание ученых значительно позже других народов Сибири, Севера и Дальнего Востока. Русские землепроходцы вошли в контакт с аборигенами Приамурья и Сахалина около середины XVII в. 8, но информации об ороках не оставили. Не считая эпизодических и не весьма достоверно описаний ороков японскими путешественниками конца XVIII – начала XIX в. 9, объектом научного изучения они стали после середины XIX в., и в основном российскими исследователями, что оставалось характерным и позже. «Этнологическая русскоязычная историография 1900-1968-х гг., посвященная уйльта, представлена наибольшим числом исследований», – пишет Л. И. Миссонова, отмечая и немалый вклад японских авторов в 1905-1940 гг. 10.

Первые сведения об ороках (также ороксы, орочоны) содержатся в записях экспедиции Г. И. Невельского (1849-1855 гг.), который сделал попытку объяснить их происхождение. По донесениям подчиненных Г. И. Невельской заключил, что ороки – это «наши охотские (или удские) тунгусы, перекочевавшие на остров в XVI-XVII вв.» 11. Этот вывод Л. Шренк оценил как тенденциозный и неверный, но мнение об ороках как о выходцах примерно из названного региона имеет основание и распространено поныне. Шренк отчасти повторил мнение Невельского: «В ороках остров получил ветвь обширного тунгусского племени... так сказать, чисто континентального»; он посчитал ороков живущими на Сахалине недавно, хотя отнес приход их сюда не позднее, чем к началу XVII в. 12, и этот рубеж утвердился. Между тем можно определенно говорить об ороках на Сахалине уже в XIII в.: по данным монгольской династии Юань в Китае, когда монголы вторгались на остров для усмирения местных племен, оленеводы там уже обитали 13.

В этнографическом вступлении к своей работе по языку ороков Т. И. Петрова, упоминая этнонимы «ульта», «орок» и «орочон», указывает на связь последнего с югом, с районом Хингана в Западной Маньчжурии. Она относит ороков к южной ветви тунгусо-маньчжурских народов 14. Это опорные моменты в этнической истории ороков.

Однако же во взглядах на происхождение ороков сосуществуют две концепции: 1) как на близких родственников восточных тунгусов-эвенков; 2) как на тунгусо-маньчжурский (тунгусоязычный) народ, который существенно отличается от собственно тунгусов, включая и дальневосточных эвенков – амурских, охотских и сахалинских.

По мнению антрополога М. Г. Левина, «в культуре ороков выявляется пласт, указывающий на их тесное родство с эвенками. Уже одно наличие оленеводства резко отличает ороков от ульчей, орочей и других тунгусо-маньчжурских групп Амура» 15. Напротив, А. В. Смоляк по данным археологических исследований резонно отмечает, что проникновения таежных тунгусских групп на Нижний Амур и на север Приморья имели место еще с неолита, бывали в раннем железном веке и периодически далее. «Можно предположить, – пишет она, – что формирование древнего аборигенного пласта в этом районе происходило путем консолидации всех многочисленных элементов, приходивших из самых различных мест на Амур», и заключает, что «тунгусизация» Амурского региона происходила с конца неолита до XIX в. 16.

Остается в силе и обрела новые подтверждения в ряде наук концепция Г. М. Василевич, полагавшей, что до прихода тунгусов на Нижний Амур там жили народы, говорившие на «аборигенных» языках 17. Правда, А. В. Смоляк внесла следующее уточнение: понятие «аборигенное, дотунгусское» население следует считать условным и устаревшим, так как оно было выдвинуто в то время, когда тунгусов считали поздними пришельцами на Амур и еще не было известно о сложном происхождении народов Приамурья с очень ранним появлением здесь древнетунгусских групп 18. Сегодня, при плотных напластованиях многолетних исследований, проблема лишь осложнилась массой новой противоречивой информации по ряду аспектов этногенеза тунгусо-маньчжуров 19.

Но принципиально важно отличать далеких предков тунгусов от поздних групп исторических тунгусов-эвенков, проникавших в Нижнее Приамурье в пору, когда там уже сложились тунгусоязычные этносы, не являющиеся тунгусами, – удэгейцы, нанайцы, орочи, ульчи. На Сахалине же встреча тунгусов-эвенков с намного ранее укоренившимся там ороками произошла лишь в XIX в. 20, когда это были разные народы, различавшиеся занятиями, включая и оленеводство, культурой и языком.

Ороки среди дальневосточных народов (не тунгусов-эвенков) стоят особо. В общем смысле в числе пяти тесно родственных этносов (нанайцы, ульчи, орочи удэгейцы, ороки) они входят в тунгусо-маньчжурскую языковую общность. В этом кругу к тунгусам относят эвенков (прежде – тунгусы) и эвенов (ламуты), а также негидальцев. Ороки по ряду важных признаков выделяются не только среди тунгусов и маньчжуров, но и среди самых близких им тунгусоязычных этносов – удэгейцев, орочей, ульчей и нанайцев.

При тесной антропологической, языковой и культурной близости, в «группе пяти» удэгейцы, ульчи, нанайцы и орочи оленеводством не занимаются. Первые три этноса, скорее всего, никогда его не знали. Но с орочами вопрос сложнее: об их занятиях оленеводством в недавнем прошлом упоминает Л. Я. Штернберг в записи об орочах рода Ul´anka, которые прежде были «оленные, с реки Тумнин»; он пишет: «во времена давние переселилась часть жителей на Сахалин, и представителей этих переселенцев я встретил в заливе Набиль, в селении, названном именем метрополии, тоже Дата (что значит устье), где они и по сю пору продолжают держать оленей» 21. В данном случае речь идет о заимствовании орочами оленеводства на Сахалине, у ороков, но вероятнее всего, у оленеводства ороков и орочей была общая и весьма древняя основа. По изысканиям Г. М. Василевич, оленные тунгусы (орочёны) некогда вышли через Амгунь и Амур на Тумнин и дали орочёнский компонент в этногенезе орочей. Оленеводство у этой группы орочей (тоже называемых орочёнами) не сохранилось, но остались элементы соответствующей культуры 22. Отметим, что сахалинские эвенки к орочёнам себя не относят.

Для ороков самым характерным издревле и поныне выступает то, что оленеводство – база культуры, сформировавшая тип хозяйства, образ жизни, духовный мир, специфику мировоззрения при выраженном «оленном» самосознании, которое, видимо, в новейшее время исчезло у орочей и не прослеживается у ульчей, нанайцев и удэгейцев.

Тем самым этнокультурная «особость» ороков обнаруживает парадокс загадочный и труднообъяснимый. Этнически, включая языковый аспект, а также антропологически, ороки настолько близки нанайцам, орочам и ульчам, что их принимали за единый народ или общность, разделившуюся совсем недавно 23, но как раз среди них они резко отличаются оленеводством. Это тесно сближает ороков с эвенками, но, в свою очередь, серьезные различия в языке, культуре, верованиях и в самом оленеводстве указывают на существенно разное у двух народов происхождение. Такая специфика культуры ороков-оленеводов составляет одну из самых проблемных загадок их этногенеза.

Современное состояние знаний дает основание видеть в ороках этнос сложного происхождения, не представляющий собой прямую «ветвь» тунгусской общности, как эвенки и эвены; особо стоят ороки и среди тунгусоязычных этносов региона (Приморье, Нижний Амур и Сахалин), которых в общем относят к тунгусо-маньчжурам. Разобраться в этой сложности, как представляется, поможет рассмотрение в рамках тунгусо-маньчжуров, условно говоря, оппозиции «северного», собственно тунгусского этногенеза, – и «южного», к которому ороки явно ближе.

 

6. Орочёны и «не орочёны»

На мой взгляд, отчетливо прослеживается происхождение ороков от орочёнов, исторически обнаруживающихся в Забайкалье и Верхнем Приамурье, с их перемещением на восток южным путем вдоль Амура, при попутном освоении его притоков, их долин и водоразделов, с оседанием отдельных групп там, где была экологическая база для выпаса оленей. Таким был вектор их движения на восток, в отличие от предков собственно тунгусов – эвенков и эвенов (так сказать, «не орочёнов»), которые продвигались от Прибайкалья на запад и восток путями более северными и окольными, по долинам хребтов и водоразделами многих сибирских рек и их притоков. Эти группы достигли тихоокеанского побережья значительно позже в масштабах истории.

Как предполагала Г. М. Василевич, продвижение тунгусов на восток с территории их предков, которую она поместила в таежной местности, примыкающей к Байкалу с юга, было поэтапным. Начало процесса она с учетом работ Окладникова относит к концу серовского или к китойскому этапу неолита. При выходе пратунгусов на Амур они вошли в контакты с палеоазиатами; так к началу н. э. появились маньчжуры, к коим она причислила и тунгусоязычные этносы юга Дальнего Востока, отделив их от тунгусов. На втором же этапе начался этногенез тунгусов (предков эвенков, эвенов и негидальцев), связанный с расселением их на запад и восток от Байкала. Тунгусы разделились на две ветви и три диалекта (или три группы диалектов либо говоров). Началось освоение ими просторов тайги и тундры. В местах открытых, степного типа, они осваивали скотоводство и езду на лошадях. Позже, во втором тысячелетии н. э., тунгусские группы также не раз проникали на Амур и участвовали там в консолидационных процессах 24.

А. П. Окладников и А. П. Деревянко добавляют к этому сценарию нечто существенное, а именно оленеводческий фактор: по их мнению, попадая на Амур и в Маньчжурию, древние тунгусы в условиях здешних плодородных равнин «неизбежно становились земледельцами, начинали разводить свиней, лошадей и коров вместо оленей» 25.

Труды Э. В. Шавкунова 26 дают благодатный материал к размышлениям о судьбах маньчжурской и тунгусоязычной линий в этногенетике народов юга Дальнего Востока. По его данным, вышедшая на второй уровень ХКТ и воспринявшая мощные культурные импульсы Китая и Кореи земледельческо-скотоводческая линия развития привела к сложению маньчжуров, а традиционная линия присваивающего уровня – к формированию нанайцев, удэгейцев и т. д.

А. П. Окладников и А. П. Деревянко уточняют, что эти племена, как и гиляки, не были прямыми участниками истории тунгусо-маньчжурских государств 27. С другой стороны, очевидно, что тунгусоязычные близкородственные удэгейцы, орочи, нанайцы, ульчи и ороки – не тунгусы и не маньчжуры, они составили особую ветвь, близкую к тем и тем, но отличную от тех и других, переход от маньчжуров к тунгусам или наоборот. Этому далеко не идеально соответствует та классификация их языков, которая после долгих дискуссий 1951 г. в ряде институтов АН СССР была официально принята 28.

Между тем В. А. Туголуков разработал этногенетическую схему, в которую входит теоретически важное положение о том, что тунгусов и маньчжуров следует определить «как образования второго порядка (на уровне двоюродного родства)», что объясняет языковые различия между ними: «сложение тунгусского и маньчжурского языков совершалось не один из другого, а как бы параллельно друг другу на общей лингвистической основе» 29. Это подтверждается лингвистами, в частности, давно отмечалось В. И. Цинциус 30.

 

7. Увани и первые сведения об оленеводстве

Рассмотрим происхождение тунгусов в связи с оленеводством. По М. Г. Василевич, предки тунгусов обитали на юге циркумбайкальской зоны с палеолита. В финале неолита часть их ушла на восток и, смешавшись там с аборигенами, дала начало чжурчжэням – предкам маньчжуров. Другую часть, оставшуюся на месте, теснили тюркоязычные пришельцы. По Василевич, вызванная этим миграция тунгусов на запад и восток происходила еще без оленей. Много позже некоторые тунгусы, приручив оленей как транспортных животных, продвинулись на северо-восток 31. Близкое к этим построениям мнение выдвинул А. М. Золотарев: «Сибирь была заселена тунгусами еще на дооленеводческой стадии развития» 32.

Между тем А. П. Окладников выстроил единую линию от палеолита, неолита, бронзы к эвенкам историческим 33. Столь долговременную, кажущуюся неправдоподобной прямую преемственность он объяснил достаточно убедительно: «Древние племена Прибайкалья, в отличие от своих степных соседей, и в бронзовом веке по-прежнему продолжали заниматься охотой и рыбной ловлей, служившими экономической основой их существования. В этих условиях у них устойчиво продолжали существовать определенные древние традиции в материальной культуре, верованиях и искусстве, резко выделявшие эти лесные племена из всех других племен Сибири того времени как особую этническую группу с ярко выраженным самобытным обликом». В подтверждение Окладников сопоставил элементы одежды в глазковское время с этнографическими образцами у эвенков. 34. К сожалению, в этой стройной концепции не были определены время и обстоятельства появления оленеводства.

Не принимая описанный сценарий, с иных позиций рассматривал этногенез тунгусов антрополог М. Г. Левин. Вслед за Г. Ф. Дебецем он отверг связь неолитических и других древних черепов Прибайкалья с эвенками, а сложение антропологического типа тунгусов связал с автохтонным населением Сибири, которое назвал юкагирами. Левину принадлежат выводы о том, что использование оленя под седло позволило тунгусам расселиться по Сибири, но оно было заимствовано ими у коневодов 35.

Замечу, однако, что концепции о «безоленном» этапе этногенеза тунгусов и освоении ими транспортного оленеводства в позднее время, по примеру народов-коневодов, не подтверждаются суммой данных, включая новейшие, и уже должны быть оставлены для историографии. Но по научной инерции и поныне циркулируют представления: 1) о весьма позднем появлении оленеводства у тунгусов, 2) о его появлении под влиянием скотоводства соседних тюрков и монголов.

Принципиально иначе подошел к рассмотрению спорного вопроса В. А. Туголуков, который в ряде работ аргументированно увязал этногенез тунгусов с освоением ими оленеводства и, соответственно, – с их распространением по Сибири 36.

Здесь мы подходим к вопросу о возможной прародине отдаленных предков ороков – орочёнов, по ряду данных, вписанной в широкий ареал формирования древних тунгусов. В основу своей аргументации В. А. Туголуков положил китайские записи о группе увань, ветви народа хи (хисцы, сисцы или кумохи), жившей на востоке Большого Хинганского хребта; там и ныне есть хребет Увань. В составе уваней были компоненты дунху и хунну; уваней, отступивших под натиском соседей в тайгу Забайкалья, автор считает предками тунгусов, предполагая, что прототипом этнонима эвенки было увань-хи. Наиболее ранней датой оленеводства автор называет V-VII вв. н. э. 37.

По Н. Я. Бичурину и Н. В. Кюнеру, в китайской записи VII в. сказано о каком-то месте в Забайкалье к востоку от реки Баргузин; там, на земле жителей, называемых цзюй, гюй, гуй, гяй, увань, «растут деревья, но нет травы. Земля произращает много моху. Нет ни овец, ни лошадей». Жители «содержали оленей как домашний скот; кормили их мохом и впрягали в телеги; одеяние носили из оленьих шкур. Дома строили из дерева, низкие, и жили вместе» 38. Установив, что увани с их древним оленеводческим комплексом обитали в ареале, с которым исторически связано сложение тунгусов, Туголуков выстраивает историю оленеводческого народа, доказывая, что именно оленеводство позволило тунгусам освоить просторы Сибири на западе почти до Урала и на востоке до Охотского побережья. При столь широком расселении тунгусы поглощали встречавшиеся им иноплеменные группы, в том числе тюрков и монголов, оторвавшихся от этнических массивов и оказавшихся в зоне тайги. «Исторический период существования тунгусов, – заключает автор, – не превышает полутора тысяч лет». Итак, он трактует этногенез тунгусов в прямой связи с появлением у них оленеводства. По его концепции, «увани были сравнительно небольшой группой или племенем хисцев» в сравнении с многочисленными мохэ и чжурчжэнями – предками маньчжуров.

Концепция Туголукова представляется наиболее аргументированной и реалистичной, но в ней есть уязвимые моменты. Он явно преуменьшил возраст тунгусского оленеводства и, соответственно, сложения тунгусов. Трудно согласиться с ним в том, что самоназвание эвенки произошло от записанной китайскими иероглифами морфемы «увань-хи». Сомнение касается и ранней формы оленеводства. Обращает внимание следующая деталь. Переводя текст об уванях, Бичурин применил слово «телеги», в которые они запрягали оленей; Кюнер, явно сомневаясь, перевел китайский термин двояко: «телеги или повозки». Этот момент требует выяснения, но некоторые авторы, и в их числе Туголуков, некритически вводят его в гипотетические схемы приручения оленей. На вопрос, как коневоды и овцеводы Большого Хингана стали оленеводами, он отвечает двояко: или увани встретили в тайге Забайкалья оленеводов и заимствовали их занятие – или же, будучи горными скотоводами, они могли держать «прирученных оленей в виде потомства диких важенок (самок), а затем в лучших экологических условиях горно-таежного Забайкалья развить эту новую отрасль...» 39.

В последующей публикации он уточняет эту версию, признав: если представить, что увани заимствовали у аборигенов оленей, трудно объяснить, почему те не передали им оленный верховой транспорт, более приемлемый в тайге, нежели «тележный». Теперь автор считает естественнее предположить: «хисцы-увани, еще будучи горно-степными скотоводами и охотниками, могли содержать в лесах Большого Хингана для забоя на мясо некоторое количество оленей»; и они, «приведя с собой в горную местность к северу от Верхнего Амура своих плохо прирученных оленей, позднее самостоятельно овладели вьючно-верховым способом передвижения». То время, в течение которого увани переходили от «тележного оленеводства» к вьючно-верховому «и одновременно приспосабливали свой образ жизни и новым условиям существования», автор склонен считать «периодом первоначального формирования древних тунгусов» 40.

Но и этот вариант крайне уязвим. «Плохо прирученных оленей», разводимых на мясо, едва ли можно запрягать в телеги, а запрягаемые – уже довольно хорошо прирученные. И привести «плохо прирученных оленей» с отрогов Хингана в Забайкалье было бы сложнее, чем овец и лошадей. А если бы увани, переселившись в Забайкалье, заимствовали оленеводство уже там, у аборигенов, то, скорее всего, вместе с «вьючно-верховым способом передвижения». Поэтому логичнее всего предположить, что увани пришли в Забайкалье, уже владея искусством езды на оленях. В том числе, видимо, нартовой, на что и намекает перевод: то, что у Бичурина записано как «телеги», а у Кюнера – «телеги или повозки», могло быть оленными нартами, названия которых китайский летописец, по-видимому, не знал. Именно на это со ссылкой на перевод китайской записи указала Г. М. Василевич в своем докладе о типах оленеводства: «О нартяной упряжке для перевозки грузов у орочонов упоминается в XVIII в. Вероятно, «повозки» или «телеги», о которых писали китайцы в VII в., у народа гюй в районе реки Олекмы, и были эти нарты» 41.

 

8. Большой Хинган, орочёны и возраст оленеводства

Скорее всего, у Большого Хингана, среди хисцев, жили и скотоводы, и оленеводы. Деление одних и тех же народов (тунгусов, якутов, бурят, тофаларов, тувинцев) на «конные» и «оленные» было распространено в разные времена. Когда происходили такие разделения, было коневодство или оленеводство «первичным», где, когда и как это случалось, – вопросы дискуссионные и частные; в любом случае нет достаточных оснований, чтобы постулировать первичность коневодства. К тому же взгляд на весьма (или относительно) позднее зарождение оленеводства противоречит ряду данных.

Кроме записи VII в., есть и более ранние сведения об оленеводстве на востоке Северо-Восточной Азии. В некоем государстве Фусан, сообщает под 499 г. китайская хроника «Нань-ши», жители запрягают оленей в телеги, а из их молока делают кумыс 42. Это самая ранняя дата азиатского оленеводства в письменных источниках. Из этой записи, кроме опять же «телег» (нарт?), узнаём о доении олених – а это признак хорошей прирученности оленей, то есть высокоразвитого оленеводства. Такой уровень отрасли предполагает ее длительное, многовековое развитие, которое к концу V в. н. э. уже свершилось.

Ряд указаний, хотя лишь косвенных, говорит о том, что в регионе, включающем циркумбайкальскую зону, Алтай, Саяны и еще более восточные земли, – оленеводство существовало много ранее. Уже в 1960-х гг. по имеющимся данным признавалось, что население Саян было знакомо с оленеводством на рубеже нашей эры или ранее 43.

Сочетание же коневодства с оленеводством неизбежно происходило при контактах и сосуществовании культур степного и горно-таежного типа в переходной экологической зоне. Такой пример был открыт в 1950 г. в Хакассии группой археологов под руководством Л. Р. Кызласова при раскопках памятника таштыкской эпохи – кургана Чаа-Тас (IX – начало X в). Здесь среди фигур домашних животных, в том числе лошадей, нашли статуэтки с искусной передачей черт северного оленя; наличие на мордах характерной узды и оленьих недоуздков бесспорно указывает на одомашненность и использование под верховую езду. Находка показала, что для племен таштыкской эпохи вьючно-верховые олени были издавна привычным транспортом; форма ископаемой узды безусловно оленья и оригинальна: ни позже, ни тогда конских узд такого типа не было. Редкий в практике археологов случай показал, что в союз таштыкских племен входили и степные скотоводы, и группы, населявшие горно-таежные районы, где они занимались оленеводством и охотой 44. Оленеводческая отрасль могла достичь такого высокого уровня лишь по итогам развития в течение столетий.

Археология и прежде, и теперь дает всё больше объективных данных, удревняющих начало оленеводства. Так, находки в Хакасии позволили привязать оленеводство на Алтае к более ранней фазе таштыкской эпохи, примерно к I или II вв. н. э. 45. Еще более ранние даты дает изучение петроглифов – наскальных рисунков или «писаниц» Сибири. Опираясь на этот источник, А. И. Мазин, согласный с мнением Г. М. Василевич о двух типах тунгусского оленеводства, твердо считает, что создателями наскальных рисунков на землях к востоку от Байкала, на территории Амурской области, были предки эвенков-орочёнов. Надо отметить, что в таежной зоне Приамурья известны более 50 памятников древнего наскального искусства, в диапазоне от палеолита до позднего средневековья, и по большинству они открыты в бассейнах рек Ингода, Шилка, Аргунь, Амур, Олекма 46. Все эти места входят в исторический ареал расселения оленеводов-орочёнов. Методы датирования изображений, связанных с оленеводством, позволили отнести их ко II тыс. до н. э., как, например, писаницы на левом берегу Олекмы, в 15 км ниже устья Нюкжи, по р. Большой Онон и близ пос. Средняя Нюкжа. На этих и других памятниках региона широко представлены оленеводческие сюжеты, изображаются загоны, ловля оленей, люди, едущие на них верхом и ведущие оленей в поводу.

На основе изучения обширного корпуса петроглифов А. И. Мазин относит появление оленеводства ко II тысячелетию до н. э. 47. Важно и то, что в ареале древних орочёнов прослеживается оленеводческая линия, демонстрируемая памятниками с позднего неолита, эпох бронзы и железа и вплоть до позднего средневековья 48.

При всех разногласиях о месте происхождения оленеводства, возрасте и способах доместикации северного оленя 49, в общем ясно, по многим прямым и косвенным данным, что оленеводство в ряде мест Евразии существовало задолго до исторического времени. Археологические свидетельства удаляют его возникновение до II тысячелетие до н. э. Письменные источники, естественно, намного моложе. Линия от самого раннего сообщения (по Бичурину) «Нань-ши» 499 г. о стране Фусан и его жителях, знакомых с «тележным» оленеводством и доением олених, – ведет к ряду более поздних свидетельств, в частности, к записи арабского хрониста Рашид-ад-дина о том, что у туба – группы древних тофаларов – в XIII в., в монгольское время, было вьючное оленеводство и доение олених 50, и примерно синхронному сообщению «Юань-ши» времен Чингисхана о людях ханихэна, живших у истоков Енисея (в Саянах) в берестяных чумах и юртах; они «имели мало домашнего скота; грузы вьюком перевозили на оленях; доили оленей»; пользовались лыжами, охотились, занимались активным собирательством. «В общем, это те же туба» 51. Это хорошо соотносится со свидетельством Марко Поло, в XIII в. посетившего ставку монголов, о «диких охотниках и скотоводах мекри» в долине Бангу (Баргузин), которые «занимаются скотоводством, много у них оленей; на оленях, скажу я вам, они ездят» 52. Итак, есть свидетельства не просто об оленеводах Саян, Забайкалья и других мест, но о развитой оленеводческой отрасли при вьючной (видимо, нартовой) и верховой езде, доении и изготовлении кумыса уже в середине I – начале II тысячелетия н. э.

Этот ряд Г. М. Василевич дополняет данными, прямо относящихся к тунгусам и, в частности, к орочёнам. Относительно VII в. н. э. она называет: «в лесной части Онона-Шилки – оленные цзюй и киук... в районе верховий Олекмы – оленные увань, которых сопоставляют с эвенками...» А в монгольский период, добавляет она, «в Забайкалье отмечены оленные мекри, бекери...» 53.

 

9. Оленеводство в Нижнем Приамурье: тырское свидетельство

Как показано, свидетельства хроник и иные данные уводят истоки оленеводства в Восточной Азии с середины I тысячелетия н. э. (по прежним представлениям) далеко за рубеж эр. Конечно, самые древние сведения гипотетичны, более поздние – редки, налицо крупные лакуны, но на конец I тысячелетия н. э. данных достаточно, чтобы принять их к сведению, а на первую половину II тысячелетия они обретают вес бесспорных аргументов, что относится теперь уже и к Дальнему Востоку.

Исключительно ценным предстает свидетельство Тырского памятника на Нижнем Амуре, обнаруженного в XVII в. и изучающегося со второй половины XIX вв. Уникальный архитектурно-археологический объект не раз фигурирует в работах по древностям Приамурья и хорошо описан 54, но не привлек должного внимания. Между тем он сообщает об оленеводах в низовьях Амура в начале XV в.

Памятник на Тырском утесе включал два храма, 1413 и 1433 г., две колонны и две памятные стелы с текстами 55. Надпись на первой стеле, выбитая по приказу военачальника Ишихи династии Мин, утверждает: «Находящееся на северо-восток от Китая владение Нургань лежит за отдаленными инородцами. Народ его называется Цзи-ле-ми, и между ним смешанно живут разные дикари. ... Земля их не родит хлеба, не производит полотна и шелка, и жители их разводят только собак и диких оленей, занимаются рыболовством, питаются мясом и одеваются в шкуры и любят [стрелять из лука]». Текст длинный и из-за плохой сохранности полностью не дешифрован. Но отчетливо читается, к примеру, что «Цзи-ле-ми» (цзилими) – не только нивхи, как часто трактуется (например: «цзи-ли-ми» Тырского памятника – это «гилэми», т. е. гиляки» 56), а вообще жители земли Нургань, – как держащие собак, так и разводящие «диких оленей».

Итак, в начале XV в. на Нижнем Амуре жили оленеводы. Это открытие распространяет на все Приамурье прежнее предположение: «В раннем железном веке хозяйство населения Среднего и Верхнего Амура имело уже земледельческую основу. Земледелие сочеталось с охотой и, может быть, с оленеводством, что обусловлено проникновением тунгусских племен в долину Амура» 57. Но значение приведенного свидетельства еще существеннее. Тырский утес расположен при впадении реки Амгунь в Амур примерно в 10 верстах от его устья. А ведь бассейн Амгуни – это земли оленеводческой группы негидальцев (верховских негда), смежная с территорией оленных эвенков и эвенов; кроме того, это тот самый регион, откуда, как предполагается, переселились на Сахалин ороки 58.

На первый взгляд, подтверждается известная схема, которую вообще мало кто подвергает сомнению, относительно исхода ороков или их предков с Амгуни или близких ей мест, хотя основания для сомнений как будто есть. Налицо серьезное противоречие: оленеводство негидальцев относится к типу обычного эвенкийского, у ороков же существенно иной тип. Проблема сводится к тому, что, помимо ареала, где оленеводством занимались эвенки, эвены и негидальцы (в бассейне Амгуни и далее на север от Амура), имевшие совсем иную породу оленей и иной комплекс традиций, – другой исходной точки для оленеводства ороков не просматривается и, кажется, даже предложить невозможно. В этой связи мне уже доводилось отмечать: «Пока что авторы не идут далее упоминаний о специфике ультинского оленеводства и признании его отличий от тунгусского; после таких констатаций сценарии и концепции строятся, по сути, при игнорировании этого столь важного фактора» 59.

Остается предположить, что тырское свидетельство может указывать не на север, Амгунь и т. д., а в противоположную сторону. Что возвращает к вопросу об орочёнах.

 

10. Данные Г. М. Василевич об орочёнах

Г. М. Василевич в оленеводстве народов Сибири выделила два типа, существенно разные у тунгусов (эвенков и эвенов) локальных групп – «эвенкийский» и «орочонский» 60. В связи с этим представляется исключительно важной связь термина «орочёнский тип» с отношением ороков к орочёнам. Упрощенно говоря, древние оленеводы-орочёны двигались на восток, и в одной из конечных точек их маршрута появляются ороки.

По Т. И. Петровой, наименование «орочёны», впервые упомянутое Л. И. Шренком по отношению к орокам, восходит к маньчжурскому «орунчун», по китайским летописям – «голунчун», у Н. Я. Бичурина – «элунчун». Она добавляет, что это название прилагалось к обитающему в Западной Маньчжурии, в долинах Хингана эвенкийскому (тунгусскому) населению 61. Отмечается связь этнонима с оленеводством. Л. И. Миссонова пишет: «Название «орончон/орочон/орочён» происходит от измененного маньчжурского слова «орунчун», означающего «оленный народ» и применявшегося маньчжурами для обозначения разных тунгусоязычных племен, державших оленей, как то: бродячих тунгусов, ороков и даже манегров и др.» 62.

Г. М. Василевич, называя местности оленеводства орочёнского типа, упоминает Большой Хинган и поясняет: «ороньчо – по-маньчжурски название одного из родов приамурских тунгусов, разводивших оленей и ездивших на них». Оленные тунгусы (орочёны), считает она, дали орочёнский компонент в этногенезе орочей, выйдя на Тумнин по Амгуни и Амуру; у этих орочей-орочёнов оленеводство не сохранилось, но остались элементы соответствующей культуры.

Кроме того, у Василевич находим: 1) орочёнский тип оленеводства распространялся по отрогам Хингана, Яблонового, Станового и на западе Верхоянского хребтов, а также через Витимо-Олекминское плоскогорье; 2) «орочён» в амурском диалекте обозначает жителя местности Оро в районе Албазина; 3) «орочён» было названием большой группы «оленных» и «конных тунгусов» Верхнего Приамурья и Забайкалья. Возможно, пишет она, часть их стала оленными рано, и именно орочёны были первыми оленеводами, жившими, по сказаниям, «на Сибирской и Киданской землях», то есть в Сибири и Маньчжурии. «С ними... пешие охотники вступали в брачные связи, от них, в виде приданого жен, получали оленей» 63. В капитальном труде по эвенкам Г. М. Василевич без изменений повторяет основные пункты своего доклада 1964 г., касающиеся орочёнов, в частности, относящиеся к VII в. 64.

Итак, термин «орочён» прочно связан с тунгусами-оленеводами. При этом налицо: 1) широкое расселение их в направлении на восток, 2) соответствие топонимов (Хинган, Витим, Олекма, Баргузин, Албазин и др.) ранним записям об «оленных народах», 3) привязанность многих из них к Большому Хингану, 4) связь орочёнов Верхнего Амура и Маньчжурии с дальневосточными орочёнами – нижнеамурскими и сахалинскими.

По приведенным данным, термин орочёны изначально восходит к оленеводам, жившим у Большого Хинганского хребта, откуда Туголуков прослеживает истоки оленеводства тунгусов. Вайнштейн же появление оленеводческой культуры связывает с самодийцами, при участии тунгусских племен, в Саянском регионе, смежном с Забайкальем; оно, в свою очередь, прилегает к Западной Маньчжурии, где высится Большой Хинган и начинаются верховья реки Амур, которые входят в ареал оленеводов-орочёнов.

 

11. Верхний Амур и «орочёнский путь»

Многие авторы имеют в виду и описывают движение тунгусов на восток вдоль Амура, но основное внимание уделяется истории освоения группами тунгусов северо-востока Сибири, – как движению массовому, сложному, при разновременных контактах, не всегда мирных, с иными этническими группами, включая земледельцев и скотоводов. Теснимые племенами кочевников, наступавшими из среднеазиатских, монгольских и бурятских степей, группы лесных охотников – тунгусских предков – скрывались в глубины горной тайги, разбредались по притокам рек. Этим во многом и объясняются векторы их движения: сама география вынуждала их уходить все далее к востоку со всё большим отклонением на север. Примерно так же происходило распространение прототунгусов от Байкала на запад. Как уже сказано, путь орочёнов был иным.

В целом, пространство Саяны–Хинган – это протяженный бассейн от истоков Амура к собственно Амуру. Реки Ингода и Онон, рождающиеся в Саянах, сливаясь, образуют реку Шилка; она же при слиянии с рекой Аргунь (имеющей исток на юге Большого Хингана и огибающей его с запада) дает начало Амуру. А с востока Хингана открыт путь вниз по течению великой реки. Вот почему выглядит логичным и вероятным движение ранних групп оленеводов из циркумбайкальской зоны на восток не только по горнотаежным дебрям бассейна Лены и притоков, но и другим, щедро предоставленным природой маршрутом – с территории южнее Байкала между отрогами Саян и Яблонового хребта, от верховий Амура справа или по обоим берегам вниз по течению и в конечном итоге к Охотскому побережью. Этот исторически самый реальный путь, назовем его «орочёнским», отличался от того, которым шли другие предки эвенков и эвенов («не орочёны»), тем, что был короче и мог быть преодолен намного раньше.

Пойма Амура и окружающих пространств представляет собой естественный ареал древних этнокультурных связей. Э. В. Шавкунов характеризует его так: «...Обширнейшая страна, где долины многочисленных рек чередуются с горными массивами, а степь и лесостепь – с таежными лесами. Естественной границей этой страны на юге и востоке служат побережья Желтого, Японского и отчасти Охотского морей, на севере – хребты Становой, Джугдыр и Джугджур. Эти горы практически непроходимы и вместе с морским побережьем образуют своего рода созданный самой природой огромный загон, доступ в который был открыт для первобытного человека только с запада и юго-запада» 65.

При такой характеристике обширного историко-географического региона как «садка этнических культур» представляется не просто возможным, а неизбежным, наряду с северным, южный, – возможно, справа от Амура, а более вероятно, по обе стороны реки, маршрут движения древних оленеводов («орочёнский путь») на Дальний Восток: от смежных между собой Прибайкалья, Забайкалья, Саян и Алтая в Маньчжурию, откуда он мог идти – примерно через то место, где Амур круто поворачивает на северо-восток, – к тихоокеанскому побережью через отроги Сихотэ-Алиня или на Нижний Амур и далее к северу, на Охотский берег, и наконец, еще восточнее – на остров Сахалин. Примерно так, надо полагать, далекие предки ороков продвигались к Сахалину и достигли его.

Как сказано, присутствие тунгусского компонента на Дальнем Востоке обнаруживается уже с неолита, при проникновениях тунгусских групп сюда неоднократно позже. Но еще раз оговоримся: речь идет о пратунгусах; лишь самые поздние группы представляли собой тунгусов-эвенков, и именно в силу позднего прибытия, вероятно, не ранее второй половины II тысячелетия н. э., они сохранили свой этнический облик, тогда как более ранние мигранты растворились среди аборигенов, сформировав тунгусоязычные народы.

Хотя остается спорным место «прародины» тунгусских предков, но можно очертить примерный ареал древнетунгусского «оленного» культурогенеза, который, по имеющимся свидетельствам, «дробится» на зоны: 1) горной тайги южного Прибайкалья, 2) Алтая, 3) Саян, 4) отрогов Большого Хингана, 5) Забайкалья, примыкающего к Амуру с севера от Западной Маньчжурии и Верхнего Приамурья. Вполне возможно также, что это были самостоятельные микроочаги первичного формирования оленеводства, позже слившиеся.

 

12. Оленеводство как фактор тунгусского этногенеза

В итоге складывается во многом новая картина этногенеза тунгусо-маньчжуров на базе автохтонов Сибири – палеоазиатов (этнорасовый состав их неясен, на Дальнем Востоке их современные представители – нивхи, айны и ительмены Камчатки), при субстратных наложениях тунгусского и нетунгусского (в частности, самодийского) происхождения и при довольно раннем включении таких суперстратов, как пракитайский, возможно, австронезийский, пратюркский и прамонгольский.

Оценим самую главную суть: в Сибири у истоков оленеводства прослежен тунгусский субстрат. Это выглядит намного важнее, чем более поздние воздействия коневодческих культур (тюркских, монгольских или иных). Именно оленеводство в сочетании с охотой и надо признать главным культурным фактором этногенеза тунгусов, а охотничий этап, дооленеводческий, следует отнести к предшествующей, пратунгусской стадии. Другая особенность в связи с этим такова: тунгусский компонент в доместикации северных оленей не был единственным. В «саянском очаге» выявлен и самодийский элемент, хотя ныне проблема крайне усложнилась открытием «самодийского очага» в очень отдаленном регионе – у Салехарда, в Заполярье, где в конце I тысячелетия до н. э. уже было развитое транспортное оленеводство нартенного типа 66.  

Видимо, тунгусский этногенез начинался в процессе приручения диких оленей пратунгусами – совместно с прасамодийцами или параллельно с ними. Сходным образом прасамодийцы, приручившие оленей, не исключено, еще раньше, чем тунгусы (и намного севернее Байкала и Саяно-Алтая), распространяясь по тундре и тайге, смешивались с иноэтническими группами, обмениваясь с ними культурными достижениями. Так, установлено, что изначально у хантов было собственное мелкостадное оленеводство лесного типа, сохранившееся поныне с исконной этнической терминологией у восточных хантов; позднее северо-западные ханты под влиянием ненцев сменили оленеводство на крупностадное и в связи с этим заимствовали у ненцев часть терминологии 67. С другой стороны, предполагается, что протосамодийцы в I тысячелетии до н. э. освоили нартовое оленеводство, но верховую езду на оленях переняли у тунгусо-маньчжуров вместе со стационарным типом жилья, некоторыми видами одежды, пищи и утвари 68.

При расселении тунгусоязычных групп по Сибири в разных ареалах происходили смешения прототунгусов с иноэтническими группами, шла сложная дифференциация в промыслово-хозяйственном, культурном и языковом аспектах, что вело к появлению разных этнонимов. Как считает М. Г. Туров, «наименования диалектных (племенных?) объединений тунгусов-эвенков – "Эвенки" (группы южного Прибайкалья), "Илэ" (северный диалект, бассейн Подкаменной и Нижней Тунгусок), "Орочён" (Забайкалье-Приамурье) были, по существу, более распространенными самоназваниями, чем введенные в административном порядке в XVIII и в начале XX вв.» 69.

Существенно важно, что наиболее ранний слой, прослеживаемый в этногенезе тунгусов (в широком смысле), восходит к ХКТ подвижных охотников – и это реликт дотунгусской культурно-исторической стадии. Сформировался этот ХКТ в эпоху позднего неолита – ранней бронзы, охватывал таежную зону Сибири и был присущ не одним лишь предкам тунгусов. «Маркером» же собственно тунгусской этничности, думается, выступает (как правило, то есть с исключениями) оленеводство таежного типа, сочетаемое с охотничье-промысловым комплексом, – в мере и формах, которые в конечном счете определялись экологической средой и влияниями иноэтнического окружения. Все это отразилось в самосознании и в этнонимах, связанных с оленем (эвенки, эвены, орочёны, ульта и др.).

По изложенным причинам этногенез тунгусов следует прямо связать с освоением древними охотничьими коллективами оленеводства, при учете того, что это не было чертой, присущей только им, и того, что после сложения тунгусской оленеводческой культуры многие локальные группы тунгусов оказались «пешими». После размытой во времени, не имманентной лишь пратунгусам фазы «пешей», «безоленной» охоты, начало этногенеза (в связи с культурогенезом оленеводов-охотников) тунгусов следует привязать, в свете известных данных, не позже, чем к рубежу эр или к более раннему периоду.

 

13. Ороки как часть орочёнов: дополнительные аргументы

Теперь рассмотрим тему «ороки как часть орочёнов» ретроспективно и историко-этнографически. Орочён – этноним, относимый к орокам в продолжение времени, как мне представляется, куда более длительного, нежели термины орок и признанный исконным ульта/уйльта; я имею в виду – изначально.

У ороков выявлено феноменальное множество этнонимов, и среди них есть те, в коих можно предполагать самоназвания, а есть такие, которыми их называли соседние народы 70. Но орочёнов надо выделить особо. В первую очередь естествен вопрос: откуда у ороков мог появиться этноним «орочён»? Ведь едва ли это случайность. Могло ли это слово появиться как вариант слова «орок», или, наоборот, «орок» – это измененное «орочён»? Оба предположения и вероятны, и спорны. Название «орок» ввел в научный оборот Л. И. Шренк (при его первой фиксации в ходе экспедиции Г. И. Невельского). Считается, что в основе лежит форманта орон («олень»), но, следуют оговорки, по происхождению этот этноним айнский (орохко, ороката), и значит, орокам (ульта) чуждый. Есть здесь, однако, повод усомниться: почему айны связали с ороками слово, своему языку чуждое (у айнов нет слова орон, северный или домашний олень по-айнски – тунакай), явно орокское, тунгусское или маньчжурское? Не потому ли, скорее всего, что основа (орок) – общая с термином орочён (орунчун), то есть заимствована айнами именно у орочёнов? Тогда схема могла быть такой: изначальный этноним орочён был айнами изменен в орохко, ороката и в этом виде дошел до русских, которые завершили искажение до именования орок, но им же ввиду знакомства с восточносибирскими оленеводами было известно и слово орочён. И таким образом оба термина оказались в ходу на Сахалине.

Есть множество локальных групп тунгусов, от Байкала до Приамурья, известных как орочёны в прошлом или по сей день. Не представляют ли собой ороки  рано обособившуюся ветвь таких тунгусов? С учетом уже изложенного это представляется мне самым вероятным предположением, тем более, что эвенки, которые появились на острове примерно оттуда же, откуда чаще всего предполагается исход ороков, но намного позже, к орочёнам не относятся, орочёнами себя не называют, не называли и в прошлом, и свою связь с орочёнами отрицают. Среди коренных народов Сахалина общеизвестно: орочёны – это ороки. Эвенки могут признать за собой старинное имя «тунгус», а при слове «орочён» указывают на ороков. Почему же ороки признают за собой этноним орочёны? Могло ли так произойти, если бы он не был для них самоназванием? Видимо, нет, потому что тогда они оценивали бы его примерно так же, как и не устраивающее их именование ороки.

И не столь важно при этом, что, вероятно, форманта орочён – не исконно орокская. В исторической этнографии широко известны ситуации, когда экзоэтнонимы, то есть названия, присвоенные данному народу другими народами или происходящими от других народов, со временем превращаются в эндоэтнонимы – самоназвания. Можно привести множество примеров, но, ввиду тривиальности явления, ограничусь одним: самоназвание французов, народа романского и романоязычного, происходит от франков – племени германского. Кроме того, у многих народов «подлинные эндоэтнонимы», то есть их первоначальные самоназвания, оказываются утраченным и уже не реконструируются при исследованиях. Да и возможно вообще выявить «изначальное имя» у любого этноса, если этногенез, как правило, происходит путем синтеза чаще всего гипотетического субстрата с несколькими, как правило, разновременными суперстратами?

Хотя этноним «ульта» зафиксирован еще в ходе экспедиции Л. Шренка, подробную запись о нем находим лишь в XX в. у Б. А. Васильева: «Самоназвание ороков – ульт´а ... Считая своей национальной характеристичной чертой оленеводство, ороки не склонны... считать самыми близкими своими родственниками ольчей.., но всегда допытывались получить от меня сведения о «настоящих ульта», т. е. с оленями, которые, по их преданию и по словам тунгусов (недавних пришельцев на Сахалине), живут где-то на севере Охотского побережья» 71. Запись о том, что род одного орока на севере Сахалина прибыл с верховьев р. Амгунь, с района оз. Горюн, еще ранее оставил В. Н. Васильев 72.

Стало быть, в истинности эндоэтнонима ульта сомневаться не приходится: данные о нем идут от разных авторов и исходят от самих этнофоров, этот этноним встречается и в орокском фольклоре. Но обращу внимание: Г. М. Василевич в связи с этнонимом орочён/орочол отмечает, что в донесениях И. Москвитина среди охотских тунгусов упомянуты и орочолы; она называет и традиционные маршруты, известные в XVII в., связывавшие Охотское побережье с Сахалином и важные, по ее мнению, в этногенезе ороков на острове и оленных орочей (орочёнов) в районе Анюя и Тумнина 73. Как видим, при несомненных указаниях на этноним ульта происхождение сахалинских ороков тесно связывается не только с Амгунью и Удским краем, но и с орочёнами, а также с орочами.

Итак, с одной стороны, есть достоверные данные, указывающие на приход ороков из района, лежащего к западу и северу от низовий Амура, где живут негидальцы, эвенки и эвены. С другой же, нет решительно никаких оснований для того, чтобы признать эту территорию местом этнического формирования ороков. Ибо здесь проблема их этногенеза упирается в противоречие, даже в тупик: орокский оленеводческий комплекс никак не вывести из тунгусской оленеводческой культуры названного района. 

Далее, версии о происхождении ороков от северо-восточных эвенков очень сложно увязать с данными об их прямых родственных связях с южными тунгусоязычными народами (ульчами, орочами, нанайцами). Наконец, есть сведения о глубоком возрасте пребывания ороков на Сахалине; как пишет со ссылкой на данные японских авторов Т. П. Роон, предки современных ороков заселили остров намного раньше XVII-XVIII вв. – ориентировочного рубежа, принятого со времен Л. И. Шренка. В хрониках монгольской династии Юань в Китае и других китайских источниках XIII в. фигурируют столкновения на востоке куги (айнов) с гилэми (нивхами) и другие конфликты амуро-сахалинских племен, в которые вмешивались монголы; при этом, когда они вторгались на Сахалин для усмирения местных народов, оленеводческие племена уже обитали здесь 74.

Т. П. Роон, отмечая, что ороки демонстрируют аналогии в комплексах материальной культуры ульчей, орочей, отчасти нанайцев и удэгейцев, т. е. представителей южной, а не северной (эвенки, негидальцы, эвены), группы тунгусо-маньчжуров, сообщает, что по краниологическим данным  выявлено антропологическое родство «охотского человека» с ульчами, нанайцами, орочами и ороками 75. Этого, собственно, и следовало ожидать. Возможно, «охотские люди», тончи (и коропокгуру Северной Японии), а также мисихасэ VI-VII вв., жившие то ли на Хоккайдо, то ли в приморско-маньчжурском регионе, – это один народ в разное время и по разным описаниям или группа родственных племен, истоки которых правомерно искать среди палеоазиатов и/или монголоидов Приморья-Приамурья. И тогда может оказаться, что в основе этногенеза ороков, в их субстрате, были не только тунгусы, и не тунгусы в первую очередь, а группы палеоазиатов.

 

14. Феномен орокского оленеводства

Весьма остро стоит и такой принципиальный вопрос: если оленеводство ороков весьма отличается от эвенкийского (тунгусского, «не орочёнского»), а их олени относились совсем к другой породе, чем у эвенков, и, значит, ороки не унаследовали эту отрасль у них, – то где и когда они ее освоили? И если ороки – древние насельники, наследники антропологического типа и палеоазиатской субстратной культуры Дальнего Востока, то почему здесь, как утверждают многие авторы, не находят оленеводства даже исторически поздно, в XVII веке? Это весьма распространенное мнение.

По одной концепции, исторические тунгусы, прибыв на Нижний Амур, утратили здесь оленеводство 76; по другой, они пришли сюда без оленей 77. Принято также считать, что в Нижнем Приамурье нет пастбищ и корма для содержания оленей, и ареал восточно-тунгусского оленеводства сложился севернее, где-то в верховьях Амгуни. При этом не учитывается, что верховья Амгуни (район оленеводов-негидальцев) лежит южнее амурского устья, а в низовьях Амура достаточно угодий для выпаса оленных стад, Есть они и в северной части хребта Сихотэ-Алинь. Иначе как могли оленеводческие группы проникать южнее, к устью реки Тумнин, и еще восточнее, на остров Сахалин?

До сих пор кроме территории, где оленеводством занимались эвенки, эвены и негидальцы, разводившие иную породу оленя и имевшие другой комплекс традиций, в науке еще не рассмотрена ни одна другая исходная точка орокского оленеводства. Но поскольку присущий этому ареалу тип оленеводства чужд орокам, его истоки приходится искать в ином месте, и нигде более, кроме как в местах обитания орочёнов.

Все исследователи ороков в общем солидарны в том, что у них свой, оригинальный тип оленеводства. Среди его главных отличий от типа эвенкийского называются способы выпаса стад и ухода за ними, порода животных, форма нарт, оленеводческие термины, специфический тип жилья и др. Многие другие черты орокской культуры ясно указывают на то, что ороки освоили оленеводство весьма рано и самостоятельно, а не переняли ее от эвенков или их предков. Л. И. Миссонова приводит важную деталь похоронного ритуала ульта: на тело покойного набрасывали шкуру только что убитого оленя, указывая, что это свидетельствует «о широком распространении в прошлом у ороков оленеводства» 78. При особой консервативности традиций, связанных с культом умерших и похоронными обрядами, надо признать, что это тоже свидетельство древности оленеводства у ороков.

С другой стороны, рассматривая вопрос кормовых угодий как основу оленеводства, мы видим, что исторически рано разные группы орочёнов прослеживаются от Байкала до Приамурья, их следы ведут и на север вплоть до Камчатки. Кроме того, по сей день этнографическая группа орочёнов проживает в Маньчжурии, где многие из них поныне занимаются оленеводством. Места проживания современных орочёнов Маньчжурии начинаются по правую сторону от Амура напротив Благовещенска 79, то есть и поныне ареалы амурских и маньчжурских орочёнов смыкаются.

Не углубляясь в вопрос, где и в каком количестве рос и растет ягель как необходимый корм северного оленя, констатируем: в Приамурско-Приморском регионе необходимые ресурсы для оленеводства были. Это прямо следует из записи на Тырском утесе о том, что здесь, на Нижнем Амуре, в стране Нургань, жили оленеводы. Правда, это было поздно, в XV в. Но откуда они явились сюда? Думаю, истоки оленеводства ороков, а возможно, и прародину их предков, пункт исхода, следует искать не в низовьях Амура, на Амгуни, в Удском крае, на Охотском берегу, а в Маньчжурии, в долинах и на склонах Большого Хингана, и к северу от него, слева от Амура. Видимо, ороки Сахалина – одни из потомков древних «орочёнов», и продвигались они на свою нынешнюю родину по «орочёнскому пути», то есть вдоль Амура, в бассейне которого оленеводы столетиями, группа за группой, осваивали окрестные долины, склоны и водоразделы притоков Великой реки.

В пользу этого направления говорит многое. Указание на Маньчжурию объясняет положение (ногами на юго-запад) покойника в погребальном ритуале ороков. Естественно выглядит близость орокского языка к южной, маньчжурской ветви. Становится понятным, почему ороки называют себя орочёнами. Приняв как гипотезу тезис о верхнеамурско-маньчжурских истоках орокского оленеводства, мы увидим, что он не противоречит основным признакам этнокультурной специфики ороков – и одновременно объясняет существенные отличия ороков от эвенков, в том числе в оленеводстве.

На первый взгляд, выглядит необъяснимым лишь приморский комплекс промыслово-хозяйственных занятий ороков, который отчетливо отделяет их от эвенков, но также и от орочёнов. Однако это препятствие отпадает, если учесть длительность пребывания ороков на Сахалине с предварительным их проживанием на Охотском побережье.

 

15. Разошедшиеся во времени

Ключ к разгадке всей головоломки следует искать не в пространстве, а во времени. Очевидно, что на Нижнем Амуре и на берегу Охотского моря предки ороков очень сильно разошлись с тунгусами хронологически: когда последние только дошли до этой черты, предки нынешних сахалинских ороков ее давно миновали – полностью или частично.

Блестящей догадкой, пусть и отнесенной к более позднему периоду, на уровне тогдашних знаний, звучит запись Г. М. Василевич о том, что часть орочёнов пришла на Сахалин и там, сохранив оленеводство, вошла в состав ороков, тогда как другая часть, выйдя на Амур через Амгунь, где утратила оленей и, перейдя на Анюй и Тумнин, вошла в состав орочей 80. Если же учесть сведения китайских источников об оленеводах в районе Большого Хингана в V-VII вв., становится очевидным: у череды орокских предков было не менее 500 лет, если не целое тысячелетие, чтобы одолеть «орочёнский путь» от исходной точки до конечной с промежуточным «сидением» в пойме Амгуни и в Удском крае, кочуя от побережья к горам и обратно – то, что характерно для выпасания их стад и на Сахалине. По разным данным, на Сахалин они попали не позже I тысячелетия н. э. или, самое позднее, – в начале II тысячелетия, тогда как тунгусы-оленеводы («не орочёны») дошли до побережья Тихого океана, предположительно, в XVI в. или на столетие ранее, то есть, как минимум, на 500-600 лет позже. Предполагается, что в начале нашей эры тунгусоязычные племена уже достигли Сахалина 81. Если так, то это были предки ороков.

Но, видимо, связь ороков Сахалина с Амгунью и Охотским побережьем долгое время не прерывалась; может быть, часть их там осталась и со временем растворилась в негидальцах, в которых видят отунгушенных и огиляченных нанайцев или тунгусов, перенявших образ жизни нанайцев и нивхов. Среди негидальцев «низовские негда» – оседлые рыболовы, а оленеводством занимаются только «верховские негда», живущие в верховьях Амгуни. Поскольку в неопределенном прошлом название нани могло распространяться, помимо нанайцев, на ульчей, орочей и ороков, и они все говорят на очень близких языках, различающихся не более, чем диалекты, но, кроме того, есть и немало соответствий между орокским и негидальским языками, – то, возможно, в состав негда попала часть ороков, а орокам по той же причине знакома Амгунь и этноним ульта. Ибо существует какая-то взаимосвязь между этнонимами ороков орочён и ульта/уйльта, имеющая отношение к низовьям Амура, району Амгуни (негидальцам) и Удскому округу. С другой стороны, при обоснованности связи этнонима ульта со словом ула, «олень», очевидна связь ульта с ульчами, требующая объяснений, которых пока нет.

Л. И. Миссонова называет более 20 этнонимов, связанных с ороками-ульта: орныр, тазунг, тозунг, уилта, ульта, уйльта, уйрута, орок, орокко, ораката, ороцко, орокхо, оронгодохун, ульчар, додзин, улка, улька, орочоны, ольчи, орохко, орокес, ольча, ороксы 82.

В этом множестве я хотел бы отметить очевидное фонетическое соответствие между, казалось бы, генетически чуждыми формантами орочён и ульта. Вот варианты первого термина на разных языках: олунчун – орончо – орочён – ороч – орок (далее орохко/ороката и др.). Помимо обычного чередования о–у, мы видим известную закономерность: в таких языках, как китайский, нет звука р, его заменяет л; напротив, у японцев и айнов нет л, японцы взамен произносят р, а айны – р, тр, т и иногда н. В тунгусских языках (в эвенкийском и эвенском) и диалектах тоже имеет место чередование л–н. Не забудем и распространенное в дальневосточных языках взаимозамещение звуков т/ч/ц, с/ш/ч, и т. д.

Теперь представим варианты фонетических видоизменений термина ульта/уйльта. При отсутствии звука л будет, как и отмечено у Миссоновой, уйрута – это уйлта (с твердым л) в японском произношении, но если возьмем уйльта и ульта (с мягким л), то получим уйрита/урита, при замещении у–о ойрита/орита и орича (это уже вариант ульча/ольча) и ориса. Почти такой этноним – орис, относимый в XVII-XVIII вв. к орокам, допуская, что это могут быть и орочи, отметил А. М. Золотарев 83. Реально возможны также оротя – ороця – орочя, что в конечном счете выводит на ороч.

Таким образом, с учетом фонетики в языках соседних орокам народов и характерных при том искажений, сильно убывает не только пресловутое множество, но и дистанция между «конкурирующими» этнонимами. Попросту обе форманты – орочён и ульта – могут происходить от одного древнего корня. Но из этого почти неоспоримо следует, что этноним орочён древнее и первичен, а уйльта – более поздний, вторичный. В целом же получаем фонетическое подтверждение исторических контактов и культурных смешений разных этнических групп, таких, как орочёны, орочи, эвены (орочол), ороки. То есть фонетически выявляется, что орочёны вошли в состав и ороков, и орочей, и эвенов.

Относительно же ульчей, при отсутствии у них указаний на оленеводческие занятия, следует оговориться особо: их самоназвание – нани, а этнонимы ольчи/ульчи и, значит, ульча/ульта для них в прошлом чужды, тогда как ульча/ульта, – не ульчи, а оленная группа Охотского побережья, память о которой сохранилась у ороков; напротив, более поздние промысловые, торговые и брачные связи ороков-ульта с ольчами (нани), они же мангуны 84, с оленеводством связаны не были.

 

16. Версии в заключение

Косвенным указанием на древность отделения орочёнов-ороков как от общетунгусского оленеводческого ствола, так и от орочёнской ветви (в истоках алтае-саяно-забайкальско-приамурско-маньчжурской), может служить то, что оленеводческий комплекс ороков особо отличался не только от сибирско-тунгусского и восточно-тунгусского (в том числе сахалинско-тунгусского), но и от собственно орочёнского. При этом надо еще учитывать, что на позднем этапе, с прибытием на остров эвенков, оленных якутов и негидальцев в конце XIX – начале XX вв., то есть уже столетие тому назад, культура ороков подверглась сильным изменениям, и о первоначальных ее чертах судить крайне сложно. И то же самое следует сказать о современных группах оленеводов-орочёнов.

Но в любом случае можно утверждать, что в общей этногенетике тунгусо-маньчжуров происхождение ороков однозначно связано 1) с освоением и ведением на высоком уровне оленеводческо-охотничьего хозяйства (что присуще и другим тунгусским народам), 2) при ярко выраженном «орочёнском типе» (по классификации Г. М. Василевич), 3) с адаптацией к условиям острова в рамках местных промысловых моделей. В отличие от большинства тунгусов, как «орочёнов», так и сахалинских эвенков, в культурогенез ороков издревле было органично вписано освоение приморского комплексного хозяйства, включающего рыболовство и морской зверобойный промысел. От ответа на вопрос: представляет ли это субстратное наследие предков или более позднее, суперстратное – зависят представления о происхождении ороков, что требует дальнейших исследований.

В отдельный аспект доныне не решенной проблемы появления ороков на Сахалине выделяются два вопроса: 1) как и когда ороки, прибыв с материка, оказались на восточном побережье Сахалина; 2) почему, при крайней малочисленности, они разделены на две отличающиеся территориальные, материально-культурные и лингвистические ветви?

Очевидно, эти вопросы связаны друг с другом. Остается необъяснимой локализация ороков, прибывших на Сахалин с запада, с материка, на противоположном, восточном побережье острова. Странно и то, что среди топонимов западного берега орокских по происхождению нет или мало; превалируют нивхские, видимо, древние, и эвенкийские, наиболее поздние, на юге сохранились и айнские. Создается впечатление, что ороки на западном берегу не задержались, – едва прибыв на остров, откочевали на восточный берег. Такой сценарий можно объяснить враждебными отношениями с аборигенами острова, каковыми могли быть палеонивхи и предки айнов. В китайских источниках, например, в «Юань Ши» (Истории династии Юань), описываются (но это информация относится к позднему времени, к XIII в.) войны, смуты и нападения туземцев Приамурья и острова Сахалина, называемых по-разному: учже/удэгай, цзилими, гувэй/кувэй и куу/куи, нюйчжэни, илиюй. Ясно, что гувэй/куу – предки айнов, нюйчжэни – маньчжурское племя, родственное удигай, а под термином цзилими (цзилиякэ), как уже говорилось, скрываются не только палеонивхи – в стране Нургань, в самых низовьях Амура, по тырской надписи, цзилими разводили и собак, и оленей. А. Л. Ивлиев в комментариях к «Юань Ши» пишет, что «в цинскую эпоху термины цзилиякэ и фэйякэ распространялись не только на нивхов, но и на некоторые родовые группы их соседей из числа ульчей, негидальцев и орочей (низовья Амура, бассейн р. Амгунь, западное прибрежье Татарского пролива). Такая ситуация с использованием этнонима цзилими была, по-видимому, характерна и ранее» 85. Надо полагать также, что периодические войны, усобицы, взаимные нападения, подобные происходившим в XIII в., имели место и прежде, включая тот неопределенный, но значительно более ранний период, когда предки ороков появились на Сахалине.

В связи с этим уместно добавить следующее. Все рассуждения о самоназваниях ульта и орочёны: одноуровневые они или появились на разных этапах этногенеза; говорит ли это двойное самосознание ороков о слиянии двух субстратных по отношению к ним (современным орокам) этногрупп-предков, или это варианты одного предкового имени – сегодня целиком гипотетичны и бесконечно дискуссионны. Пока можно отметить, к примеру, что этноним ульта фигурирует в эпосе, преданиях, фольклоре ороков, но почти не употребляется в обыденной речи. Это может быть намеком или на архаичность, или на гонорифическое и сакральное значение термина, хотя возможны и иные объяснения. Что же касается этнонима орочёны, то он, считающийся эндоэтнонимом, вероятнее всего, сначала определял более широкую общность и отражает сохранившийся в этнической памяти этап, когда ороки еще не выделились из массива тунгусов-орочёнов, – а много позже стал именем уже сложившегося этноса.

Пока в науке не обнаруживается подходов к объяснению не только двойственного самоназвания орочёны-ульта, но и разделения этого крайне малочисленного народа на две группы, доронени и суннени (северные и южные), живущие довольно далеко друг от друга и говорящие на разных диалектах. Между тем при взгляде на карту мы отчетливо видим: южные ороки (суннени) локализованы на широте, соответствующей финальной точке (устье реки Тумнин) продвижения тех орочёнов, которые упомянуты Л. Я. Штернбергом и Г. М. Василевич в связи с оленеводами-орочами. Из устья реки Тумнин, как и из любой точки на побережье Татарского пролива, миграция на Сахалин в зимнее время легко осуществима. Но столь же интересно то, что точка слияния Амгуни с Амуром, связанная с гипотетическим местом исхода ороков на Сахалин, почти совпадает по широте с ареалом доронени (северных ороков).

Не исключено, наконец, что за оппозицией самоназваний орочён и ульта может скрываться пока не раскрытый этногенетический сценарий сложения культурной группы, известной как ороки, орочёны и ульта, из нескольких (не обязательно двух) субстратов. При таком предположении 1) могла существовать группа, исходная из «прародины», локализованной в Верхнем Приамурье и Западной Маньчжурии; 2) она вошла в контакт с одной или несколькими этногруппами низовий Амура, бассейна Амгуни и смежных земель; 3) такой гипотетический союз племен, родов или патронимий слился с какой-то племенной группой Сахалина, которая к тому моменту уже могла приручить на острове диких северных оленей местной популяции.

 

СНОСКИ

1. Миссонова Л. И., Соколова З. П. Феномен устойчивости этнической идентификации уйльта в контексте этнонимической истории народов Севера. // ЭО. № 1. 2006.

2. Миссонова Л. Оленеводство и идентичность уйльта Сахалина (советский и постсоветский периоды). // Acta Slavica Iaponica. Т. 27. 2009. – ЭВ – http://hdl.handle.net/2115/39587. С 195-196.

3. Миссонова Л. И. Вековой путь идентификации уйльта. // Культурное наследие народов Дальнего Востока России. Сахалинская область. Уйльта. Эвенки. Южно-Сахалинск, 2009. С. 5.

4. Миссонова Л. Оленеводство и идентичность уйльта Сахалина... С. 195.

5. Функ Д. А., Зенько А. П., Силланпяя Л. Материалы по современной культуре и социально-экономическому положению северной группы уйльта. // ЭО. № 3. 2000.

6. Имеется в виду автореферат докторской диссертации: Kwon H. Maps and actions: nomadic and sedentary space in a Siberian reindeer farm. PhD. Thesis. University of Cambridge, 1993.

7. Миссонова Л. И. Вековой путь идентификации уйльта. С. 12.

8. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII в. на северо-востоке Азии. Сб. документов. М., 1951. С. 140; Каманин Л. Г. Первые исследователи Дальнего Востока. М., 1951; Яковлева П. Т. Первый русско-китайский договор 1689 г. М., 1958. С. 40-41; Полевой Б. П. Забытые сведения спутников В. Д. Пояркова о Сахалине (1644-1645 гг.). // Известия ВГО. Т. 40. Вып. 6. М., 1958; его же. Первооткрыватели Сахалина (И. Ю. Москвитин, В. Поярков, С. Дежнев и др.). Южно-Сахалинск, 1959. С. 10-13; его же. Первое известие с Амура о японцах (1652 г.). // КБ СОКМ. № 3. Южно-Сахалинск, 1994.

9. См.: Мамия Р. Описание Северного Эдзо. /Пер. с английского В. В. Переславцева. // КБ СОКМ. № 2. Южно-Сахалинск, 1990 [1855]. С. 92, 101, 112, 113, 117-119.

10. Миссонова Л. И. Основные проблемы изучения уйльта в контексте истории народов Сахалина. // КБ СОКМ, № 4. Южно-Сахалинск, 2005. С. 169, 171.

11. Невельской Г. И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России. 1849-1855 гг. Хабаровск, 1969. С. 214-215, 266-267.

12. Шренк Л. Об инородцах Амурского края. Том 1. Части географическо-историческая и антропо-этнологическая. СПб., 1883. С. 21, 134.

13. Роон Т. П. Культурные традиции сахалинских оленеводов в начале XXI века. // Культурное наследие народов Дальнего Востока России. Сахалинская область. Уйльта. Эвенки. Южно-Сахалинск, 2009. С. 132.

14. Петрова Т. И. Язык ороков (ульта). Л., 1967. С. 5-7.

15. Левин М. Г. Этническая антропология и проблемы этногенеза народов Дальнего Востока. // ТИЭ АН СССР. Новая серия, т. 36. М.-Л., 1958. С. 133.

16. Смоляк А. В. Проблемы этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина. // ЭНС. М., 1980. C. 178, 183.

17. Василевич Г. М. К вопросу о классификации тунгусо-маньчжурских языков // ВЯ. № 2. 1960. С. 48; ее же Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки (XVIII – начало ХХ в.). Л., 1969. С. 16-17, 39.

18. Смоляк А. В. Проблемы этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина. С. 183.

19. См. об этом: Туров М. Г. Еще раз об исторической прародине и ранних этапах этногенеза тунгусов-эвенков. // Народы и культуры Сибири. Взаимодействие как фактор формирования и модернизации. Иркутск, 2003. С. 147-180. – ЭВ – http://mion.isu.ru/filearchive/mion_publcations/turov/9.html.

20. Патканов С. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев (По основным данным специальной разработки материала переписи 1897 г. Т. I. Сводные таблицы и краткие выводы. // Записки ИРГО по отделу статистики. Т. XI. Вып. I. СПб, 1912. С. 88.

21. Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. Статьи и материалы. Хабаровск, 1933. С. 405.

22. Василевич Г. М. Типы оленеводства у тунгусоязычных народов (В связи с проблемой расселения по Сибири). // VII МКАЭН. Москва, август 1964 г. М., 1964. С. 9-10.

23. Шренк Л. Об инородцах Амурского края. Том 1. С. 21, 138, 156, 221; Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. С. 6, 8-10, 396-398.

24. Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 40-41.

25. Окладников А. П., Деревянко А. П. Далекое прошлое Приморья и Приамурья. Владивосток, 1973. С. 297-298.

26. Шавкунов Э. В. Бохайские памятники Приморья. // Археология и этнография Дальнего Востока. Новосибирск, 1964; его же. Государство Бохай и памятники его культуры в Приморье. Л., 1968; его же. Культура чжурчжэней-удигэ XII-XIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. М., 1990; и др.

27. Окладников А. П., Деревянко А. П. Далекое прошлое Приморья и Приамурья. С. 297.

28. См. Василевич Г. М. К вопросу о классификации тунгусо-маньчжурских языков. С. 43-44, 48; Суник О. П. Тунгусо-маньчжурские языки. Введение. // Языки народов Сибири. Т. 5. Монгольские, тунгусо-маньчжурские и палеоазиатские языки. Л., 1968. С. 54-56.

29. Туголуков В. А. Этнические корни тунгусов. // ЭНС. М., 1980. С. 160.

30. Цинциус В. И. Сравнительная фонетика тунгусо-маньчжурских языков. Л., 1949. C. 27.

31. Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 55-56; и др. работы.

32. Золотарев А. М. Новые данные о ламутах и тунгусах XVIII в. // Историк-марксист. № 2. 1938. С. 80-82. – ЭВ – http://ostrog.ucoz.ru/publikacii/4_16.htm; см. также: 3олотарев А. М., Левин М. Г. К вопросу о древности и происхождении оленеводства. // Проблемы происхождения, эволюции и породообразования домашних животных. Т. I. М.-Л., 1940.

33. Окладников А. П. Тунгусо-маньчжурская проблема и археология. // История СССР. № 6. 1968.

34. Окладников А. П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. Историко-археологическое исследование Ч. I, II. М.-Л., 1950. С. 6; его же. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. Ч. III. // Материалы и исследования по археологии СССР. № 43. М., 1955. С. 6, 149, 157, 164.

35. Дебец Г. Ф. Антропологический состав населения Прибайкалья в эпоху позднего неолита. // Русский антропологический журнал. Т. 19. № 1-3. М., 1930; Левин М. Г. Антропологические типы Сибири и Дальнего Востока. // СЭ. № 2. 1950; его же. Этническая антропология и проблемы этногенеза народов Дальнего Востока. // ТИЭ АН СССР. Новая серия, т. 36. М.-Л., 1958. С. 197-198, 294; его же. К проблеме этногенеза тунгусов. Доклад на Международном конгрессе востоковедов. М., 1960. С. 9; см. также: Василевич Г. М., Левин М. Г. Типы оленеводства и их происхождение. // СЭ. № 1. 1951.

36. Туголуков В. А. Конные тунгусы (этническая история и этногенез). // ЭЭИ. М., 1975; его же. Этнические корни тунгусов. // ЭНС. М., 1980; его же. Эвенки. Эвены. // ЭИНС. М., 1982; его же. Происхождение юкагиров и тунгусов. // НДВ. М., 1985; и др. работы.

37. Туголуков В. А. Этнические корни тунгусов. С. 157-159.

38. Бичурин Н. Я. (Иакинф) Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М.-Л., 1950. С. 349-350; Кюнер Н. В. Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока. М., 1961. С. 36, 51.

39. Туголуков В. А. Этнические корни тунгусов. С. 160.

40. Туголуков В. А. Происхождение юкагиров и тунгусов. С. 46.

41. Василевич Г. М. Типы оленеводства у тунгусоязычных народов. С. 11.

42. Бичурин Н. Я. (Иакинф) Собрание сведений о народах... Т. I. С. 350; Т. II, М.-Л., 1951. С. 47.

43. Кызласов Л. Р. Древнейшее свидетельство об оленеводстве. // СЭ. № 2. 1952; Вайнштейн С. И. Тувинцы-тоджинцы (Историко-этнографические очерки). М., 1961. С. 31-32.

44. Кызласов  Л. Р. Сырский Чаа-Тас. // СА. Вып. XXIV. 1955. С. 225, 230-231, 232-233, 240.

45. Роббек В. А. Восстановление кочевого образа жизни оленеводов и организация кочевых общинных школ. // ИЛИН. № 1 (42). Якутск, 2005. – ЭВ –  http://ilin-yakutsk.narod.ru/2005-1/34.htm.

46. Щипакина Е. А. Наскальные рисунки северной части Верхнего Приамурья. 2012. – ЭВ – http://festival.1september.ru/articles/419685/.

47. Мазин А. И. Древнее оленеводство и проблема этнической принадлежности петроглифов таежной зоны верхнего Приамурья. // Археология Северной и Центральной Азии. Новосибирск, 1975. С. 207.

48. Подр.: Окладников А. П., Мазин А. И. Писаницы реки Олекмы и Верхнего Приамурья. Новосибирск, 1976; Мазин А. И. Таежные писаницы Приамурья. Новосибирск, 1986; его же. Древние святилища Приамурья.  Новосибирск, 1994.

49. Автор рассчитывает посвятить этим проблемам специальную статью.

50. Рашид-ад-дин. Сборник летописей. Т. 1. М.-Л., 1952. С. 124.

51. Вайнштейн С. И. Проблема происхождения оленеводства в Евразии (II. Роль Саянского очага в распространении оленеводства в Евразии). // СЭ. № 5. 1971. С. 86.

52. Туголуков В. А. Этнические корни тунгусов. С. 161.

53. Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 16-17.

54. Попов П. С. О Тырских памятниках. // Записки Русского Императорского археологического общества. Том 16. 1904-1905. Вып. I. СПб. 1906. – ЭВ 2006. – http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XV/1400-1420/Tyrsk_Stely/text.htm; Окладников А. П. Первые известия об археологических памятниках Нижнего Амура. К 300-летию открытия Тырских памятников. // Известия ВГО. Т. 87. Вып. 4. 1955; Смоляк А. В. Проблемы этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина. // ЭНС. М., 1980. С. 192; Шавкунов Э. В. Культура чжурчжэней-удигэ XII-XIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. М., 1990. С. 7-8; Попов В. В. Новое о тырских памятниках. // ВСМ. № 3. Южно-Сахалинск, 1996; он же. Неизвестные «автографы» академика живописи Е. Е. Мейера на Амуре. // ВСМ. № 17. Южно-Сахалинск, 2010; Головачев В. Ц., Ивлиев А. Л.,  Певнов А. М., Рыков П. О. Тырские стелы XV в.: перевод, комментарии, исследования китайских, монгольских и чжурчжэньских текстов. СПб., 2011.

55. Попов В. В. Новое о тырских памятниках. С. 432.

56. Таксами Ч. М. Проблемы этногенеза нивхов. // ЭНС. М., 1980. С. 208.

57. Народы Дальнего Востока СССР в XVII-XX вв. Историко-этнографические очерки. М., 1985. С. 101; Андреева Ж. В. Приморье в эпоху первобытного строя: Железный век. М., 1977. С. 291.

58. Васильев В. Н. Отчет по командировке к гилякам и орокам. // Отчет Русского музея за 1911 г. СПб, 1912. С. 5; Васильев Б. А. Основные черты этнографии ороков. Предварительный очерк по материалам экспедиции 1928 г. // Этнография. № 1. М.-Л., 1929. С. 5.

59. Косарев В. Д. Ороки (уйльта) в этногенетике тунгусоязычных народов Приамурья: задача со многими неизвестными. // Культурное наследие народов Дальнего Востока России. Сахалинская область. Уйльта. Эвенки. Южно-Сахалинск, 2009. C. 27.

60. Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 77-78.

61. Петрова Т. И. Язык ороков (ульта). С. 5-6.

62. Миссонова Л. И. Вековой путь идентификации уйльта. С. 11.

63. Василевич Г. М. Типы оленеводства у тунгусоязычных народов. С. 7, 8-10, 11.

64. Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 16, 18, 19, 21, 22, 24, 27, 31.

65. Шавкунов Э. В. Культура чжурчжэней-удигэ XII-XIII вв. С. 22.

66. Федорова Е. Г. Рыболовы и охотники бассейна Оби: проблемы формирования культуры хантов и манси. СПб., 2000; ее же. Олень, собака, кулайский феномен и легенда о сихиртя. // Древности Ямала. Вып. 1. Екатеринбург–Салехард, 2000; ее же. Семь лет Ямальской археологической экспедиции: итоги прошлого и задачи на будущее. // Научный вестник. Издание администрации Ямало-Ненецкого а. о. Вып. 3. 2000; Федорова Н. В., Гусев А. В. Древнее святилище Усть-Полуй: результаты исследований 2006-2008 гг. 2009. – ЭВ. – http://www.yamalarchaeology.ru/index.php?module=subjects&func=printpage&pageid=259&scope=all.

67. Норманская Ю. В. Происхождение оленеводства у хантов: комментарии к статье С. В. Ониной «Лексико-семантические группы названий оленя». // Урало-алтайские исследования. № 1 (2). М., 2010. С. 83.

68. Дыбо А. В. Ранние контакты языков урало-алтайской общности (Проект). М., 2012. С. 7-8.

69. Туров М. Г. Еще раз об исторической прародине и ранних этапах этногенеза тунгусов-эвенков.

70. Миссонова Л. И. Вековой путь идентификации уйльта... С. 5.

71. Васильев Б. А. Основные черты этнографии  ороков. С. 5.

72. Васильев В. Н. Отчет по командировке к гилякам и орокам. С. 5.

73. Василевич Г. М. Типы оленеводства у тунгусоязычных народов. С. 9-10; ее же. Эвенки. Историко-этнографические очерки. С. 11.

74. Роон Т. П. Культурные традиции сахалинских оленеводов... С. 132; подр. : Дедяхин О. Ю. Известия о народах Нижнего Амура и Сахалина в исторических документах XIII-XIV вв. Вступительная статья. // Ученые записки СахГУ. № 3. 2003; Ивлиев А. Л. История династии Юань «Юань Ши». Комментарии. // Там же. – ЭВ – http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XIV/1360-1380/Yuan_si/text1.htm.

75. Роон Т. П. Уйльта Сахалина (историко-этнографическое исследование традиционного хозяйства и материальной культуры XVIII – середины XX веков). Южно-Сахалинск, 1996. С. 93, 169; см. также: Василевский А. А. Охотская проблема в свете современных исследований (Сахалин, Хоккайдо, Курильские острова, 1980 – 90-е гг.). //Ученые записки СахГУ. Вып. I. Южно-Сахалинск, 2000. С. 11.

76. Туголуков В. А. Следопыты верхом на оленях. М., 1969. С. 48.

77. Смоляк А. В. Проблемы этногенеза тунгусоязычных народов Нижнего Амура и Сахалина. // ЭНС. М., 1980. С. 192.

78. Миссонова Л. И. Основные проблемы изучения уйльта... С. 182.

79. Кочешков Н. В. Эвенки-орочоны. – ЭВ – http://abc.vvsu.ru/Books/nr_v_az/page0025.asp#xex33.

80. См. Василевич Г. М. Самоназвание орочён, его происхождение и распространение. // Известия СО АН СССР, серия общественных наук, № 3, 1963; ее же. Типы оленеводства у тунгусов...

81. Роон Т. П. Культурные традиции сахалинских оленеводов... С. 132.

82. Миссонова Л. Оленеводство и идентичность уйльта... С. 195.

83. Он писал: «Ко времени основания Удского острога в описываемом районе обитали роды Огинкагир, Китигир, Моктигир, Лалкагир, которые считают себя родственниками с Орис, или Орил, живущими на большом острове и подчиненными китайцам». И в сноске 43: «Речь идет о сахалинских ороках и, возможно, орочах, которых Линденау вместе с негидальцами, гольдами и ульчами называет “китайскими тунгусами”». (Золотарев А. Новые данные о тунгусах и ламутах XVIII века).

84. См., напр., Пилсудский Б. Из поездки к орокам о. Сахалина. Южно-Сахалинск, 1989. С. 12-13, 27, 33. Б. А. Васильев писал: «Род БояусаТорся один из наиболее многочисленных родов. По словам ороков, имеет своих представителей среди ольчей (М’ангб’у)». (Васильев Б. А. Основные черты этнографии  ороков... С. 5).

85. Ивлиев А. Л. История династии Юань «Юань Ши».

----------------

ВГО – Всесоюзное географическое общество

ВСМ – Вестник Сахалинского музея

ВЯ – Вопросы языкознания

ИРГО - Императорское Русское географическое общество

КБ СОКМ – Краеведческий бюллетень Сахалинского областного краеведческого музея

КМНС – коренные малочисленные народы Севера

МКАЭН – Международный конгресс антропологических и этнографических наук

НДВ – Народы Дальнего Востока

СА – Советская археология

СО – Сибирское отделение

СЭ – Советская этнография

ТИЭ – Труды Института этнографии АН СССР

ЭВ – электронная версия

ЭИНС – Этническая история народов Севера

ЭНС – Этногенез народов Севера

ЭО – Этнографическое обозрение

ЭЭИ – Этногенез и этническая история народов Севера

----------------

V. D. Kosarev

OROCHON – OROK – UILTA

(ON MOOT POINTS OF ETHNONYMICS AND ETHNOGENY)

(Summary)

Explaining further development of his views connected with the origin of a most scanty reindeer-breeding people living in Sakhalin Island the author expresses principal disagreement with the new renaming their habitual self-name “Orok” (and all the more “Orochon”) into archaic and questionable “Uilta”. He values it as ordinary artificial dictate, fastening any novelty not claimed by this people, as well as direct contradiction with norms and rules of the Russian language.

Then the author adduced arguments concerning connection of Sakhalin Orok (Uilta) with wide ethnic cultural communion the “Orochon” and outlines the hypothetic route of future Sakhalin Orochon (Orok-Uilta) from the area near the Baikal Basin, Upper Amur and the Grand  Hingan Mountain Ridge in Manchuria.

In addition he illustrated by linguistic data an evident probability that two ethnonymsOrochon and Uilta – are descended from one earlier stem (root). This conclusion can serious change some approaches to origins and ethnogeny of given people.