М. М. ПРОКОФЬЕВ, В. Д. КОСАРЕВ

Петроглифы острова Итуруп
в связи с проблемой протописьменности айнов

1. Предыстория вопроса

1940-50-е гг. В 1948 году инженер-геолог Дальневосточного геологического управления Г. М. Власов во время работ серной экспедиции на о-ве Итуруп обнаружил многочисленные рисунки и знаки на каменных глыбах в кальдере вулкана Богдан Хмельницкий, расположенном на п-ове Чирип (Двугорбый).

В газетном сообщении момент открытия, лишь упомянутый в научной статье Г. М. Власова 1, описан подробно: «В полдень он и его спутники решили перекусить. Один из них взялся за приготовление лепешек. Посыпав плоский камень тонким слоем муки, он внезапно замер от удивления – на камне возникли неведомые крупные знаки. Всмотревшись в них, Власов радостно вздрогнул. Это были петроглифы». Как и в статье Г. М. Власова, здесь сообщается, что он заподозрил в рисунках «записи айнов» 2.

Итурупские петроглифы со временем стали очередной не разрешаемой десятилетиями проблемой в праистории Курил и всего региона. Но случилось это не сразу: публикация Г. М. Власова появилась лишь через восемь лет после его находок. В дальнейшем любая информация о курильских «писаницах» привлекала активное внимание исследователей и общественности, подогреваемое сенсационными статьями в прессе.

1960-е – 1970-е гг. Археологические исследования на месте находок начались только через 14 лет после открытия. В 1963 – 1964 гг. в ходе полевых работ группа студентов Южно-Сахалинского государственного педагогического института под руководством молодого тогда археолога В. А. Голубева, идя по следам Г. М. Власова, не только разыскала петроглифы, зафиксированные им, но и обнаружила ряд новых. На этот раз в кальдере вулкана, расположенной в 1,5 км от побережья, в верховьях речки Северный Чирип, в ее среднем течении и устье, ему удалось идентифицировать около 70 наскальных «рисунков» 3.

В. А. Голубев еще не раз обращался к изучению итурупских петроглифов, но загадочные знаки хранили молчание. Прошло 15 лет томительного ожидания, пока ими не заинтересовался ученый с мировым именем, специалист в области палеографии, грамматологии, семиотике и древних систем письма – Ю. В. Кнорозов (о нем речь ниже).

Между тем информация об артефактах, открытия которых в этом культурном ареале никто не ожидал, проникла в отечественную и мировую науку.

На Сахалине и Курильских островах не раз бывал широко известный в СССР и в мировых научных кругах, крупный советский археолог, академик А. П. Окладников. В 1965 г. вместе с молодыми коллегами – А. П. Деревянко и В. А. Голубевым, а также кинооператорами Новосибирской студии телевидения О. Кузнецовым и В. Максимовым он совершил поездку на о. Итуруп, чтобы лично убедиться в реальности существования загадочных итурупских писаниц и снять их на кинопленку. В дальнейшем сюжет о наскальных рисунках Итурупа вошел в фильм, посвященный зарождению и развитию первобытного искусства на огромной территории Евразии – от Сибири до Тихого океана.

А. П. Окладников не раз собирался вернуться к изучению древнейшего прошлого Южных Курильских островов и петроглифов Итуруп, о чем говорил в многочисленных интервью корреспондентам газеты «Советский Сахалин». К сожалению, этим планам ни тогда, ни позднее не суждено было осуществиться. В 1981 г. А. П. Окладникова не стало.

Конец 1970-х – 1980-е гг. Именно в этот период курильскими гравировками заинтересовался всемирно известный дешифровщик письменности майя, ленинградский ученый с мировым именем, доктор исторических наук, лауреат Государственной премии СССР Ю. В. Кнорозов.

Первую поездку на Итуруп он совершил в 1979 г. в составе Приамуро-Тихоокеанского отряда Северной экспедиции Ленинградской части Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР под руководством д. и. н. Ч. М. Таксами. Кроме него, в экспедицию входили: аспирант, впоследствии д. и. н. А. Б. Спеваковский, а также сотрудники Сахалинского областного краеведческого музея, археологи, к. и. н. В. О. Шубин и М. М. Прокофьев. По прибытии на остров экспедиционный отряд был доставлен на рыболовецком судне из пос. Рыбаки в район озера Буды (местное название «Красивые глаза»), расположенном в западной части п-ова Двугорбый, или Чирип.

На первом этапе работ был обследован участок побережья, прилегающий к озеру, а затем – участок между серными речками Южный и Северный Чирип. На последнем («мертвом берегу») Ю. В. Кнорозов обнаружил несколько плоских валунов («каменных плит»), испещренных знаками-пиктограммами.

Тогда же удача сопутствовала другому участнику экспедиции – М. М. Прокофьеву. На каменном пляже близ озера он обнаружил валун из андезито-базальта со схематичным изображением лодки, а недалеко от устья речки Северный Чирип – огромную каменную глыбу с глубоко выбитым на ней (с северо-восточной стороны, противоположной морю) знаком в виде треугольника. Необычность знака в том, что от его вершины отходит раструб с крючком на конце. Это был точный аналог знака, открытого Ю. В. Кнорозовым на одной из «плит».

Второй этап экспедиции – подъем в кальдеру вулкана Богдан Хмельницкий, поиск и изучение петроглифов – оказался менее удачным. В результате восхождения (в нем, кроме М. М. Прокофьева, участвовали А. Б. Спеваковский и В. О. Шубин) по речке Южный Чирип, подъема на плато вулкана и спуска к речке Северный Чирип – в район предполагаемого местонахождения петроглифов, несмотря на упорные поиски, ничего обнаружить не удалось.

Прошло пять лет, прежде чем основные итоги экспедиции были опубликованы в сборнике «Полевые исследования Института этнографии» в 1984 г. 4 

Неудача 1979 года не остановила Ю. В. Кнорозова. Спустя три года он вновь приезжает на о. Итуруп и решает совершить восхождение в кальдеру вулкана. Но он смог подняться по речке Южный Чирип лишь до безымянного озера родникового происхождения в южной части кальдеры, где на каменном валуне нашел новые петроглифы. Попасть же в северную часть кальдеры – без карты с точным указанием местонахождения петроглифов – он не смог. Дальнейших попыток он не предпринимал, сосредоточившись на изучении новой группы петроглифов, обнаруженных на плато Янкито, и стоянки Янкито-1, относящейся к раннему дзёмону 5.

1990-е – начало 2000-х гг. С некоторыми перерывами Ю. В. Кнорозов возвращался к исследованиям на Итурупе в 1983 – 1984 и 1986 – 1990 гг. Последовали новые сенсационные находки, в том числе одна – на уровне научного прорыва. До изысканий Ю. В. Кнорозова стоянки, раскопанные на острове, в том числе поблизости от мест, где были найдены петроглифы, датировались достаточно поздним временем. Но Ю. В. Кнорозов, начиная с 1983 г., помимо изучения петроглифов, упорно вел поиск айнского субстрата. Его следы ему удалось обнаружить на стоянке Янкито-1 во время работ Курильского экспедиции Ленчасти Института этнографии АН СССР, которую он возглавлял. Здесь (в 1988 – 1990 гг.), впервые за всю историю изучения археологии Курил, им был выявлен и собран представительный комплекс артефактов, включавший не только обломки керамических сосудов, но и обильный каменный инвентарь с пластинчатой технологией расщепления камня, залегающие in situ, вместе с образцами угля, взятыми из очага.

Один из образцов Ю. В. Кнорозов в 1988 г. отправил в Ленинградскую радиоуглеродную лабораторию Института археологии АН СССР. Результаты датирования показали ошеломляющий возраст: 6.580 ± 50 – 5.030 ± 50 лет до н. э. В 1989 г. Ю. В. Кнорозов через американских коллег отправляет второй образец угля в одну из лабораторий США. Проба показала еще более раннюю дату: 7.030 – 5.080 лет до н. э. И, наконец, третья проба: 7.790 – 5.840 гг. до н. э. Эти датировки были опубликованы автором и у нас, и за рубежом 6. Но, видимо, он все еще не был вполне удовлетворен, и в 1990 г., прибыв в очередную (как оказалось, для него последнюю) экспедицию на Итуруп, взял новые пробы угля на стоянке Янкито-1. К сожалению, неизвестно, были ли эти образцы исследованы. Полные материалы сборов, включая образец керамики, исследователь так и не опубликовал. 30 марта 1999 г. Юрий Валентинович умер.

Только через четыре года после смерти исследователя М. М. Прокофьев решился на публикацию, в которой описал все, что было известно о дзёмонской находке Ю. В. Кнорозова: протирку фрагмента керамики, выполненную по японской технологии, фотографию места, где вместе с ней были взяты образцы угля, и реконструкцию сосуда 7. Задержка с подготовкой статьи была вызвана необходимостью установить принадлежность найденного Ю. В. Кнорозовым артефакта к раннему дзёмону. Во время поездки по о. Хоккайдо в феврале 2002 г. от японских коллег удалось получить недостающую информацию о близости итурупского образца к раннедзёмонской керамике урахоро с северного Хонсю.

Парадоксально, но изучение этих бесценных находок Ю. В. Кнорозова по-настоящему началось лишь теперь – в начале XXI века.

2. Эволюция взглядов на проблему

В течение  двух десятилетий после находки Г. М. Власова на Итурупе в советской науке превалировала система взглядов, которая позже должна была неминуемо измениться, как минимум, по двум причинам: в силу накопления массы данных, противоречащих прежней концепции, и ввиду того, что сама она отчасти диктовалась не объективными научными критериями, а была навязана идеологической борьбой вокруг так называемых «северных территорий», которая позже усугубилась возрастанием территориальных претензий со стороны официального Пекина, активно обосновывавшихся и частью китайских ученых. Так и без того чрезвычайно сложная, около столетия интригующая научный мир «айнская проблема» была крайне осложнена обстоятельствами, к науке отношения не имевшими, но жестко на нее влиявшими.

Советские исследователи, встав перед двойным вызовом – идеологической экспансии извне и политического давления изнутри – были вынуждены соответственно реагировать. Это не способствовало беспристрастной научной работе. Доходило до того, что исследования по истории и этнографии айнов не поощрялись, негласно объявляясь «недиссертабельными». Вместо этого от ученых требовали поиска контраргументов против японского и китайского экспансионизма.

Этот вненаучный фактор наложился на выводы, отражавшие уровень знаний тех десятилетий. Стало считаться окончательно доказанным или, во всяком случае, общепринятым, что айны, не входящие в число народов Севера, появились на Сахалине и Курилах довольно поздно, во II тысячелетии н. э. При этом предполагалось, что оформление айнской культуры на острове произошло лишь в XVI-XVII вв. Для удревнения этих «порогов» недоставало фактического материала. Более того, ранние стоянки приписывались известным по айнским и нивхским мифам «тончам», которых стали считать предками нивхов. Впервые эту концепцию еще в 1950-х гг. стройно обосновала ученица А. П. Окладникова Р. В. Козырева (Чубарова), выдвинув, пожалуй, самое смелое тогда предположение о более раннем появлении айнов на острове, – в начале II тысячелетия н. э., добавив, что в дальнейшем они прибывали сюда несколькими волнами 8. Позже эта теория была развита и стала преобладающей.

Хотели того авторы или нет, но эта схема, определенно «работая» против тезиса об аборигенности айнов на Сахалине и Курилах, причудливым с научной точки зрения образом направлялась против претензий на «северные территории». Тем более, что в эту многолетнюю кампанию в Японии все активнее вовлекались не только хоккайдские айны, но и потомки курильских и сахалинских. Непонятно, как, но сложилось даже предположение, что Курильские о-ва заселялись не с Хоккайдо, а с Сахалина, т. е. через труднопреодолимое Охотское море, а естественный и бесспорный маршрут на Южные Курилы с Хоккайдо ставился под сомнение. К этому вопросу мы еще вернемся.

В общем, на уровне знаний того времени, прежде всего данных археологии, был сделан вывод об относительно позднем появлении древнего человека на Сахалине. Аборигенами острова, а заодно и Курил, принято было считать людей охотской культуры, которых чаще всего отождествляли с тончами, а их, как сказано, считали предками нивхов, появившихся на Сахалине из Приамурья. Айны, таким образом, оказывались более поздними пришельцами, поскольку, по преданиям, застали на острове тончей. Эти воззрения представлялись вполне логичными еще и потому, что долгое время ни на Сахалине, ни на Курилах не обнаруживались следы культуры дзёмон, носителями которых считаются предки айнов.

Однако со временем всю эту систему взглядов пришлось пересмотреть. Прежде всего, следы человека на Сахалине оказались куда древнее, чем было известно прежде. Отметим в этой связи, что собственно охотскую культуру в настоящее время датируют временем не далее IV-V вв. н. э. по VIII в., иногда финальный рубеж сдвигается вплоть до XI-XII в., т. е. до момента появления собственно айнов на базе культуры сацумон, которая, по этой модели, вытеснила охотскую культуру Хоккайдо, но усвоила ее достижения, связанные с морскими промыслами 9. Все более древние памятники культуры на Сахалине, Курилах и Хоккайдо к охотской культуре, видимо, относиться не могут, хотя в Приморье охотцы или их предшественники жили и ранее означенного рубежа, будучи близкими культуре мохэ или являясь ее носителями 10.

В 1976 г. археологи Р. С. Васильевский и В. А. Голубев заявили, что «в керамике охотской культуры (Стародубское II, нижний горизонт поселения Озерск) отчетливо прослеживаются традиции, присущие культуре протодзёмона» 11. Стали формироваться взгляды, согласно которым часть населения охотской культуры могла включать дзёмонцев, т. е. предков древних айнов. Керамику, близкую к дзёмонской, обнаружили на Южных Курилах. Наконец, на Южном Сахалине было исследовано поселение Садовники-II, датированное по С-14 возрастом около 6 тысяч л. н., с инвентарем, близким к дзёмонскому 12.  

Вся эта эволюция взглядов, воззрений, предположений и выводов так или иначе повлияла и на исследования, связанные с петроглифами Итурупа.

Интересно проследить, как, приезжая в Сахалинскую область, академик А. П. Окладников характеризовал курильские находки в газетных интервью. В 1965 г. в беседе с ним отмечается, что «…Алексей Павлович – один из основателей теории аборигенности айнов на Курильских и Японских островах. И в то же время он считает, что рисунки на вулкане ничуть не похожи на культуру айнов». На что академик А. П. Окладников отвечает: «Значит, айны, может быть, и не такие древние жители... Какие-то племена могли жить и до них на Курилах. Но кто они? Пока мы с вами этого не знаем» 13. Уместно сопоставить с этим суждением мнение А. П. Окладникова, высказанное в уже цитированной заметке Г. Пермякова: «Академик Окладников уверенно заявил о рисунках: “Стиль их – охотская археологическая культура... Знакам, думаю, от 600 до 1.500 лет. Весьма возможно, что петроглифы выбиты тончами”».

А вот выдержка из более позднего интервью. В нем А. П. Окладников упоминает свою поездку на Итуруп вместе с В. А. Голубевым и на вопрос: «Какова главная проблема, которая сейчас стоит перед археологами – исследователями Сахалина и Курил?» – отвечает: «Установить, что за загадочный народ жил на островах многие тысячелетия назад. Мы склонны считать, что это были предки древних нивхов – тончи» 14.

Наконец, отрывок из интервью 1978 г. Здесь А. П. Окладников вновь подтверждает теорию о тончах как предках нивхов, непосредственно после чего следует вопрос о «древних писаницах» на Итурупе; на него академик отвечает неопределенно: «Хочу сказать, что эти итурупские находки относятся к тем загадкам, на которые трудно ответить сразу». И в конце интервью констатирует: «Важнейшая проблема Сахалина и Курильских островов – это проблема первоначального их заселения». Упоминания тончей или людей охотской культуры применительно к петроглифам уже нет, что, в общем, понятно. Перед этим А. П. Окладников говорит о новых находках поселений на Сахалине возрастом 20-15 тысяч лет и предполагает, что они могут быть не самыми древними 15. То есть вся праисторическая картина резко изменилась.

Итак, ближе к 1980-м годам прежняя теория обнаружила все свои слабые места. Но радикальный пересмотр подобного рода крупных схем в науке не происходит быстро. Надо подчеркнуть, что Ю. В. Кнорозов, судя по всему, с момента знакомства с итурупскими артефактами не разделял концепции об охотцах и тончах, что и заставляло его усиленно искать следы культуры дзёмон. Как крупному специалисту в области знаковых систем ему было известно, что ни в охотской культуре, ни тем более у тончей знаков протописьма не обнаружено. Его же интересовали не петроглифы вообще, как сфера изобразительного искусства, а в первую очередь письмена.

И на Итурупе Ю. В. Кнорозов обнаружил, как можно предположить, очень важный этап зарождения письменности, когда происходит первоначальное вычленение из рисунков-изображений упрощенных, символизированных элементов с превращением их в линейные или геометрические, т. е. уже полностью условные протописьменные знаки. Они еще сосуществуют с натуралистическими пиктограммами, дополняя их, но уже несут в себе черты письмен (рун, резов), схожих с идеограммами иероглифического типа либо силлабемами или фонемами. Юрий Валентинович видел или искал в «писаницах» Итурупа «текст», а не просто искусство изображения.

3. Несколько необходимых добавлений

Почему некоторые письменные системы выходили на путь слогового и фонетического письма, тогда как другие оставались иероглифическими (впрочем, сегодня таковые представлены лишь китайским письмом), – одна из загадок грамматологии. Как не объяснены и случаи консервации ряда письменностей на слоговом этапе (пример – японские катакана и хирагана), при переходе других к чисто фонетическим алфавитам. На разных этапах древности и в разных культурах эти принципы могли в разных вариантах сочетаться, как было в позднеегипетской иероглифике и как сохранилось в японском письме, сочетающем китайские иероглифы с двумя слоговыми азбуками. Но известно другое: вычленение «текста» из рисунка зарождалось еще в палеолите, а первые протописьменности в некоторых точках ойкумены появились на переходе из мезолита в неолит, хотя зачастую позже – в развитом неолите и в эпоху раннего металла, но не при зарождении государств, как считалось долгое время.

Ввиду столь большой древности и протяженности во времени, какое заняла эволюция знака вплоть до его письменной функции, а также бесспорный, но до сих пор удовлетворительно не объясненный факт глобального распространения издревле множества «стандартных», по сути, знаков праписьма и протописьма, – в западной науке развилась точка зрения, согласно которой современные письменные знаки изначально формировались как подсознательные, первичные психознаки – то, что американский исследователь первобытной духовности Дж. Б. Харрод назвал graphemes (графемами), которые «отображают скорее процессы, чем предметы» 16, а специалист по палеоискусству Р. Г. Беднарик из Австралии – psychograms (психограммами) 17.

Такие психоформы вырастали из биопсихической основы, на базе протосимволики, свойственной древнейшим гоминидам как социальным животным; при этом элементарные единицы общих для людской психики базовых образов и идей (протомем и праморфем) и вызвали появление «стандартных» дописьменных образов, которые спустя колоссальный промежуток времени стали знаками многих систем письменности. Это объясняет основной репертуар универсальных (панойкуменных), общих для человечества «литер» 18.

В 1960-1970-е гг. итурупские петроглифы иногда сравнивали со знаками ронго-ронго о-ва Пасхи и даже отмечали, что нигде больше на планете ничего подобного нет. Но это определенно не так. Рисуночное письмо, переходящее в линейное и сопровождающее рисунок, – распространенное, если не повсеместное явление. Можно привести примеры богатейшего памятника в итальянских Альпах Valcamonica и нескольких соседних «галерей» (Naquane и др.), демонстрирующих тысячи образцов протописьма, вычленяющегося из рисунка, начиная с мезолит/неолитического времени по эпоху раннего железа, предшествующую древнеримской (илл. 1).

Но у итурупских письмен своя ярчайшая специфика и сложнейшая проблематика, которых бы не было, будь они отражением примитивной культуры и являясь всего лишь простейшими гравировками в целях жертвования духам охоты и прочих промыслов. Сложность поставленной нами в этой статье цели заключается не только в установлении, но и объяснении связи итурупских знаков с другими символическими и/или письменными артефактами региона, прежде всего Японских о-вов. В этой связи заметим, что задача установить такую связь весьма, если можно так выразиться, неудобовыполнима, но не потому, что трудно выявить подобия и соответствия, с этим-то как раз проблемы нет. «Камень преткновения» – в том, что такие подобия и соответствия обнаруживаются в ряде знаковых систем, как близких, так и удаленных от обозначенного ареала. Поэтому прежде всего мы старались сравнивать не панойкуменные (универсальные) знаки, которые, как сказано, встречаются во многих письменностях мира, а элементы, которые, на наш взгляд, специфичны для символической традиции региона и, в крайнем случае, смежных территорий. Но и выявление таковых – весьма спорный вопрос, что мы охотно признаём.

Особо оговоримся: мы ни в малейшей мере не претендуем, разумеется, на роль дешифровщиков. Более того, не пытаемся установить «ранг» итурупских знаков – дописьменная ли это символика или типичные пиктограммы, ранние идеограммы, слоговые или фонетические знаки. Все, что можно на сегодняшнем этапе исследований предположить, это, по нашему убеждению, родственные связи итурупских «письмен» с различными протописьменными системами Японского архипелага, с одной стороны, а с другой – их место в системе айнской символики и, соответственно, в связи с проблемой по-прежнему гипотетической айнской (или праайнской) протописьменности.

С этой целью мы привлекли к сравнительному анализу доступные нам образцы эпохи дзёмон (в основном, по керамике и некоторым артефактам); затем – этнографические образцы (знаки на икуниси и прочих культурных объектах исторических айнов), а также собранные Б. О. Пилсудским и другими исследователями наборы айнских семейно-родовых знаков (тамг) экаси итокпа. Эта часть исследования представляет собой «вертикальный срез». Мы попытались также сравнить знаки Итурупа «по горизонтали» – со  знаками систем, именуемых в Японии камиё-но модзи (камиё модзи) или дзиндай модзи («знаки эпохи богов»).

Последнее замечание – концептуального плана. При изучении древних образцов изобразительного творчества возникает труднопреодолимая преграда ментального характера: исследователю неизвестны концепции и мотивы, которыми руководствовались создатели и практики архаических знаковых систем. При этом встает ряд вопросов, связанных с сущностью символизации как процесса, отличиями символа от знака и т. д. Можно отметить типичные ошибки при игнорировании или незнании этих тонкостей. Теория знаков требует отличать так называемое «означающее» от так называемого «означаемого». Первое – это форма, при помощи которой сообщающий стремится передать окружающим то или иное понятие; оно может быть элементарно простым, но и весьма сложным, как правило, абстрактным, мистическим понятием, которое давно забыто и потому оказывается неидентифицируемым в современном исследовании. Кроме того, «означаемое» может ничем не напоминать по виду «означающее». Так, у айнов знак змеи означал огонь и солнце, а также был символом «хозяйки огня» – домашнего очага, хотя змея нимало не похожа на солнце, огонь или очаг. Здесь имеет место совсем иной ассоциативный ряд, о котором можно только гадать.

Есть не так много научно установленных принципов первобытной символизации; это, например, передача (изображение) целого через его часть, это «подобное через подобное» («великий принцип аналогии»), и т. д., но надо помнить, что самые простые знаки могли передавать куда более сложные понятия и, скажем, голова животного могла не означать само животное. В этнографии и археологии это часто не учитывается.

Конечно, конкретный знак, не до конца утративший сходство с тем или иным материальным объектом, может быть условно назван такими выражениями, как «знак птицы», «знак коры», «знак косатки», но это не следует понимать в том смысле, что данные знаки «символизируют» соответствующие предметы; знак – это «означающее», изображение символа, т. е. «означаемого», а символы передавать конкретные понятия по определению не должны. Поэтому если кто-то, видя тот или иной знак, скажем, в архаической или этнографической пиктографии, «открыл» в нем форму реального предмета, конкретного элемента материального мира, то он пока еще ничего не открыл. Для ясности приведем простейший пример современной знаковой символики. Если на картонной таре мы видим рисунок фужера, это не значит, что перед нами – коробка, наполненная фужерами; данный символ лишь предупреждает, что груз (не обязательно даже стеклянный) – хрупкий, бьющийся, требующий осторожного обращения.

К примеру, один из итурупских знаков при открытии был определен почему-то как «летящая птица», хотя перед нами типичный прямой крест. Означал ли он летящую птицу? Трудно сказать. Но даже если какая-то гравировка по форме напоминает птицу, более того, если этот знак и был создан по форме летящей птицы («означающее» – летящая птица), – это вовсе не значит, что перед нами «символ птицы», что «означаемое» – птица, иначе это не символ и не знак, передающий символ, а просто примитивный рисунок с натуры. Символ – абстракция, выражение отвлеченной идеи, зачастую не только сложной, но и неизвестной нам. Даже в случаях натуралистических композиций, скажем, изображений «жанровых» сцен, чаще всего мы видим непонятные аллегории, а кажущаяся простота и ясность изображенного, – это лишь «святая простота» описательной науки. Напомним, что большинство палеолитических «жанровых сцен» и других композиций по сей день остается без должного научного объяснения – что же именно на них изображено и что имели в виду при этом пещерные художники.

Чтобы продемонстрировать специфическую эволюцию петроглифики через этап изменений пиктографии в сторону линейных знаков как элементов протописьма, мы взяли из итурупской гравировки, названной при ее открытии в 1963 г. «сценкой сухопутной охоты», два персонажа («охотника» и «собаку») и сопоставили эту пару динамических фигур с образцами таких же или сходных динамических знаков, антропоморфных и зооморфных, из ряда знаковых систем (табл. 1).

4. Петроглифы Итурупа и руны Тэмии

Мы пришли к однозначному выводу, что линейные знаки Итурупа не только схожи с рунами Тэмии, но и относятся, вероятнее всего, к одной и той же (единой) системе протописьма (илл. 2, 3). Поскольку пещера Тэмия расположена на юго-западе о-ва Хоккайдо, а Итуруп – к северо-востоку от него, за Малой Курильской грядой и о-вом Кунашир, получается, что этот вид письма имел обращение в широком ареале, и к тому же, видимо, исторически долго: едва ли руны Тэмии и гравировки Итурупа синхронны. Ко всему прочему, на наш взгляд, итурупские знаки не вполне однородны, что можно объяснить длительностью проживания на данной территории их творцов.

Оговоримся: если качество зарисовок итурупских гравировок вполне отвечает исследовательским целям, за исключением некоторых прорисовок с плохо сохранившихся оригиналов, то в случае с пещерой Тэмия мы имеем весьма вольные копии нескольких авторов XIX в., оставляющие желать много лучшего, и с этим изъяном приходится мириться за неимением ничего другого. При всем том мы констатируем бесспорную близость итурупских линейных знаков таковым из пещеры Тэмия при наличии некоторого представительного ряда вполне идентичных (табл. 2). Учтя, что в обоих случаях перед нами не работы каллиграфов, что и те, и те руны начертали люди, хотя и объединенные общей традицией, но едва ли озабоченные канонами дизайна и единством стиля, да и делались эти гравировки, так сказать, в рабочем порядке, – полагаем сформулированный вывод правомерным.

В этой связи обращает на себя внимание наличие некоторых схожих элементов, также указывающих на общую традицию, с одной стороны, в системах Итурупа и Тэмии, а с другой – на хорошо известной и надежно датированной финальным дзёмоном надписи маскоида из Нагано (илл. 4). Кстати сказать, это – как раз образец каллиграфии: знаки нанесены на престижный культовый предмет. Выделив названные соответствия, мы пошли дальше – привлекли материал по ряду систем камиё-но модзи, относящимся к более южным регионам Японии, включая о-ва Кюсю, Сикоку и Цусима. (табл. 2а и 2б).

5. «Подводные камни» поиска

Наиболее сложной в обсуждаемой теме остается проблема возраста. Он не определен ни в отношении рун Тэмии, ни в отношении итурупских петроглифов. Находка раннедзёмонской керамики на о-ве Итуруп, в непосредственной близости с обнаруженными петроглифами, при всей надежности датирования, может означать лишь то, что на острове люди обитали со времен раннего дзёмона и что это были дзёмонцы, т. е. предки айнов, а не охотцы и не тончи. Но прямой связи фрагмента раннедзёмонской керамики и углей из очага древностью до 9 тыс. л. н. с петроглифами нет. Остается лишь констатировать, что, видимо, у обитателей о-ва Итуруп, поселившихся здесь не позже раннего дзёмона, в какой-то промежуток времени, который может быть и очень ранним, и весьма поздним, началась складываться архаическая система письма, которая в дальнейшем развивалась, причем традиция сохраняла и предшествующее искусство натуралистических изображений.

С другой стороны, в принципе, на находках раннего дзёмона никаких знаков, которые можно было бы определить как проторуны или хотя бы праруны, насколько нам известно, не выявлено нигде. Соответствующая символика, надо полагать, появляется лишь в среднем дзёмоне, в пору наивысшего расцвета этой культуры (сосуды в форме «пламени», множество форм статуэток догу и др.) и умножается в позднем. Но и при этом происходит очень медленное вычленение отдельных знаков как таковых из переплетений орнамента, и только в конце эпохи появляются группы знаков, которые можно принять за «текст». Так что, скорее всего, протописьменные системы в самом архаическом виде появляются на островах лишь к финалу дзёмона.

В этом смысле мы имеем надежный «перекидной мост» – упомянутую (пусть и единичную) «надпись» из Нагано (регион Тохоку, север Хонсю), которая, как сказано, имеет явные соответствия со знаками Итурупа и Тэмии. Эта надпись отнесена к финальному дзёмону, но отвечает ли ей возраст рун Итурупа и Тэмии, сказать сложно.

Мы констатируем легко выявляемые соответствия выстроенного ряда Итуруп – Тэмия – Нагано со знаками в различных системах камиё-но модзи, стадиально и хронологически более поздними (постдзёмон, эпоха яёи, ранний кофун и, возможно, далее вплоть до периода Хэйан). А раз это так, то попутно должны подчеркнуть: становится крайне уязвимым абсолютное убеждение японской академической науки и большинства ученых других стран о том, что все камиё-но модзи – дериваты и фальсификации позднейшего времени 19. Сложно поддержать такой взгляд, если налицо широкий ряд сходств и явная общность камиё-но модзи с «айнскими знаками» в широком смысле, включая руны Итурупа и Тэмии, знаки экаси итокпа, символику икуниси и элементы дзёмонского времени. Эти сходства, на наш взгляд, отражают реальные связи и преемственную линию, при наличии также явных параллелей с древнекитайскими иероглифами, корейским письмом и тюркскими рунами.

В связи с этим следует предположить, что все названные знаки Японского архипелага, как «айнские», так и «неайнские», т. е. камиё-но модзи, входили в обширную знаковую общность. Надо полагать, она совпадает с соответствующим древним культурно-историческим ареалом, или отражает наличие собственного «письменно-знакового ареала», тесно соприкасавшегося и взаимодействовавшего с соседними. Сюда входили древние знаковые системы Китая (от самых архаических знаков эпохи неолита на керамике и костях и до ранней иероглифики эпохи Шань на гадальных панцирях черепах), рунные корпуса сюнну и хун-сяньби, а также наборы филиппинских письмен (табл. 3).

Все это вынуждает признать один из вопросов нашего поиска открытым и нуждающимся в дальнейшем исследовании, а именно: имеют ли письменные системы Японского архипелага оригинальное, автохтонное происхождение, или они были привнесены сюда некогда, как это значительно позже произошло с китайским иероглифическим письмом? Но мы все же выскажем предположение по данному поводу.

Пока что остается открытым, по нашему мнению, и главный вопрос темы: существовала ли у айнов письменность хотя бы самой начальной стадии? Мы склонны к предположению следующего смысла: по всей вероятности, к тому времени, когда исторические айны стали объектом исследований японских, а затем и европейских ученых, письменности у них уже не было. Видимо, причины, которые здесь не место подробно излагать, вкратце заключаются в общей деградации праайнской и протоайнской культуры под воздействием экспансии южных соседей ва-ямато-нихондзин (японцев). Однако, полагаем, в прошлом у предков айнов и других групп аборигенного населения Японии существовало несколько видов знаковой письменности разной степени развития, и, по крайней мере, определенно существовало протописьмо.

6. Палеогеография и происхождение знаков

Памятуя свидетельство проживания на о-ве Итуруп населения дзёмонской культуры не позже раннего дзёмона (что не исключает и более древний возраст его появления здесь), выделим два известных научных положения. Первое – максимальная вероятность проникновения первобытного человека в Новый Свет, кроме северного пути (через Чукотку и Берингию), восточно-северным: из Приамурья на Сахалин, по побережью Хоккайдо до Курил, а по ним через Камчатку и далее по Командорско-Алеутской гряде – южной кромке Берингии.

С учетом широкого распространения культуры дзёмон на архипелаге, включая самый южный остров Кюсю, где, к слову, в пещере Фукуи обнаружена древнейшая дзёмонская керамика возрастом около 12,5 тыс. лет 20, можно предположить, что и этот путь был не самым южным. Неизбежным представляется и маршрут из Приморья или более южных пределов материка через Корею на Кюсю, Сикоку и Хонсю, а затем через Хоккайдо на Курилы. Двигавшиеся из глубин Азии древние мигранты, достигая тихоокеанского побережья в широких пределах от севера Приамурья до юга Приморья и Кореи, могли попадать на Японский архипелаг как через о-в Сахалин, так и через Корейский п-ов.

Благоприятные возможности проникновения в Японию у древних мигрантов появлялись трижды: в раннем, среднем палеолите и в конце позднего. Только в финале плейстоцена – начале голоцена создалась географическая ситуация, примерно соответствующая разделению обширного ареала северной Пасифики на современные острова Сахалин, Курилы, Хоккайдо, Хонсю и т. д. Отметим, что сегодня максимальная глубина Татарского пролива составляет 12 м., пролива Лаперуза – 50-60 м., Цугару – до 200 м., но в его западной части есть подводная гряда, и здесь до дня моря – не более 130 м.; наконец, глубины Корейского пролива – 120-140 м. Значит, 31-25 тыс. лет назад, когда уровень мирового океана был примерно на 140 м. ниже нынешнего (по разным оценкам, от 130 до 150 м.), все названные острова составляли единое целое, соединенное с материком через Корейский п-ов и о-в Сахалин; Японское море было внутренним, Татарского пролива не было вовсе, Хонсю, Сикоку и Кюсю представляли один остров, который с Хоккайдо соединялся в месте упомянутой гряды пролива Цугару.

18 тыс. лет назад существовали сухопутный мост через Сахалин, мелководный канал в районе Корейского пролива и узкий, вполне преодолимый пролив Цугару, а океанические течения не заходили в Охотское море, то есть Курилы соединялись на юге с Хоккайдо, а на севере с Камчаткой. И даже 12 тыс. лет назад уровень моря был на 40 метров ниже современного, к тому же человек уже располагал плавсрествами для передвижения вдоль островов. Наконец, надо учитывать, что все понижения уровня моря вызывались глобальными похолоданиями, и в эти периоды водные преграды между островами в зимние сезоны покрывались льдом, становясь вполне проходимыми 21.

Таким образом, можно представить пути и периоды проникновения доисторических людей на Японские острова и их распространения по архипелагу вплоть до Северной Америки. Следует отметить также, что в упомянутые промежутки времени Японские острова через гряду Рюкю должны были соединяться с о-вом Тайвань; в таком случае открывались пути миграции через о-в Тайвань из Южного Китая и еще более южных территорий, ныне представленных Филиппинами, далее – архипелагом Индонезии, о-вом Новая Гвинея и множеством о-вов Микронезии 22. Но большинство выделенных в Японии наборов каменной индустрии имеют вполне репрезентативные соответствия с дальневосточными, восточносибирскими и центральносибирскими культурами, тогда как указаний на связь с Южной Пасификой и Южным Китаем мало либо они относятся к поздним периодам проникновения и/или контактов.

Второе положение – это гипотеза о том, что некоторые группы североамериканских индейцев (тлинкиты, хайда и др.; упоминают даже ирокезов, блэкфут и сиу, т. е. обширную общность индейских народов) обнаруживают генетический след дзёмонского антропологического типа, – неясно, субстрат или один из суперстратов 23. Это обстоятельство, на наш взгляд, указывает на Курилы как транзит из Азии в Новый Свет.

С другой стороны, вопрос, из какого региона прадзёмонская общность людей появилась на Японских островах, ныне исследуется с помощью новейших генетических методов, и ряд исследований приводит к выводу, что предки дзёмонцев некогда могли жить в широком регионе от Тибета до Алтая и прибайкальской территории 24. Соответствующие общие маркеры максимально обнаруживаются у айнов, японцев, в малом числе у корейцев и части китайцев (но не классических ханьцев); носителями тех же признаков признаются по максимальному числу буряты, некоторые тибетские народы, а также нивхи и коряки Камчатки; нет или почти нет связей с монголами, ханьцами, классическими тюрками и «чистыми» тунгусами. Один из выводов состоит в том, что дзёмонцы, современные айны и население Рюкю имеют изначально общее происхождение в северо-восточной Азии, тогда как носители культуры яёи привнесли на острова совершенно иные черты, связанные с населением Юго-Восточной Азии.

Таким образом, обнаруживается ключ к ответу на вопрос если не о возрасте итурупско-хоккайдских рун протописьма, то о тех кажущихся необъяснимыми параллелях, которые странным образом сближают знаки Японских островов с архаическими рунами куда более западного ареала – среднеазиатско-алтайско-байкальского,  в первую очередь с сюнну и хун-сяньби, а также с жаркутанскими и иссыкскими, которые древнее известных тюркских, т. е. орхоно-енисейских рун (илл. 5).

С учетом сказанного появление у дзёмонцев и постдзёмонцев, в том числе пра- и протояпонцев (ва и ямато) древних систем письма можно обоснованно объяснить не заимствованиями; скорее всего, найденные здесь репертуары знаков были в основе исконными, унаследованными от прапредков, быть может, еще на стадии психознаков или по крайней мере дописьменной символики. Отметим в связи с этим, что ныне большинство японских ученых уверенно определяют нижний рубеж эпохи дзёмон древностью в 13-13,5 тыс. лет до н. э.

Это хорошо соотносится с понижением уровня моря в конце плейстоцена. Стоит добавить также, что иногда, рассуждая о популяционных миграциях, забывают о том, что, как правило, это распространение, а не перемещение в пространстве. Особенно это характерно для доисторической популяционной динамики. Соответственно, ареалы культур, к примеру, каменного инвентаря, не меняют место в пространстве, а расширяют его как за счет движения носителей, так и путем обмена, заимствований, взаимообогащений. Не так ли должно было происходить и с символической культурой?

Видимо, одна из групп прадзёмонцев, относящихся к немонголоидной  палеоазиатской (древнеевразийской) расе, продвинулись на восток вплоть до Японского архипелага, тогда как другие группы остались в ареале первоначального обитания, чтобы раствориться среди более поздних монголоидных пришельцев в тибетско-байкальский ареал и впоследствии напоминать о себе показательными реликтами, среди которых можно назвать енисейских кетов, в прошлом – тохаров и саков, динлинов и родственные им группы племен (ху, ди, жуны, бома, усуни), вошедших в состав еще более поздних сюнну. Такой сценарий не нов; и хотя он скептически оценивается многими учеными, но когда рассматриваешь рунические образцы Итурупа и Тэмии с одной стороны, а с другой, знаки хун-сяньби, жаркутанские знаки из Узбекистана и иссыкские из Киргизии, то создается впечатление, что все это ветви единой в подоснове системы.

7. Описание итурупских знаков

Впервые часть зарисовок из числа обнаруженных была опубликована Г. М. Власовым в его статье, известившей научный мир о находке (илл. 6). Публикация большинства найденных на Итурупе наскальных знаков, в подавляющем числе линейных, осуществилась в 1984 г. в уже упомянутой статье Ю. В. Кнорозова, А. Б. Спеваковского и Ч. М. Таксами «Пиктографические надписи айнов» (илл. 2). В нашем распоряжении находятся полевые карточки Ю. В. Кнорозова, на которых и содержится большинство знаков, опубликованных в 1984 г., а также фотоснимки гравировок на плитах, которые мы представляем (илл. 7-8). Помещаем также зарисовку группы знаков, обнаруженных в 1963 г., которые нам кажутся по форме отличающимися от других (илл. 9). Это бросилось в глаза их открывателю В. А. Голубеву; его рисунок с пометкой сверху: «В устье р. Сев. Чирип» снизу сопровождает NB: «Подозрение на японские иероглифы?». Думается, к японским (т. е. китайским) иероглифам эти 13 рун отношения не имеют, но налицо явная непохожесть по крайней мере шести-семи из них на другие линейные знаки Итурупа; озадачивает усложненный, комбинированный характер, чем они и схожи с иероглифами.

В целом среди петроглифов Итурупа можно условно выделить а) натуралистические рисунки, изображающие какие-то события; б) чисто линейные знаки, сведенные к тем или иным геометрическим фигурам и потерявшие или почти потерявшие связь с первоначальными образами; и в) сочетание рисунков со знаками. Среди этого петроглифического корпуса есть знаки или их комбинации, которые очень сложно интерпретировать – как из-за крайней нечеткости исполнения, обусловившей плохую сохранность, так и ввиду полной неясности, что именно изобразили авторы и в связи с чем. Вполне вероятно, что в каких-то случаях затруднения в восприятии древних рисунков и знаков объясняются суперпозицией – распространенным в первобытном искусстве явлением, когда новые изображения наносились на старые. Причем это могло делаться отнюдь не из-за недостатка места, а в ритуально-магических целях.

Такую массу находок, сосредоточенных довольно компактно, предположительно можно назвать культовым местом. В то же время создается впечатление, что гравировки предназначались живущим – двум-трем поколениям, что можно объяснить примитивными социальными отношениями и немногочисленностью обитавшей здесь общины. Возможно, у каких-то изображений и «надписей» было назначение не только ритуально-магическое, но и календарное. От более смелых предположений мы воздерживаемся.

На Итурупе, как и в пещере Тэмия, фиксируется немало линейных типов, какие встречаются во множестве мест на разных континентах; представлены «стрелы», «ветки» и иные «дендроиды», антропоморфы и зооморфы, «конструкты» (т. е. отображения каких-то артефактов – строений, орудий труда и т. д.) зигзаги и волнистая линия, а также хорошо известные прототипы «литер» – W, M, D, L, V, E, F, Y, λ, У, К, Ж и т. д. Только часть таковых отражена в таблице 1, так как мы стремились показать идентичность или тесную близость двух знаковых систем на примерах по возможности специфичных. Такая специфика налицо – и в стиле гравировки некоторых «панойкуменных» символов, и в наличии уникальных начертаний. Для наглядности мы сгруппировали часть таких образцов (табл. 4). В то же время эти последние в большинстве имеют подобия или аналогии, с одной стороны, в соответствующих материалах по айнам, а с другой – в протояпонских системах камиё-но модзи. Думается, эта специфика генетически восходит к дзёмонской символической традиции и потому в дальнейшем проявляет себя как у праайнов, так и у ва-ямато.

Табл. 2а и 2б дают представление о близости основных знаковых систем, предполагаемых нами на Японских о-вах: мы сгруппировали в 6 колонок образцы Итурупа (1. Iturup), Тэмии (2. Temia), семейно-родовых тамг экаси итокпа (3. Itokpa), символов на икуниси и других этнографических артефактах (4. Iku et al), постдзёмонских камиё-но модзи (5. Kamiyo) и, наконец, образцов эпохи Дзёмон (6. Jomon).

Бросается в глаза, что если руны Итурупа и Тэмии принять за одну сторону сравнений, то сходств с ними у камиё-но модзи не меньше, чем у экаси итокпа, и даже больше, чем у знаков с икуниси. Поэтому еще раз заметим: параллели, подобия и нередкая идентичность образцов пра- и протояпонских письменных наборов соответствующим знакам культуры праайнов в корне противоречит концепции, согласно которой в Японии до принятия буддизма не было своего письма, а все камиё-но модзи – дериваты или подделки XIXXX вв. Думается, что даже если «японские националисты», т. е. сторонники возрождения синтоистской культурной традиции, и занимались созданием искусственных силлабариев, выдавая их за «знаки эпохи богов», то все-таки у них было для этого достаточно подлинных материалов, так как в древности такие знаки действительно существовали и от них остались многочисленные и разнообразные следы – от гравировок на камнях и сосудах до свитков, тайно хранившихся много столетий в синтоистских святилищах и семейных архивах древних японских родов.

В табл. 3 включено 6 колонок: здесь знаки Итурупа и Тэмии (1. ItTem) сравниваются с айнскими этноисторическими (икуниси, экаси итокпа и др. – 2. Ainu); со знаками, общими для финального дзёмона и камиё-но модзи (3. JomJap); с древнекитайскими (4. Chin); со знаками сюнну (5. Hun); и филиппинскими (6. Phil). Видно, что параллелей с символикой сюнну почти столько же, сколько и с древнекитайской, особенно с учетом меньшего числа сомнительных (помечены знаком ?), тогда как среди филиппинских знаков подобий удалось подобрать значительно меньше.

8. Выводы

Здесь мы будем очень краткими, поскольку главные выводы по основным аспектам вопроса уже сделаны по ходу изложения. Полагаем результат данного исследования гипотетическим, открытым для обсуждения. Хотелось бы пожелать успехов и удачи будущим исследователям в изучении данного вопроса и выразить надежду на новые находки итурупских, хоккайдских, а возможно, и сахалинских петроглифов.

Во всяком случае, представляется, что итурупские открытия и находки, сделанные в ХХ веке, – лишь начало на этом долгом и трудном пути. Уверены, что их немало еще таится и на Итурупе, и на других Курильских островах. В этой связи приведем весьма красноречивое высказывание Ю. В. Кнорозова из его последней статьи об исследованиях на гряде: «Курильская экспедиция обнаружила пиктографические надписи во всех обследованных селениях» 25.

 

СНОСКИ:

1. Г. М. Власов. Итурупские письмена на камнях. // Вопросы географии Дальнего Востока. Хабаровск, 1956.

2. Пермяков Г. Загадка Итурупа // Советская Россия. 1973. 7 марта.

3. Голубев В. А. Археологические памятники Курильских островов // Народы советского Дальнего Востока в дооктябрьский период истории СССР. Владивосток, 1968. С. 145.

4. Кнорозов Ю. В., Спеваковский А. Б., Таксами Ч. М. Пиктографические надписи айнов // Полевые исследования Института этнографии 1980-1981. М., 1984.

5. Кнорозов Ю. В., Соболева Е. С., Таксами Ч. М. Пиктографические надписи айнов // Древние системы письма: Этническая семиотика. М., 1986.

6. Кнорозов Ю. Селения айнов на Итурупе. // Красный маяк, 1990, 11 октября; Zaitzeva G. I., Popov S. G., Krylov A. P., Knorozov Yu. V., Spevakovskiy A. B. Radiocarbon chronology of archaeological sites of the Kurile Islands. //Radiocarbon. Vol. 35. No. 3. 1993. P. 508.

7. Прокофьев М. М. Керамика раннего дзёмона с Южных Курил // Краеведческий бюллетень. № 1. Южно-Сахалинск, 2003.

8. Козырева Р. В. Древнейшее прошлое Сахалина. Южно-Сахалинск, 1960. С. 77, 80, 85.

9. Таков, например, хронологический сценарий этногенеза айнов, разработанный американскими исследователями чикагского «The Field Museum» К. и Дж. Бун (Boone K. Ph., Boone G. E. Boone Collection Site. Chicago, 2007. – http://www.fieldmuseum.org.). Подр: В. Д. Косарев. «Айнская проблема» сегодня: кто такие дзёмонцы и кто такие айны? // Известия ИНБП, № 12. Южно-Сахалинск, 2008. С. 199-200.

10. Василевский А. А. Парадокс охотской культуры – прощание с великой легендой. // Краеведческий бюллетень, № 2. Южно-Сахалинск, 2005. С. 6. Автор этой проблемной статьи предложил вообще отказаться от термина «охотская культура», поскольку под ним объединяются разные, порой несовместимые понятия и культуры, обнаруживаемые на обширных пространствах Северной Пасифики и в столь же широком хронологическом диапазоне. Но в современной японской и европейской науке охотская культура безусловно признается, хотя, как правило, ограничивается территориями Хоккайдо, Курил, Сахалина и береговой линии Приморья, хронологически – вышеотмеченным периодом I тысячелетия н. э., а типологически – как контактная между постдзёмонской культурой сацумон и северными, эско-алеутскими культурами морских зверобоев.

11. Васильевский Р. С., Голубев В. А. Древние поселения на Сахалине (Сусуйская стоянка). Новосибирск, 1976. С. 169.

12. Шубин В. О., Шубина О. А., Горбунов С. В. Неолитическая культура на Южном Сахалине. Южно-Сахалинск, 1982. С. 40.

13. Рендель К. По следам первожителей. // Советский Сахалин, 1965, 19 сентября.

14. Окладников А. П. Из глубины веков. Ученый дает интервью. //Советский Сахалин, 1971, 18 декабря.

15. Бабкин Евг. «Всегда желал новых интересных находок». // Советский Сахалин, 1978, 12 октября.

16. Harrod J. B. Deciphering Upper Paleolithic (European): Part I. The basic graphematics – Summary of discovery procedures. // 1998 Language Origins Society annual meeting. – www.origins.net.

17. Bednarik R. G. On the nature of psychograms. – The Artefact. No. 8, 1984. Pp. 27-32.

18. Косарев В. Д. Символ – язык – знак – письмо: В связи с проблемой гипотетической письменности айнов. // Известия ИНБП, № 11. Южно-Сахалинск, 2007. С. 320-326, 337-338.

19. См.: Косарев В. Д. Ками ё-но модзи – за и против: Обзорно-критическая версия. // Известия ИНБП, № 14. Южно-Сахалинск, 2010.

20. Васильевский Р. С. По следам древних культур Хоккайдо. Новосибирск, 1981. С. 18.

21. Подр.: Васильевский Р. С., Лавров Е. Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982; Левин М. Г. Этническая антропология Японии. С. 178; Василевский А. А. Каменный век острова Сахалин. С. 10.. С. 24-26. См. также: Hurtak J., Schoch R.M. The Ryukyuan submerged landforms of the Late Quarternary: Possible cultural context and significance. Boston University, 2000. – http://www.affs.org/ryukyuan_landforms.html.

22. Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана: Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху. М., 1986 [1978]. С. 33, 45, 452.

23. Derbyshire D. America’s founding fathers are Japanese. //The Telegraph online. 2001, 31 July. – http://telegraph.co.uk/news.

24. Tajima A., Masanori H., Katsuchi T. et al. Genetic origins of the Ainu inferred from combined DNA analyses of maternal and paternal lineages. // Journal of Human Genetics. Vol. 49. 2004. Pp. 187-193; Hammer M. F., Karafet T. M., Hwanyong P., Keichi O. et al. Dual origins of the Japanese: common ground for hunter-gatherer and farmer Y chromosomes. // Idem. Vol. 51. 2006. Pp. 47-58; Origins of the Jomon, Jomon connections with the continent and with today’s Japanese. //Heritage of Japan Publication. – http://heritageofjapan.wordpress.com.

25. Кнорозов Ю. В. Селения айнов на Итурупе.

________________________________

Опубликовано:

Известия Института наследия Бронислава Пилсудского, № 14. Южно-Сахалинск, 2010.

К сожалению, я не могу поместить иллюстрации из-за недостатка информационной мощности моего сайта.