Изначальные-I:

«Восточный поход» и этнический состав
по «священным записям»

--------------------------------

SUMMARY

Valery D. Kosarev. “The Initiates”: an early ethnogeny in the Japan Islands according to oldest written sources.

“The Initiates” – such epithet was given by Yamato first governors to subject population. Until now among scholars it is accepted to divide their into civilized “Japanese tribes” and ”non-Japanese” ones, or “barbarians”. In accordance with this division, ancient Japan people that consists three tribes – the tenson, the yamato, and the izumo, – had formed his own stat thank to subjugation, acculturation, partly annihilation and partly assimilation of islanders-aboriginals. But today there is yet no answer for the question: where is the place from which “Japanese tribes” or their ancestors had come to the archipelago; all attempts to solve this problem raise a number of migrationist models, mostly speculative and non-convincing.

The critical analysis of earliest Japanese writing sources (the Kojiki and Nihongi, fudokies et al.) by comparison with other scientific data, give good reason to suppose:

1) origins of the Japan ethnicity as well the Ainu one it should be searched into the Jomon culture i. e. in the Japan archipelago;

2) there were not “Japanese tribes” in the epoch which was previous for beginnings of the early Yamato state;

3) the tenson, the yamato, and the izumo are not possibly designate as “tribes” in ethnic sense; they are artificial constructions by means of which authors tried to demonstrate Japanese origins;

4) named by historians as “Japanese tribes” these groups of ancient population had complex ethnic and racial structure and just such social and cultural level, that subjugating “barbarians” as well, being similar or a part among their.

5) the Yamato people, Japanese in future, was formed through complex mixation of “the Initiates” during struggle for territories, domination and further historical cultural development;

6) the later the stronger, there took place increasing role of immigrants from the Asian continent (of Korean, Chinese and Tungus-Manchur origins), which brought new culture and new technologies; finally they influenced a principal impact onto development of the Japanese racial complex, but this role was not primary and became considerable at more late period.

This is a hypothesis assumed as a basis in the article; the author substantiates it by a number of data recognizing however that a problem needs further investigations.

--------------------------------

«Изначальными» в «Нихонсёки» именуется население Японского архипелага, которое «цивилизуют» древние японцы. Высказывание, приписанное Дзимму, мифологическому первоправителю Японии, гласит: «Нынешний удел этого места – мрак и дикость, сердца людей еще не умудрены. Они селятся в гнездах, в пещерах, и обычаи их длятся без перемен... И надобно в самом деле расчистить леса в горах и возвести дворец, тогда я взгляну на драгоценный пост и успокою Изначальных» (Н., Св. III).

Это же определение вложено в уста первого достоверного правителя Ямато Судзина: «Вот, мои царственные предки, все государи [прежних времен], [наследуя один другому], разливали свет в государевых пределах. Разве делал это каждый из них для себя? Верно, делалось для того, чтобы пасти людей и богов, управлять Поднебесной. И вот, далеко идущие деяния в мире начав, они все дальше распространяли добродетель. Теперь я принял великое назначение, и я буду милостив к Изначальным [народу (Н., Св. V).

Ранние сведения о «неяпонских племенах»

Кто же были эти «изначальные» на Японских островах, как описывают их древние источники и что можно о них сказать?

Важные события, которые, видимо, имеют реальные соответствия, пусть более поздние и описанные превратно, начинаются перед Восточным походом Дзимму. По исторической традиции, принц Каму-Ямато-ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото (Дзимму – его посмертное имя, означающее «Небесный воин»),  был сыном царя Угая-фукиа-эдзу (или Хико-нагиса-такэ), правившего в стране Пимука (Н., Св. III). Это место отождествляют с провинцией Хюго (ныне преф. Миядзаки) на юго-востоке о-ва Кюсю, хотя есть подозрения, что она лежала вне Японских о-вов или была мифологической местностью.

 Восточный поход начался, по «Нихонги», около 660 г. до н. э. (по испр. хр., более чем на 600 лет позже, в 294 г. н. э.). Мотивировка экспансии в «Кодзики» вполне правдоподобна и всецело авантюристична: «Два божества-столпа, Камуяматоипарэбико-но микото и Итусэ-но микото, его единоутробный брат старший, поразмыслили и рекли: “Где бы нам лучше поместиться, чтобы мирно ведать делами Поднебесной, их слушать и зреть? Отправимся-ка на восток”, – так рекли и, покинув Пимука, отбыли в Тукуси» (К., Св. II, с. 35).

Разговор идет об обычном захватническом плане, грабительском набеге. В «Нихонги» обоснование похода намного сложнее и, можно сказать, сугубо патриотично. Рассказывается, как в возрасте 45 лет наследный принц Ипарэбико «собрал всех своих старших братьев и детей», т. е. созвал общинный сход и, предваряя обсуждение, сделал экскурс в прошлое с апелляцией к высшим и изначальным богам. Его доводы были таковы: предки – боги и правители – вывели мир из дикости, среди тьмы взрастили праведность, преумножали радость и свет. Но «земли в отдаленной глуши еще не пользуются милостями государя. В каждом селе есть свой правитель, в каждой деревне – свой глава, и каждый по-своему межи делит, отчего происходят стычки и сталкиваются лезвия». Призвав в свидетели Сипотути-но води (это божество морских вод; видимо, одно из родовых божеств общины) и вспомнив священное имя «спустившегося с Неба на Небесном Каменном Корабле Ниги-паяпи», – принц перешел к сути: «В восточной стороне есть прекрасная земля. Со всех четырех сторон ее окружают зеленые горы… Думается мне, что надобно распространить в той земле великие деяния государей, чтобы Поднебесная полнилась [мудрой добродетелью]… Не отправиться ли туда и не основать ли там столицу?». Следует заметить, что все риторические обороты здесь списаны из китайских классических сочинений.

 

 

 

 

 

 

 

Рис. 1. Маршрут Восточного похода.

Реконструкция автора.

 

(Описание

см. здесь).

 

 

 

 

Далее запись гласит: «Зимой, в день Каното-но тори 10-го месяца… государь повел своих сыновей и флот на восток». Долгое плавание включало заходы в бухты и высадки на сушу. Из древней области Пимука, т. е. с юго-востока Кюсю, где жили соплеменники Дзимму, флот двинулся вдоль восточного берега в Тукуси – на север Кюсю (Н., Св. III). Ладьи жались к берегу и избегали открытых вод, поэтому был сделан огромный крюк: вместо того, чтобы сразу править к цели, обогнув о-в Сикоку с востока или при входе во Внутреннее море взять курс вдоль него на Ямато, флот прошел вдоль всего севера Кюсю на запад, и в самом узком месте, переплыв через море к юго-западу Хонсю, повернул в обратном направлении. По описаниям похоже, что восток и север Кюсю не только не принадлежали, но и не были хорошо знакомы завоевателям. Уже в начале пути начинаются встречи с «изначальными», и каждого они спрашивают: «Ты кто?»…    

Ама. В проливе Паясупинато (если брать за основу версию «Нихонги», то это было еще до выхода во Внутреннее море между Кюсю, Сикоку и Хонсю) мореходы встретили вождя племени ама.

(Читайте: Изначальные-II: Племя ама и его след в японской истории)

Миятуко Уса. С этими персонажами Дзимму встречается на севере Кюсю. «Вот, двинулись они в путь и прибыли в Уса, что в Тукуси. Там в то время жили предки миятуко Уса. Звали их Усату-пико и Усату-пимэ». По комментарию, «Усату-пико и Усату-пимэ – буквально Юноша из Уса и Дева из Уса. Это отголосок системы, именуемой в современных исторических трудах хико-химэ, (др.-яп. пико-пимэ), то есть системы правления местностью, при которой во главе стоят двое супругов или брат и сестра, при этом женщина, одержимая духом божества, изрекает его волю, а мужчина занимается непосредственным управлением» (Н., III; Комм., прим. 10).

Пико (хико) значит «юноша», а пимэ (химэ) – «девушка». Перед нами – та же традиция правления, что описана применительно к Пимико китайцами в «стране Ва». Во-первых, эта странная пара – то ли супруги, то ли брат с сестрой, которые, тем не менее, могли состоять в супружестве, открытом или тайном. Ведь Пимико слыла девственницей, а после ее смерти правителем страны стала ее «побочная дочь», и это при том, что к вождю-шаманке имел доступ лишь один мужчина, который был ее братом. И как тут не вспомнить прецедент с изначальной парой великих небесных богов Идзанаги и Идзанами: будучи сиблингами, они сочетались браком и породили множество островов и божеств. Во-вторых, соправительница – шаманка, впадающая в транс и одерживая видениями местных божеств. В-третьих, соправитель правит племенем или родовой общиной не просто с санкции божеств, а получая их распоряжения через жрицу-медиума. Думается, и имя Пимико (Химико) происходит от того же слова пимэ/химэ – «дева», хотя есть совсем другое толкование: хи – огонь, а также солнце, мико – шаманка, жрица.

Этот обычай, не раз отмеченный в древнеяпонских записях, был присущ и «варварам», и предкам японцев и долго сохранялся в Ямато. Свидетельства тому есть не только в мифологии (сиблинги-супруги Идзанаги и Идзанами), но и в реальной истории. Это вопрос отдельного рассмотрения, но приведу пример: по данным Д. А. Суровеня, десятый правитель Судзин (Мимаки-ири-бико) главной женой сделал женщину по имени Мимаки-химэ – родную сестру. Прямых указаний на это нет, но Д. А. Суровень установил, что правитель Кайка (отец Судзина) женился на своей мачехе Икагасикимэ-но микото, и детьми от их брака стали сын Мимакиирибико-инивэ-но  микото и дочь Миматупимэ-но микото. Ее и взял в жены Судзин (См. К., Св. II, с. 51, 55).

Продолжим обзор «изначальных». Миятуко – не этнос и не название племени. Буквальный перевод слова – «раб двора», т. е. правителя Ямато. Ему мог предшествовать конкретный топоним либо, в общем смысле, слово-заместитель – куни-но. Термин куни-но миятуко означал местную знать, подчиненную (или выдаваемую за подчиненную) центральной власти. Так называли старейшин уделов или селений-общин, а позже – и родов-корпораций. Куни-но миятуко были главами местных управ (земель – куни). Такой наместник прежде был туземным вождем общины, локальной родовой группы. После реформ Тайка эту форму власти упразднили, но в ряде мест куни-но миятуко, теперь уже утверждаемые центром, сохранили власть и, что важно, – верховные жреческие функции в культе локального божества (К., Св. II, Комм., прим. 8). Итак, миятуко данной «провинции», созданной на завоеванной территории (куни-но миятуко, в нашем случае Уса-но миятуко) были и жрецами, что и заставляет думать, что они происходили из «неяпонских племен». Далее, это был тип знати, который сформировался не при дворе, а на периферии. А так как говорится о «предках миятуко», живущих на еще не подконтрольной племени Дзимму земле, то, скорее всего, это аборигены. Их этноним остался неизвестным, но, поскольку топонимы, этнонимы и антропонимы (и теонимы) тогда часто совпадали, – можно заключить, что брат и сестра (и/или муж и жена) Усату-пико и Усату-пимэ в местности Уса в Тукуси руководили по системе «хико-химэ» племенем уса.

При изучении источников легко убедиться, что этот пример, типичный в древних записях, не просто позволяет что-то понять в составе «изначальных» и в связях с ними «японских» племен, но и обретает характер, так сказать, «модельного». Модельного в демонстрации не только традиционно парного (хико-химэ) управления на островах, но и в плане естественной эволюции такой системы в раннегосударственной структуре Ямато.

Цутикумо. Когда Дзимму высадился на побережье в местности Нанива (где ныне г. Осака), в записях появляются «супротивники» – цутикумо (цутигумо, тутигумо) во главе с вождем Нагасунэ-бико (или Томо-бико). Завоеватели хотели пробиться через гору Икома во внутреннюю часть страны, но «Нагасунэ-бико… кликнул всех своих воинов, устроил засаду на склоне Кусавэ-но сака и затеял сражение». Сопротивление оказалось столь серьезным, что Небесный Воин отступил. Люди племени цутикумо «полагались на свои бравые мечи и ко двору не являлись»; «видом они были – туловище короткое, а руки-ноги длинные…». Эта особенность телосложения людей племени цутикумо – «земляных пауков», «обитателей землянок» – не раз подчеркивается (Н., Св. III; Комм., прим. 12).

Авторы хроники стремятся представить их «дикарями», живущими, как звери или насекомые, в норах, а с другой стороны, «варвары» сооружали оборонительные укрепления, «полагались на свои бравые мечи» и успешно противостояли вооруженным по-современному для эпохи раннего металла воинам. Цутикумо не пустили дружину Дзимму вглубь страны и, похоже, преследовали его флот; завоевателям пришлось обогнуть п-ов Кии и зайти с запада в тыл, столкнувшись здесь еще и с кудзу (см. ниже).

Для уточнения ареала цутикумо важен такой факт: в «Бунго-фудоки» и «Хидзэн-фудоки» (описаниях одноименных провинций на севере Кюсю), кроме упоминаний кумасо и хаято, обильны записи именно о цутикумо, а других локальных именований «варваров» (кудзу, нисимоно, саэки и т. д. – см. ниже) нет.

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – цутикумо)

Кумасо и хаято. Во время стычек с цутикумо, сорвавших «блицкриг» Ипарэбико, на сцене появляются кумасо (кума/кумэ) – этнос, как предполагается, австронезийского происхождения, «неяпонский народ», обитавший на юге архипелага, на Кюсю, отчасти на Сикоку и, возможно, на архипелаге Рюкю. Переводчик и комментатор фудоки К. А. Попов пишет: «Строго говоря, изначально это был топоним: kuma по-яп. “медведь”, so – “местность”. Позднее два слова слились, а регион, где жили кумасо, стали называть Кумасокуни, “страна кумасо”». Но мне кажется, при такой интерпретации топоним Kumasokuni выглядит странным, ведь и kuni означает «местность», «страна». Представляется более вероятной приведенная К. А. Поповым трактовка английского исследователя и переводчика В. Астона: «W.G. Aston в комментариях к анналам писал, что было два племени – Кума и Со, и предполагал, что племя Кума на о-ве Кюсю было родственно корейскому племени Кома, обитавшему в Когурё, т. к. оба слова (яп. kuma и корейск. kom) означают “медведь“». Но в таком случае правомерно предположить, что кумасо – этнос не австронезийский, а восточноазиатский, может быть, тунгусо-маньчжурской группы.

Воины кумэ входили в войско Дзимму, значит, он, затеяв Восточный поход, повелевал не только своим племенем, но и кумасо, жившими на юге Кюсю. Не исключено, правда, что составители записей и тут погрешили против истины, изобразив более позднюю ситуацию. По «Кодзики» и «Нихонги», кумэ верны «Небесному воину» и состоят в его войске, а позже не раз упоминаются походы государей Ямато на кумасо, усмирение их восстаний и даже поражения от них на Кюсю. Кумасо изображаются то типичными дикарями, жившими, как цутигумо и кудзу, в землянках, то именуются «великими кумэ» (опо-кумэ, оо-кумэ). В записи, подводящей итоги Восточного похода, сказано: «…Мити-но оми-но микото, дальний предок рода Опо-но, привел людей Опо-кумэ…» (Н., Св. III).

Кумасо (тж. кумабито) как этнос и страна часто встречаются в ранних записях, включая фудоки о-ва Кюсю, где упомянуты карательные экспедиции лидеров Ямато – Кэйко, Тюая и Дзингу. Но затем упоминания о них исчезают. Есть предположение, что после покорения кумасо их уже не называли по местности: хотя в легендах встречается Кумасо-но куни, народ в записях VI-VIII вв. уже называется хаято. К. А. Попов писал, что «хаято (хаябито) принадлежали, видимо, к неяпонскому племени, жившему на юге о-ва Кюсю в Сацума, Осуми и Хюга. Хаято многократно упоминаются в “Кодзики”, “Нихонги” и в “Манъёсю”… фигурируют как один из отрядов царской охраны.., упоминаются как ночная стража». Итак, более поздние кумасо назывались хаято? Нет, мне кажется, что это были два этноса, может быть, даже разных расовых типов. При этом похоже, что у хаято было много общего с племенем ама.

В комментариях «Нихонги» сказано: «Хаято (др.-яп. паяпито) – племя, жившее на юге Кюсю и, видимо, отличавшееся по языку, облику и культуре от племени Ямато. Ряд исследователей традиционно связывают это племя с австронезийским потоком переселенцев, но есть и противники этой теории» (Н., Св. II, Комм., прим. 28). Весьма спорно и другое: если хаято – те же кумасо, то как совместить австронезийское происхождение первых с тотемом медведя у вторых? Попутно обращу внимание на важную деталь, связанную с этим тотемом. Этноним «кумасо» показывает, как давно был распространен на Японском архипелаге и за его пределами культ медведя, как далеко он был «продвинут» на юг уже в древности. Это в корне противоречит известным утверждениям, будто айны заимствовали медвежий религиозный комплекс у нивхов.

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – кумасо, хаято)

Эмиси. После того, как цутигумо были разгромлены «великими воинами Кумэ», в хрониках впервые появляется термин «эмиси». Но сюжет не оставляет сомнений в позднем его оформлении. Радуясь победе над цутикумо, которых они истребили самым вероломным образом, заманив на пир, воины Кумэ пропели:

«Хоть говорят люди, / Что один [воин] эмиси / Равен ста,
/ Но они [сдались] без сопротивления!»
.

Скорее всего, эта поговорка родилась много позже, в эпоху борьбы с аборигенами на севере Хонсю, когда, собственно, и составлялись анналы.

Эбису-эмиси нуждаются в отдельном исследовании, но здесь отметим, что со времен раннего Ямато этот термин имел два значения. В широком смысле под эбису понимались все «неяпонские» племена, как «западные» (южные), обитавшие на Кюсю и Сикоку, так и «восточные» (северные) варвары, в частности те, с которым ямато встретились при завоевании Хонсю. В узком же смысле, появившемся, возможно, позже, эбису (эмиси, а затем эдзо) – население, противостоявшее императорской власти в Северной Японии. Тем не менее, надо выделить то общее, что, по определению, свойственно всем эбису – и в широком, и в узком смысле. Первый иероглиф, которым писалось само слово ebisu (emishi, ezo), означал креветку (шримса), и буквальный смысл был: «креветочный», «волосатый» варвар, чему соответствует китайский эквивалент мао-жэнь (máo-rén), которому, в свою очередь, отвечает японизированная форма mo-jin – «мохнатый народ». Вообще же варваров по-китайски называли и-жень (i-rén), японизированный эквивалент – i-jin. В «Суншу» – описании Японии, синхронном времени Юряку (V в. оф. хр.), при характеристике «восточных земель» упоминаются «волосатые люди». И если словом «эбису-эмиси» древние японцы называли всех «варваров» на островах, в том числе южных, то получается, что все они были предками айнов или, по крайней мере, айноидами. Но описания эмиси противоречивы. Так, правитель Кэйко называет эмиси самыми сильными «среди восточных дикарей» (Н., Св. VII), т. е. явно конкретизирует, а не обобщает, как было обычным (или как полагают исследователи).

(См. раздел: Фудоки о «варварах» – Эбису/эмиси и северные эмиси)

Кудзу. Продвигаясь вперед по горам п-ова Кии, воины Дзимму «встретили человека, у которого был хвост, – он вышел, раздвигая скалы. Спрашивает у него государь: “Ты из каких будешь?”. Тот в ответ: “Твой слуга – отрок из числа раздвигающих скалы”, – так сказал. Это первопредок рода Кунису в Ёсино». Кунису (kunisu, соврем. яп. kuzu) – племя, жившее недалеко от места, где Дзимму основал «столицу» (ставку), но за крутыми горами. Из записи явствует: то, что «хвостатые люди» основали род в японского народе, даже в VIII в. считалось нормальным.

Как сказано в комментарии, «полагают, что кудзу – одно из племен, населявших Японские острова до пришествия племени тэнно. Можно строить лишь догадки о том, к какой этнической группе относилось это племя. Далее… о них говорится как о собирателях: “Обычно они питаются горными плодами, а также любят лакомиться вареными лягушками”» (Н., Св. III; Комм., прим. 17). Собирательство кудзу может объяснять «хвост», который привиделся пришельцам, – это похоже на деталь одежды у людей, скитающихся по влажным лесам, нечто вроде кожаной юбки, удлиненной сзади и подобранной спереди, чтобы не мешала ходьбе.

В «Нихонги» о кудзу говорится еще, что «земля их находится на юго-востоке от столицы, отделена от нее горами, живут они в окрестностях реки Ёсино-капа, скалы и горные кручи там обрывисты, долины глубоки, тропки узкие и крутые. Нельзя сказать, что это далеко от столицы, но с самого начала ко двору государя они являлись редко. Однако впоследствии стали приходить часто и подносили дань со своей земли. Эта дань включает в себя каштаны, грибы и форель». Видимо, несмотря на опасную близость к покорителям, это племя сумело долго сохранять независимость, скрываясь в горах. В этой связи характерно, что запись в Св. X повторяет данные, о которых сообщается в Св. III.

Хотя часть этих туземцев встретила завоевателей мирно (по крайней мере, так пишется), войско Э-сики из селения Ипарэ и по «восьми десятков храбрецов» из еще двух неназванных селений оказали сопротивление: «Места, где находились воины врага, были прекрасно укреплены. Дороги оказались перекрыты, и пройти не было никакой возможности». В конце концов кудзу перебили воины-кумасо с помощью женской дружины Дзимму (Н., Св. III). «Люди племени кузу из Ёсино» упоминаются уже как подданные Ямато при правителе Одзине, т. е. в VI в. (К., Св. II, с. 92).

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – кунису/кудзу)

Саэки. Их называют также сахэги (сапэки/сапэги). В «Нихонги» есть запись о них, относящаяся к правлению Кэйко (по оф. хрон., 71-130 гг., по испр. хрон. это V – начало VI в.). Саэки жили на Хонсю между равниной Канто и страной Хокурику. Различались «горные саэки» и «равнинные саэки». В «Харима-фудоки» сказано, что они жили в горах этой провинции: «Это потомки тех восточных эмиси, которых усмирил и пленил Ямато-такэру. Они расселились разбросанно по провинциям: Харима, Аки, Ава, Сануки и Иё». Напомним, что Ямато-такэру-но микото был сыном государя Кэйко.

Ава и Иё – места на Сикоку; возможно, саэки были свезены на этот остров, о котором крайне мало данных не только в «Кодзики» и «Нихонги», но и в более поздних документах. На Сикоку правители Ямато ссылали неугодных лиц, но, эта практика привязана к более поздним временам; правление Кэйко и подвиги Ямато-такэру следует отнести к середине I тыс. н. э., так что создается довольно неопределенная ситуация. Однако и Сикоку должны были изначально заселять «неяпонские племена», а в их числе могли быть саэки, поскольку морская преграда между ним и Хонсю невелика и легко преодолима через естественный мост – о-в Авадзи.

В «Нихонги» описано буйное поведение «тамошних эмиси», служивших при храме Атута в уезде Аюти страны Вопари. Они скандалили, входили в храм без положенного ритуала и, видимо, пьянствовали, так как шумели днем и ночью и даже рубили деревья на священной горе Миморо. За это по распоряжению верховной жрицы Ямато-пимэ-но микото их переселили в удаленные земли. В дополнительном тексте составители анналов поясняют, что это – «предки нынешних Сапэки-бэ», расселенных по пяти провинциям; следует перечисление тех же местностей, но вместо Иё фигурирует Исэ (возможно, это описка). Время совпадает – здесь описаны походы Ямато-такэру. В комментарии приведены данные о дальнейшей истории племени: «Саэки-бэ – род-корорация, имя которого, сапэ, восходит к понятию сапэгами, “заграждающие боги”. По-видимому, одно из покорившихся двору племен было использовано для охраны границ от внешних врагов» (Н., Св. VII; Комм., прим. 72). Мне представляется, что понятие сапэгами (сапэ – сокр. от сапэки/саэки и гами/ками, означающее «бог» и «вождь») более древнее, чем новая функция, которую исполняли покорившиеся варвары, и может объяснять определение «супротивники» (боги-заградители), которым «японское племя» называло «варваров», в т. ч. саэков (см. ниже). Но здесь важно, что и «племя варваров» саэки тоже стало японским родом.

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – саэки/сапэки)

Нисимоно. О них есть только краткие упоминания, причем они порой путаются с кудзу. Эти «варвары» и «супротивники», были, видимо, рано истреблены или покорены и ассимилированы. В «Хитати-фудоки» есть запись о женщине Абураокимэ – главе «неяпонского рода», возможно, яма-но нисимоно (горных нисимоно). Тогда слово nishimono означало «разбойник», в современном японском языке nisemono – «шарлатан». К. А. Попов приводит мнение японского исследователя Ю. Иноуэ о том, что возможна ошибка в записи иероглифами и имелся в виду не «разбойник» (яма-но нисимоно), а ямацуми, «божество гор», ибо далее говорится о сохранившейся могиле героини.

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – нисимоно и яцукахаги)

Адзума и адзуми. Хитати, – провинция, описанная в одноименной фудоки, была выделена из страны Адзумa-но куни после ее покорения. Адзума (др.-яп. Адума) означает «восток», Адзумa-но куни – «восточные земли»; они лежали к востоку от Ямато; ранний рубеж проходил по местности Сагама (ныне преф. Канагава), по другим данным – по земле Суруга или еще западнее. В «Хитати-фудоки» сказано: «…Яматотакэру проводил карательную  экспедицию против варваров эмиси [что живут в] Адзума»; и еще: «…В древности, когда правил царь Мимаки, он послал Хинарасу – отца наместника провинции Ниибари – на подавление бесчинствующих разбойников эбису в Адзума».

По данным, которые приводит John Teehan в своей работе “Origin of the Japanese People and Language”, некий народ Aduma-hito издревле населял северо-восточный регион Японии к югу от границ современных преф. Ниигата, Нагано и Айти региона Тюбу (южнее Тохоку); севернее жили Emisi или Ezo. Туземцы в Хокурику, на юге Тюбу и в Канто упоминаются как tori-no saezuru Aduma-hito («восточные люди птичьих песен» или «люди востока, поющие по-птичьи»), которые «говорили на древнеяпонском с чужеземным акцентом». Проведенная автором линия на юге в общем совпадает с рубежом Адзума-но куни, определенном в других источниках.

Итак, если в регионе Нара (Ямато-но куни) и на п-ове Кии (Ки-но куни) мы встречаем цутикумо, кудзу, нисимоно, саэков, которых в общем называют эмиси, то к северо-востоку жили адзума/адума. Но понятие «восточных земель», как позже и понятие «Эдзо», по мере расширения «внутренних владений» Ямато отодвигалось в туманную даль неизвестности, куда уходили и аборигены, уцелевшие от «умиротворений».

По данным, которые приводит Wikipedia, к сожалению, без ссылок, Azumi – народ в древней Японии, который якобы жил на севере Кюсю, а его языком был австронезийский, «малайской ветви». В каком соотношении находятся Azuma и Azumi, мне неведомо, но оба названия фигурируют в географии Киная и  Канто.

Хита-хина. Топоним Хитати (в VIII в. это была провинция – административно-территориальная единица, какие учреждались на покоренных землях, – «куни») некоторые исследователи выводят из древнего названия Хитаками (Пидаками). Есть утверждения о том, что hita (также hina) было более древним обозначением эмиси/эбису; тогда Hitakami-no kuni – Страна эбису, точнее – Страна вождей (или богов, то есть и вождей – kami) эбису. Похоже также, что Хитаками в значительной мере совпадает с Адзума-но куни. Сам топоним сохранялся довольно долго. В «Нихонги» под 97 г . н. э. (по испр. хрон. это начало IV в.) приводится известие: «Весной 25-го года… Такэуси-но сукунэ вернулся из восточных земель и доложил: “Среди поселений в восточной стороне есть страна Пидаками-но куни. И мужчины, и женщины в этой стране завязывают волосы в прическу в виде молотка, тела украшают узором, и все весьма воинственны. Их всех называют эмиси. Страна их плодородна и велика. Надо на них напасть”» (Н., Св. VII).

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – хита/хина и регион Хитаками)

Яцукахаги. Я обнаружил лишь одно упоминание о них. Запись в «Хитати-фудоки» по уезду Убараки гласит: «Старики рассказывают: в древние времена жили горные саэки и равнинные саэки, называемые кудзу (по-местному – цутикумо или яцукахаги). Они повсеместно рыли в земле пещеры и жили обычно в них».  Комментарий таков: «В этом абзаце использовано четыре синонима для обозначения аборигенов – не японцев. Саэки/сахэги – “супротивники”, кудзу – “обитатели берлог”, цутикумо – “земляные пауки”, яцукахаги – “длинноногие люди”, букв.ноги длиной в восемь локтей”. Всё это были прозвища, данные японцами аборигенам. Возможно, так в разных районах называли эбису (айнов), но возможно, эти прозвища относились к разным неяпонским племенам, истребленным японцами или ассимилировавшимся с ними».

(См. в Приложениях: Фудоки о «варварах» – нисимоно и яцукахаги)

*   *   *

Увы, факт использования чуть не всей номенклатуры аборигенных этнонимов применительно к одной локальной группе внушает пессимизм и резко сужает достоверность исследования. Приходится констатировать, что японцы при составлении «фудоки» уже не имели ясного представления о стародавних «супротивниках», коим когда-то принадлежала эта земля, так что в преданиях о них путались даже сказители того времени, когда праэтносы, скрывающиеся за сохранившимися этнонимами, давно исчезли или перемешались. Напомню, что «фудоки» составлялись в начале VIII в.

Можно лишь отметить, что саэки, кудзу и цутикумо жили в «норах», вырытых «пещерах» (т. е. в землянках); цутикумо и яцукахаги – «длинноногие»;  кудзу, саэки и цутигумо – «хвостатые»; о саэки, как и о адзума, сказано, что они – «потомки эмиси» или «эмиси». Все как будто говорит об одном народе, который в разных местах назывался по-разному. Но это выглядит странно, ведь «племя ямато» после предполагаемого исхода из Пимуки (с юго-востока Кюсю) и к моменту столкновения с «дикарями» было невелико и должно было иметь единый язык (по крайней мере, общий язык общения, если состав завоевателей был полиэтничным) и, значит, называть каждую покоряемую группу вполне однозначно. Остается предположить, что прозвища, дававшиеся покорителями туземцам разных мест, основывались на разных локальных аборигенных названиях или на их переводе, интерпретациях и неизбежных при этом искажениях (которые обычны не только для японского языка), – то есть в основе все-таки должна лежать какая-то объективная информация о сложном этноплеменном составе аборигенов.

 

 

 

 

Рис. 2.
Расположение раннеисторических земель
на Японских о-вах
и предположительное расселение аборигенных алемен.
Реконструкция автора.



 

Нас не должны смущать те места в записях, где «божественные воины» приводят японские названия мест, точно они существовали всегда, где местные «боги» (вожди) из числа «супротивников» и прочих «изначальных» появляются под японскими именами и титулами, а диалог пришельцев и аборигенов идет на древнеяпонском. Даже в поздних хрониках имена «варваров» приводятся в японизированной, часто не поддающейся идентификации форме, что объяснимо особенностями японского письма, – расшифровать звучание древних иероглифов и их сочетаний подчас невозможно, а записи слоговыми знаками тоже искажают иноземные слова до неузнаваемости. Но там, где события излагаются более реалистично, обнаруживается, что «неяпонские племена», естественно, и говорили не по-японски. Так, при описании деяний десятого правителя Судзина сообщается, что ко двору явились переводчики разных племен (Н., Св. V).

Ранние сведения о «японских племенах»

Ямато. Нам не известно племенное (этническое) имя современников Дзимму, покорявших Кюсю и юг Хонсю; видимо, завоевателей назвали «ямато» по месту, которое Дзимму захватил и где обосновался после Восточного похода, т. к. из записей следует, что топоним Ямато существовал задолго до агрессии Дзимму. Впрочем, звалась ли так местность, где Дзимму обосновался, или так ее назвали по имени завоевателей – открытый вопрос. Едва ли знали это и сами составители «Кодзики», «Нихонги» и других ранних трудов. В общем и целом, нам неведомо, когда и где возникло название «ямато». Остается привести места в источниках, где употреблено это слово, памятуя о том, что оно могло означать 1) местность; 2) племя-этнос; 3) страну-государство. Отметим также, что буквальный смысл слова yamato – «путь в горы»; по мнению некоторых авторов, это был проход в священную долину между божественными горами.

Самые ранние упоминания топонима «ямато» содержатся в «Кодзики». Первое (К., Св. I, гл. 5) таково: в перечне порожденных четой Идзанаги-Идзанами восьми островов (Японского архипелага) назван Оо-ямато-тоёакидзусима. Под ним можно понимать Хонсю, т. к. в «Нихонги» он назван яснее: Опо-яма-но сима или Оо-ямато-но сима (Великий остров ямато; Великого входа в гору остров). До него в «Кодзики» упомянуты Кюсю (Цукуси), Сикоку (Иё) и даже Ики, Цусима и Садо – мелкие «сателлиты» главных островов, но в «Нихонги» этот остров порожден первым. Второе упоминание связано с божеством Оо-намудзи, который решает переселиться из Идзумо в Ямато (К., Св. I, гл. 21), третье – с Окунинуси, потомком бога Сусаноо: к нему явилось божество и велело поклоняться себе на восточной горе Аогами-яма в Ямато, причем о явившемся сказано: «Это бог, что пребывает на горе Миморо-яма» (К., Св. I, гл. 23). В «Нихонги» об этом сказано так: бог Опо-ана-мути-но ками, придя в Идзумо, встретил божество, оказавшееся его душой. На вопрос: «А где ты собираешься жить?» – божество ответило: “Я намереваюсь поселиться в стране Ямато, на горе Миморо”. И вот они построили там дворец, и [Опо-ана-мути-но ками] туда отправился». Герой рассказа – «божество Опо-мива», его дети – «люди рода Камо-но кими, рода Опо-мива-но кими, в том числе Пимэ-татара-исудзу-пимэ-но микото» – вторая жена Дзимму (Н., Св. I). И еще два упоминания: «В древности Изанаки-но микото, нарекая страну, сказал: “Ямато – это страна легких заливов…”, – так рек» … «А Ниги-паяпи-но микото, облетая толщи пустот на Каменном Корабле Неба, увидев эту страну, спустился вниз и поэтому назвал тогда ее “страной Ямато, которую видно с Неба”, – так рек». (Н., Св. III). Наконец, слово «ямато» входило в имя-титул правителя Дзимму – Каму-ямато-иварэ-бико.

Раннеисторическая канва, насколько ее можно выделить из мифологии и квазиистории, не позволяет говорить о «японском племени» ямато как о японском праэтносе; не проще понять, были ли ямато пришельцами или аборигенами на островах. Упоминаемые в хрониках роды и их «первопредки» – в большинстве соратники Дзимму или покорившиеся ему противники – появились явно в результате завоевания. Конечно, и прежде здесь были какие-то общинно-родовые центры; это могут быть местности Киби, Сики, Оми и другие, но и ими, судя по ряду признаков, управляли «варвары».

Поэтому резонно предположить, что племя ямато сформировалось на Хонсю, в одноименной исторической области, после того, как она была отвоевана у туземцев и через слияние с ними. Как видно, «раннее государство» Ямато было типичным родоплеменным союзом; в пользу этого говорит и то, что первые 25 японских правителей имели титул сумэра-микото, что означает вождя племени. Только при Кэйтае (507-531 гг. оф. хрон.) вводится титул тэнно («император»). Но полной ясности в этом вопросе нет. Хотя есть утверждения (в частности, К. А. Попова, см. ниже) о том, что государство в Ямато было создано лишь в VI-VII или в VII-VIII вв., однако административная реформа и ряд других преобразований VII в. показывают, что это были меры, не учреждающие государственность, так сказать, «с нуля», а совершенствующие то, что уже существовало, может быть, со времен Мимаки-Судзина – с IV в. Но если это было уже государство, то весьма архаическое, с долгим сохранением пережиточных институтов, присущих родоплеменному союзу. Поэтому правильнее называть Ямато I тысячелетия царством, а правителей (сумэра, затем тэнно) – царями (но никак не императорами).

К. А. Попов писал о племенном устройстве ямато даже в VII в.: «государство» занимало тогда территорию небольшого племенного союза, базировалось главным образом в южной части о-ва Хонсю, находившейся непосредственно во власти царей. По К. А. Попову, «это видно из II статьи "Манифеста Тайка", где сказано: "Внутренними землями (Утицукуни) считать /местность/ на востоке от реки Ёко, что в Набари; на юге – от горы Сэ, что в Ки; на западе – от Кусифути, что в Акаси; на севере – от горы Афусака, что в Сасанами (Афуми); это и считать Утицукуни". Данный текст, поясняет он, «является первым документальным описанием территории царей Ямато, которая сейчас известна как Кинай (Гокинай). В VIII в. она включала пять провинций: Ямасиро, Ямато, Кавати, Идзуми и Цу (Сэтцу), во второй половине XIX в. вошедших в префектуры: Киото, Нара, Осака, Хёго. Первое административное деление, согласно "Манифесту Тайка", существовало лишь на тех же "внутренних землях". Остальная территория главного острова (совр. Хонсю) и южные острова (совр. Кюсю и Сикоку) в тот период формально считались внешними провинциями, границы которых не были точно определены».

Идзумо. Название Идзумо (древнее – Идумо) носит историческая область, которая, как я думаю, занимала обширную территорию на западе и в центральной части южного Хонсю, а позже резко сократилась до границ современной преф. Симанэ. Геополитически важно было то, что эта страна лежала между областью Киото-Осака-Нара, т. е. ядром Ямато, и о-вом Кюсю, а также в близости от Корейского п-ова. У Идзумо, как и у северного Кюсю, были куда более благоприятные, чем для Ямато, возможности контактов со странами Кореи и Китаем. Это  определяло и могущество местной знати, и стремление группировки Ямато подчинить Идзумо. Кроме того, можно предположить куда более раннее культурное и политическое влияние корейцев (естественно, китаизированных) в этом регионе, равно как и на северо-западе Кюсю.

По предположениям, в Идзумо-но куни жила крупная и сильная локальная общность, возможно, группа родов одного происхождения. Лидеры Идзумо были на протяжении веков главными соперниками завоевателей, которых привел на Хонсю Дзимму. К. А. Попов упоминает «тот период, когда племя Идзумо укреплялось и расширялось за счет захвата и присоединения территорий других племен, а также совершало набеги на ближайший Корейский полуостров», полагая, что это племя было одним из главных составляющих протояпонцев. В мифах этому соответствует кунибики – «подтягивание земель», которое совершил Оонамоти (он же – Оокунинуси) – потомок Сусаноо, причем в числе «подтянутых» оказываются кусок Кореи и часть Коси – северо-западной части Хонсю, населенной айноидами.

В тот период такими же захватами занимались ямато. Два «японских племени», ямато и идзумо, покровителями которых считаются соответственно богиня Аматэрасу и бог Сусаноо (брат и сестра), на рубеже III-IV вв. н. э. схватились в борьбе за юг главного острова. По данным Н. И. Конрада, идзумо первоначально были расселены значительно шире: жили не только в Тюгоку (собственно Идзумо-но куни), но и в Кинаи (Ямато, центр южного Хонсю) и даже на о-ве Сикоку. Японист-корифей полагал, что, поскольку идзумо жили и в исторической области Ямато, то и их, а не только цутикумо, саэков, кудзу и прочие «неяпонские племена», покорял первоправитель Дзимму. Но ни в «Кодзики», ни в «Нихонги» об этом нет решительно ничего, хотя Дзимму, следуя в Ямато вдоль берега Хонсю, по крайней мере однажды высаживался в пределах Идзумо и долго пребывал там в местности Такэри (а следующая его стоянка на пути к цели была в стране Киби, по идее, тоже населенной людьми Идзумо).

Борьба за Идзумо была длительной, хотя «Кодзики» и «Нихонги» описывают «уступку страны» (куниюдзури) Идзумо предкам Дзимму еще в «эпоху богов», вслед за кунибики («подтягиванием земель»). По «Кодзики», совершил уступку Оокунинуси, по «Нихонги» – Опо-ана-мути-но ками (другое его имя), а по «Идзумо-фудоки» – Яцуко-мидзу-омицуно, бог Идзумо, который, предположительно, был местным племенным вождем (К., Св. I, гл. 27-28; Н., Св. II). Исторические события были, видимо, далеки от этих мифов. Даже если страна Идзумо и была включена в военно-политический союз Ямато при Дзимму, то после его смерти, во время усобиц «восьми правителей», скорее всего, она отделилась и еще долго сохраняла фактически независимый статус.

По «Нихонги», у государя Мимаки-Судзина (по оф. хрон., правил в 97-30 гг. до н. э., по испр. хрон., в 324-331 гг. н. э.), в связи с бедствиями в стране, случился разговор с богом Опо-моно-нуси-но ками (Оокунинуси, совершивший «уступку страны» в «эпоху богов»), и он аттестовал себя как «бог, пребывающий на границе страны Ямато». Предполагается, что это – Опо-мива, т. е. божество горы Мива в совр. преф. Нара. Этот бог сказал: «Мое это сердце причиной, что страна не поддается правлению» – и продиктовал условия, касающиеся богослужений (Н., Св. V; Комм., прим. 8-10). Из дальнейшего можно понять, что при умиротворении Идзумо двором Ямато по указанию Мимаки были изъяты тамошние священные реликвии, в связи с чем произошла ссора двух братьев-правителей Идзумо, и один убил другого. Д. А. Суровень считает, что Судзин, воспользовавшись этим, покончил с автономией Идзумо, введя туда войско и убив второго правителя.

Однако Страна Идзумо никогда не входила во «внутренние земли» Ямато, даже в VII в., хотя и потеряла крупные территории. Ранее ее пределы могли доходить почти до Осакского залива или даже включать п-ов Кии. В провинции Харима, к западу от Осаки-Киото, найдена «усыпальница Идзумо» (Идзумонохакая); здесь и поныне есть местность Идзумо;  в «Кодзики» упомянут «предок куни-но миятуко земли Идумо, по имени Киби-сатуми» (К., Св. II, с. 65), из чего можно заключить, что местность Киби (западнее провинции Харима) до завоевания Дзимму входила в Идзумо; наконец, «храм-гора» Миморо (или Мива, читай выше), будучи святыней Ямато, но мифологически связанная со страной Идзумо, стала, видимо, сакральным рубежом двух регионов, символизируя компромисс и единение.

Приходится, однако, признать: хотя идзумо, как они описаны в японских памятниках, более, чем ямато, походят на единую культурную общность, тем не менее ее этничность никак не определена и ни из каких фактов ее вывести невозможно. Возможно, «особость» региона объяснялась более ранним и более сильным влиянием континента, тогда как область Ямато выглядела отсюда дальней периферией.

Можно допустить также, что эта страна была объединена в социально-политический союз, который сгладил этнические особенности местных общин; в этой связи отмечу, что в «Идзумо-фудоки», при подробных описаниях старины края, начинающихся с эпохи богов, нет никаких упоминаний о «варварах» – ни о кудзу, цутикумо или других эмиси, ни о кумасо, хаято или ама. Упоминается только Коси – земля на севере, которую населяли эбису/эмиси. Возможно, прежде они жили и южнее, но были вытеснены из Идзумо или очень рано ассимилированы.

Довольно показательно и то, что в «Харима-фудоки», т. е. описании земли, расположенной от Идзума на восток, также почти нет записей, относящихся к «варварам», зато обильны упоминания о поселенцах из Кореи и Китая, а также о людях и божествах Идзумо; все перечисленные свободно и в обилии действуют и живут в стране Харима. В этих двух произведениях только косвенные намеки позволяют предполагать, что, возможно, здесь сохраняются отголоски памяти об аборигенных «неяпонских» племенах. Исключение в «Харима-фудоки» составляет краткая запись о «прародителе атаи Саэкибэ».

Наконец, по некоторым намекам складывается впечатление, что Идзумо, Харима и Киби (область еще восточнее, располагавшаяся между Харима-но куни и Кинаи, – т. е. примыкавшая с запада к Утицукуни или царству Ямато) составляли некое социально-культурное целое, хлтя вряд ли лнл было политически единым. В частности, фигурируют некие «два человека Кибихико и Кибихимэ» – уже известная пара туземных правителей, чаще всего супругов или брата и сестры, реже – отца и дочери, – она «вышли почтительно встречать» царского чиновника оми Ванибэ, присланного «устанавливать границы провинций». Происходит действие при царе Кэйко, когда ни о каких провинциях и речи быть не могло, в местности Инами земли Харима. Далее царский чиновник поступает привычным по отношению к «варварам» образом: он забирает Кибихимэ в наложницы, а рожденную от нее дочь, Вакинирацумэ, когда она выросла, отдает в жены царю Кэйко. Любопытно, что при спальне Вакинирацумэ состоит служанкой Хисурахимэ из знатного рода оми Идзумо… Все эти колоритные детали еще раз показывают истинный состав «японских племен», их нравы и особенности отношений с «неяпонскими» «варварами».

Суммируя сказанное, должен отметить, что указать на какой-то праэтнос, который бы доминировал или как-то проявлял себя в Идзумо, невозможно. «Племя идзумо» – искусственная конструкция, не подтверждающаяся реальной историей и современными исследованиями. John Teehan в уже упомянутой работе, выделив на востоке Хонсю народ aduma-hito, даже не отмечает Идзумо как страну или «племя», а лишь дает расплывчатое описание «людей юго-западного прибрежного региона», добавляя, что «остальная часть Японии» (кроме Киная, Канто и всего севера Хонсю) до появления культуры поливного риса «была населена людьми, которые, возможно, пришли с юга морем». Он полагает, что «некоторые культурные характеристики японцев, можно думать, произошли от этих групп», называет татуировку лица и обычай удаления клыков у мужчин, у женщин – чернения зубов после выхода замуж, черты матернитета в браке и семейном праве, раздельное проживание супругов с «посещением» мужем жен… Но многие из этих характеристик применимы к ама и хаято, айнам и протояпонцам.

По мифам, Идзумо – Срединная Страна Тростниковой Равнины, т. е. земля вообще, в отличие от небесной обители богов. В Идзумо был отправлен Сусаноо-но микото, здесь он победил восьмиголового и восьмихвостого змея, добыв из его хвоста меч Кусанаги. Далее этой страной правил, по «Кодзики» и «Нихонги», сын Сусаноо – Оонамоти. Нисхождение внука великой богини Аматэрасу, Ниниги-но микото, символизирующее появление на земле племени потомков неба (тэнсон, тэнно), должно было происходить с небес именно в Идзумо, поскольку эта страна и была ему «уступлена» по настоянию Аматэрасу. Но Ниниги спустился на Кюсю, о чем в «Нихонги» сказано определенно: «Вот, царственный внук покинул Небесный Каменный Престол, раздвинул Восьмислойные Небесные Облака, священный путь, пролагая, проложил и спустился с Неба на пик Такатихо, в Со, что в Пимука» (Н., Св. II; тж. К., Св. I, гл. 30). Почему так сложилось в мифологии, можно лишь гадать. Возможно, если бы в борьбе с Ямато победила страна Идзумо, то маршрут Ниниги более отвечал бы воле Аматэрасу.

Но в борьбе двух кланов, покровителями которых были Аматэрасу и Сусаноо, победил Ямато. В мифологии это отражено и так, что Дзимму, вступая на престол, взял в жены внучку Оокунинуси, женщину рода Идзумо – Пимэ-татара-надзу-пимэ, которую считают дочерью то лт бога Опо-мива, то ли бога Котосиро-нуси-но ками. Здесь стоит вспомнить, что нам неизвестно содержание изначальных, древних мифов, бытовавших среди древнего населения островов; «Кодзики» и «Нихонги» содержат многократно отредактированные государственные версии мифологии.

Самое же парадоксальное то, что Дзимму, лидер племени ямато, причислен еще и к племени тэнсон.

Тэнсон. Возможно, из-за сомнений, связанных с «племенем ямато», и появился его заместитель – тэнсон, «племя потомков Неба». Это слово встречается уже в начале «Нихонги», но и на его этнический смысл нет ни малейших указаний. В комментариях встречаем: «Небесный – ама – свидетельствует о принадлежности персонажа к группе тэнсон – “потомков Неба”, т. е. той части иммигрантов, к которой принадлежал род, ставший императорским. Осипо-мими-но микото – отец спустившегося на землю с неба Ниниги-но микото, легендарного первопредка императорской семьи» (Н., Св. I; Комм., прим. 92). А Ниниги, внук Аматэрасу, – главный герой мифа о спуске на землю племени тэнсон (Н., Св. II, Комм., прим. 1). Кроме того, известно, что влиятельный род Опотомо, издавна близкий к клану императоров, «оставил легенды о нисхождении на землю племени тэнсон, небесного потомка» (Н., Св. II, Комм., прим. 61).

Как ни суди, а получается одно из двух: либо Ямато и тэнсон – одно и то же, либо в этих терминах нет этнического (племенного) смысла. Как и в случае с «ямато», никакие данные (которых крайне мало) не позволяют видеть в термине «тэнсон» название племени. Это был эпитет, священный титул предков императорского клана (рода в смысле генеалогической линии) – потомков богов и посланцев неба, к чему и сводится перевод слова (калька с китайского). Слово tenson, небесный потомок, впервые прилагается к Ниниги-но микото. Авторитетный японист К. А. Попов вообще игнорирует этот термин, утверждая: «”Кодзики”, “Нихонги” и фудоки сохранили названия только двух протояпонских племен: идзумо и ямато». 

И все же среди японистов, изучающих мифологию (как правило, это филологи) укоренилось обыкновение называть тэнсон племенем. Найти что-то новое на сей счет в литературе затруднительно: приводятся данные, кочующие из работ в работы, кажется, скоро столетие. В новейшей электронной «Истории Японии», составители которой не указываются, дана такая версия: «На рубеже нашей эры на территории Японских островов имелись следующие племена: на острове Сикоку и частично на юге острова Кюсю – племя кумасо, которое, возможно, имело второе наименование хаято; на северном Кюсю – тэнсон; на острове Хонсю, юго-западнее полуострова Ното – племя идзумо; в центре Хонсю – племя ямато, и эмиси (эдзо) – на северо-востоке Хонсю». Новое здесь – лишь странное географическое открытие, будто «племя тэнсон» обитало на севере Кюсю. Первый «тэнсон» Ниниги «приземлился» с небес на юго-востоке, а не на севере этого острова. Флот Дзимму, начав Восточный поход, двигался тоже с юго-востока Кюсю. При этом Дзимму как раз и причисляется к «племени тэнсон», поскольку его генеалогическая линия ведет прямо к Ниниги, коему Дзимму – правнук.

Н. И. Конрад размещал племя тэнсон на юге Кюсю, в провинциях Хюга (Пимука, Химука) и Осуми. Затем, писал он, эта группа двинулась на Хонсю и обосновалась там в провинции Ямато. Это переселение и изображено в мифе как поход вождя племени тэнсон – Каму-Ямато-Иварэ-бико (Дзимму) на восток. Но если Дзимму был вождем племени тэнсон, то почему он основал государство, названное именем другого племени, ямато, и кто из этого другого племени противостоял ему на Хонсю? Из «Кодзики» и «Нихонги» этого не понять. Показано лишь, как Дзимму сражался с «варварами», но где же племя ямато или иные «японские племена»? Положительно, их нет.

Вот, собственно, все сведения о тэнсон. Отмечу, что иногда вместо «племени тэнсон» употребляется термин «племя тэнно», на том, может быть, основании, что оба слова имеют один смысл – сверхъестественной персоны, ниспосланной править землей по воле неба (См., напр., К., Св. II, Комм., с. 110, 113).

Уместно следующее резюме. Если термин тэнсон свободно заменяется словом тэнно и значение последнего дается как  «императорский род», – значит, переводчики, комментаторы, другие исследователи некорректно оперируют этнографическими категориями, в частности,  такими, как род и племя. Между тем род и племя – не просто разные понятия, а понятия разноуровневые: род входит в племя, а племя состоит из родов. Эта путаница в исследованиях записей проистекает и из трудностей перевода, так как в японском языке соответствующая терминология сильно отличается от русской и нет четкого различения, тем более в древних источниках, понятий «род», «племя», «клан», «раса», «этнос», «народ», нация», «люди» и т. п. К примеру, под кланом может подразумеваться «фамилия» или «дом», т. е. семейная династическая линия в ряду поколений, а может – племя или родоплеменная группа. Но в любом случае неправомерно ставить в один ряд этноплеменные единицы кумасо и эмиси, с одной стороны, и тэнсон, ямато и идзумо, т. е. роды или династические линии, – с другой.

*   *   *

По Н. И. Конраду, союз родов или племя тэнсон переселилось на Хонсю и закрепилось там в районе, «впоследствии получившем название Ямато», что произошло, как он полагал, в I в. н. э. «Не нужно думать, – писал он, – что остров Хонсю, в частности, область Ямато, была в те времена пустынной. По «Кодзики» и «Нихонги», там жили части того же японского племени… Наиболее могущественным из известных старейшин был Нагасунэ-хико, владевший местностью Томи». И далее приводит эпизод: «некий “вождь из тэнсон”, т. е. сподвижник Дзимму, которого «Кодзики» называет богом Нигихаяги, поселился здесь и женился на сестре Нагасунэ-хико». Эпизод с Нагасунэ-хико (бико) я уже приводил, и из хроники ясно, что это был вождь «варваров» – цутикумо, описанных как «длинноногие» и резко отличающиеся от «японского племени» покорителей. Зато данный случай типичен для реальных отношений завоевателей с аборигенами и показателен для понимания специфики раннего этногенеза на архипелаге, точнее, – этносинтетических процессов здесь. Об этом далее и пойдет речь.

Думается, в первые века новой эры произошло проникновение с южных островов Японии на остров Хонсю какой-то группы или групп (части племени или части межплеменного союза, видимо, не моноэтнического). Этнически иммигранты отличались и от жителей севера Кюсю, и от насельников Хонсю. В это время на юго-западе Хонсю вплоть до центра – Кинаи – жила другая этническая или локально-культурная группа, известная в истории как идзумо. Факты столкновений с ними хронисты VII-VIII вв. опустили, возможно, из политических соображений. Но состоявшийся контакт демонстрирует женитьба «первоправителя» Ипарэбико после завершения Восточного похода на девушке из знатного рода Идзумо.

Наступление захватчиков с Кюсю на аборигенов юга Хонсю в общем не противоречит записям китайских источников начала – первой половины I тыс. н. э., зафиксировавших много мелких «государств» в «стране Во», часть которых подчинила царица-шаманка Пимико, упомянувших смуты и другие события. Эти записи вместе с археологическими данными были адаптированы исторической наукой со сложением концепции о «Ва-Кюсю», «Ва-Кинаи», их борьбе, появлении японского протогосударства (племенного союза) Яматай и, наконец, складывании раннеяпонского государства. Но чего, на мой взгляд, не хватает в этой схеме – это самих «японских племен».

Как мне представляется, таковых тогда не было (скажу определеннее: чем больше я исследую данный аспект, тем более в этом уверен); «племена» идзумо, ямато, тэнсон как «японские» не находят подтверждения в реальной истории, кто бы за этими мифическими названиями ни скрывался, – пришельцы из Южной Пасифики, с Азиатского континента (Восточного или Южного Китая, Кореи, Маньчжурии) или местные «культурные» праэтносы. По сумме данных, поддающихся выявлению, субстрат протояпонской нации составила смесь аборигенных групп, называемых «неяпонскими племенами». А «японских племен» в эпоху «изначальных» не существовало по той простой причине, что они еще не сложились. Поэтому Дзимму и его соратников нельзя называть ни японцами, ни древними японцами, ни протояпонцами; может быть, единственный допустимый термин для них, их современников и ближайших потомков – «праяпонцы».

Далее я выстраиваю эту гипотезу с историко-этнографических позиций, на основе существующих описаний, которые характеризуют отношения завоевателей с покоренными ими жителями; завоевателей, кои впоследствии (много позже), по естественному и извечному праву победителей, назвали себя «потомками богов» и «посланцами неба», а побежденных и порабощенных зачислили в «варвары», «дикари», «супротивники» и «разбойники», уже не помня о временах, когда сами (в лице своих предков) были точно такими же – ими или одними из них.

Введение «варваров» в «японские племена»

Инкорпорация племени ама. После захвата местности Ямато и учреждения в ней «поста» (постройки «дворца» и «столицы») Дзимму наградил сподвижников, жалуя им селения, земли, титулы и должности. В числе облагодетельствованных оказались вожди аборигенов Ото-укаси и Ото-сики, а также Удупико (Н., Св. III). О племенной принадлежности первых двух еще будет сказано. Но кто такой Удупико, ставший, по одной версии (К., Св. II, с. 50), «куни-но миятуко в Ки» (т. е. наследственным правителем страны Ки-но куни), а по другой (Н., Св. III) – «Ямато-но куни-но миятуко» – наместником страны Ямато? Вспомним начало Восточного похода: перед высадкой на сушу флоту Дзимму встретился «один человек из племени рыбаков ама» – «земное божество по имени Уду-пико». Он сопровождал Дзимму, оказал ему ценные услуги и был щедро вознагражден. Далее выходцы из племени ама сыграли важную роль в истории Ямато; из их среды вышли традиционные сказители катарибэ – хранители преданий, в том числе соавтор «Кодзики». Кроме того, ама-катарибэ были участниками синтоистских мистерий и ревностно охраняли древнюю религию  «изначальных».

«Поглощение» племен кумасо и хаято. Уже упоминалось о том, что, видимо, кумасо были покорены и ассимилированы достаточно рано, после середины I тыс. они уже не упоминаются как племя, народ, но известно, что из кумасо (или кумэ) состояли отборные военные отряды царства. Влившийся в формирующуюся народность Ямато род воинов-профессионалов Опо-кумэ (или «Великие кумэ») вскоре был слит с другим родом-корпорацией воинов, Опо-томо, и таким образом исчез с исторической сцены.

Между тем еще долго после этого в сходных ролях военно-караульной службы, охраны дворцов и т. д. фигурируют хаято. Это и дало основание для предположения, что поздних кумасо называли хаято, что, по-моему, неверно.  По «Кодзики», предком кими Хаято (правителей племени) из местности Ата в Тукуси (на Кюсю) был Ходэри – сын Ниниги и Сакуя-бимэ. Об этом племени уже шла речь; упоминалось, что кумэ составляли самую боеспособную часть дружины Дзимму, а хаято на протяжении нескольких столетий служили в дворцовой страже Ямато.

Подумаем, если это – два разных племени, то оба ценились за воинские качества. И если хаято – не кумасо, куда исчезли последние? Видимо, во второй половине I тыс. они слились с «японским племенем». Однако веренмся к истокам: кумасо и хаято заселяли Кюсю, так что община предков Дзимму, обосновавшись в Пимуке, попала в их «варварское» окружение. И едва ли она оставила бы след в истории, если бы не сумела  укорениться в иноплеменной среде. Вот почему я ставлю в кавычки слово «поглощение», потому что надо еще разобраться, кто кого поглотил.

«Поглощения» начались с того, что «первый тэнсон» Ниниги-но микото, сойдя на землю, сочетался браком с Конохана-сакуя-химэ (Сакуя-бимэ), «дочерью земного бога» О-Ямацуми (Оо-яма-цуми-но ками, Опо-яматуми-но ками) и жрицей местного племени. Этот, можно сказать, первый в мифологическом цикле о «тэнсон» межэтнический брак имел самые далеко идущие последствия. (Был, правда, и более ранний прецедент, ведь Сусаноо-но микото, изгнанный на землю, тоже женился на туземке. Но Сусаноо к «тэнсон» не относят, а нас сейчас интересует линия, ведущая к «первоправителю» Дзимму).

Тесть Ниниги – Оо-яма-цуми-но ками – был не просто земной бог, а Великий (Оо) бог гор (яма), что соответствует верованиям и тотемам племен, живших охотой. Один из сыновей Ниниги и Сакуя-бимэ, Ходэри-но микото, характеризуется как Отрок, владеющий морской удачей (Юноша, удачливый в море) – мореплаватель и рыболов; он «добывал рыб с широкими плавниками, рыб с узкими плавниками», и о нем сказано: «первопредок людей паяпито» (хаято) (К., Св. I, Гл. 32-33; Н., Св. II; Комм., прим. 28). Но если следовать мифологии, то такое возможно лишь в том случае, если и сам Ниниги, внук великой небесной богини Аматэрасу, принадлежал племени хаято. Образ Ходэри весьма соответствует тотемному предку племени, жившему на южных островах.

Далее отметим признаки, указывающие на изначально смешанный этнический состав предков Дзимму. Другой сын божественной четы, Хоори-но микото, назван Юношей, удачливым в горах (так сказать, унаследовал гены деда по матери, великого бога гор Оо-яма-цуми-но ками); он «добывал зверя с грубым волосом, зверя с мягким волосом». По поводу ссоры братьев после обмена рыболовными снастями отмечается, что данный мифологический сюжет отражает конфликт приморских жителей с горно-лесными (К., Св. I, гл. 33). Я бы сказал, что это может быть отражение реальных отношений австронезийских хаято с айноидными эбису/эмиси в зоне первоначального контакта – на юго-востоке Кюсю, в Пимуке.

Интересен в этом смысле и сюжет с браком Хоори-охотника и Тоётама-бимэ, дочери бога подводного царства Ватацуми-но ками. Местность Тоё-куни (с которой связано ее имя) – на северо-востоке Кюсю. Имя означает Дева обильных жемчужин, а ее младшую сестру зовут Тамаёри-бимэ – Дева нанизывания жемчужин (К., Св. I, гл. 33-35). Можно вспомнить китайские записи «Вэй Чжи» о стране Гоуну[го] на юг от Во, где татуируют лицо и разрисовывают тело, «любят, нырнув, ловить рыб и устриц» и добывают жемчуг. В других «государствах» страны Во, например, во «владении Молу», тоже «умеют ловить рыбу и раковины». Там «вода не глубока, и на мелких местах все погружаются и берут их (раковины, рыбу)». Жемчуг фигурирует среди дани Во китайскому двору: дочь-преемница Пимико Июй (Иё) «дала белого жемчуга 5.000, просверленных зеленых больших круглых жемчужин две штуки…».

Безусловно, эти мифы содержат данные о «неяпонских племенах» ама или хаято, либо и о том, и о другом. Возможно, они были родственными: у ама ныряют в воду женщины, чему отвечают эпитеты сестер («обильных жемчужин» и «нанизывания жемчужин»), но, как показал Жак Майоль, исследовавший традиции погружения в воду у разных народов, прежде этим занимались и мужчины; так было и в стране Гоуну[го]. Верования же и у ама, и у хаято содержали мотивы южных морей.

Вернемся к браку айноида Хоори и австронезийки (хаято или ама) Тоётама-бимэ. Когда пришло время рожать, супруга удалилась в сооруженный для этого домик. Такой обычай присущ айнам, в древности и средневековье бытовал и среди японцев; видимо, он появился еще у дзёмонцев. Морская богиня Тоётама-бимэ, чтя дзёмонские обычаи мужа, но и свои тоже, «приняв облик своей родной страны», объясняет, что «я сейчас в прежнем [своем] облике собираюсь родить» и превращается в крокодила (по другой версии, в акулу или в морское чудовище) (К., Св. I, гл. 35), что говорит о южной природе тотема ее племени.

Конфликт Ходэри-рыболова и Хоори-охотника привел к поражению хаято, и он дает клятву на верность эбису. Это соответствует тому, что покоренные хаято состояли у ямато стражниками, ибо Ходэри прямо так и сказал: «Я отныне денным и нощным стражем ворот у тебя, бога, стану – служить тебе буду» (К., Св. I, гл. 34). Конечно, уподобление героя японского мифа айноиду-эбису выглядит с моей стороны грубой натяжкой, но дело в том, что рассмотрение генеалогии Дзимму под углом его «японского» происхождения рождает вопрос: «а был ли мальчик»?

Этнические корни Дзимму и других «тэнсон». «Небесный воин», по детскому имени Пикопоподэми (Хикохоходэми), позднее – Ипарэбико, а посмертно – Дзимму, сын родоплеменного вождя в Пимуке, был в пятнадцать лет объявлен «наследным принцем», т. е. преемником отца в местной общине (Н., Св. III). На юге Кюсю он «взял он в жены младшую сестру владетеля Вобаси в Ата, [по имени] Апира-пимэ». Ясно, что два его сына от этого брака, ранние «звенья» в династии тэнно, которые далее примут активное участие в порождении элиты Ямато, – не были «японской» крови. И дело не только в тех, с кем вступали во множество брачных связей потомки Дзимму, а и в этнической принадлежности самого «наследного принца».

На Хонсю, завершив Восточный поход, Ипарэбико искал новую невесту, подходящую для триумфатора и «первоправителя». Его приближенный Опокумэ-но микото сказал: «Есть тут некая дева. Говорят [о ней], что она дочь божества». Это – Пимэ-татара-исукэёри-пимэ. Действие происходит в Ямато, но, напомню, она из рода Идзумо: по легенде, мать родила ее от Опомононуси, главного божества этой страны. Государь посылает Опокумэ к деве с поручением, которое можно назвать сватовством. Исукэёри-пимэ удивилась внешнему виду посланца: «заметила острый взгляд его глаз, окруженных татуировкой», и, найдя это странным, пропела ритуальную песню с вопросом: «Почему татуировка вокруг открытых глаз?» (К., Св. II, с. 42-43). По обычаю, сват – ритуальный заместитель жениха, он как бы принимает его образ. Поэтому татуировка выдавала близость к «варварскому» племени не Опокумэ-но микото, а его повелителя. Обычай же татуировать лицо бытовал у ама, хаято и кумасо, а впрочем, и у эмиси, что туманно, но красноречиво намекает на этнический состав «цивилизаторов». И хотя эпизод изображен так, словно он происходит среди японцев, но это был межэтнический брак «варваров». Сватом первоправителя Ямато был «Великий кумэ» (Опокумэ), первопредок кумасо (Н., Св. III), а жениха не смущало то, что перевоплощенный в него сват татуирован, как «варвар». Или было по-другому: посланец, ритуальный «заместитель» жениха, скопировал его внешность, даже если сам татуирован не был.

Родословная Дзимму содержит и другие сюрпризы. По данным Д. А. Суровеня, дед Дзимму захватил Пимуку, – при том, что история замалчивает его род, племя и место, откуда он пришел. Может статься, впрочем, что одна община захватила территорию соседней, не более того. В покоренной Пимуке дед Дзимму берет в жены Тоётама-химэ, дочь туземного вождя. Но ведь, по уже приведенному мифу, ранее на Тоётама-химэ женился бог Хоори-но микото, сын Ниниги и Сакуя-бимэ (см. выше). И такая странная деталь: отца девушки, по данной исторической версии, зовут Тоё-тама-хико, т. е. теперь он уже вовсе не бог подводного царства Ватацуми-но ками, каким был до поражения. Здесь мы опять видим систему «хико-химэ», и возникает подозрение: а приходился ли Тоё-тама-хико отцом девушке, которую победитель взял в жены? Не была ли это традиционная расплата своей женой и/или сестрой, словом, соправительницей, за поражение?

И что в итоге? Мало того, что дед Дзимму – охотник-айноид, его брат – хаято-рыболов, жена брата – дочь морского бога, может быть, вождя ама, а среди воителей и приближенных то кумасо, то хаято; так еще и мать его Тама-ёри-пимэ (чье имя означает Дева, Одержимая Духом Божества, то есть шаманка-жрица) тоже произошла от бога моря (Н., Св. III), а отец – метис сложного происхождения… Возможно, разбирая путаные генеалогические линии путем перекрестных сличений текстов «Кодзики» и «Нихонги» и научных комментариев к ним, я тоже что-то перепутал. Но ясно одно: все началось с Ниниги, который женился на дочери горных эбису, смешав божественную кровь тэнсон с кровью земных богов – «варваров». А потомок Небесного внука, «первоправитель» Дзимму имел в крови интернациональный коктейль «изначальных».

И не только он. Едва ли не все древнейшие и знаменитые герои-цивилизаторы оказываются в родстве с «варварами» захваченных земель, включая тех, кто и сам был «варваром» – кумасо, хаято, ама и т. д. Вот, например, спустившийся с небес на Каменном Корабле Куситама-нигипаяпи-но микото – тэнсон, потомок Аматэрасу и великого среди первейших бога Такамимусуби, зачинатель благороднейшего японского рода Мононобэ, и проч., и проч. Что же он делает, прибыв на землю? Женится на сестре вождя «земляных пауков» цутикумо (Н., Св. III; К.. Св. II, Комм., прим. 14).

Еще один тэнсон – женского пола. Среди божеств, отправленных Аматэрасу с Ниниги, была Амэ-но удзумэ-но микото. Эта «Небесная Богиня Отважная с небесной горы Кагуяма», когда восемьсот мириад богов не могли выманить Аматэрасу из пещеры, «пустой котел у двери Небесного Скалистого Грота опрокинув, ногами [по нему] с грохотом колотя, в священную одержимость пришла и, груди вывалив, шнурки юбки до тайного места распустила» (К., Св. I, гл. 12). Должно быть, оценив ее за искрометный подвиг, Аматэрасу и отправила деву-шаманку с Божественным внуком на землю. Правда, внук обманул бабку, направившись не туда, «где восьмислойные облака встают», а, сквозь эти восемь слоев пробившись, – в Пимуку, на Кюсю. На пути оказался страшный «земной бог» Саруда-хико-но ками. Доблестные мужи стушевались и направили разобраться с ним… женщину; и опять Амэ-но удзумэ «обнажила сосцы своих грудей, пояс юбки до пупка спустила, громко захохотала и [к тому божеству] направилась». Но оказалось, что Саруда не имел злых намерений, а желал помочь. И когда кончается миром, то, по «Кодзики», Ниниги «сказал богине Амэ-но-удзумэ-но микото: “Бога Саруда-хико-но оо-ками, что служил [мне] проводником, ты, которая его узнала-назвала, проводи-служи [ему]. А еще имя того бога на себя прими и служи [мне]”, – так сказал». А по «Нихонги», он велел: «”Возьми имя того бога, который тебе открылся, и пусть оно станет именем рода” … И пожаловал ей имя Сарумэ-но кими». Итак, небесную богиню отдали в жены земному богу, а кими (категория высшей аристократии) Сарумэ возглавили род рыболовов. Далее изложен миф о погружении в море Сарудо-хико, утащенного раковиной хирабу, что снова рождает ассоциации с занятиями ама. А Удзумэ-но ками изображена повелительницей рыб, и  «потому-то, когда ко Двору первые продукты моря из Сима подносят, [их] раздают [и] кими [из рода] Сарумэ» (К., Св. I, гл. 31; Н., Св. II; Комм., прим. 38, 39).

Последний пример из множества. Восьмой государь Когэн правил, по официальной генеалогии, спустя почти 400 лет после смерти Дзимму, однако «…взял в жены Ямаситакагэбимэ, младшую сестру Удупико» – того самого вождя племени ама и предка «куни-но миятуко в Ки», который был лоцманом на ладье Дзимму! В итоге девять детей Когэна от сестры Удупико стали предками шести японских родов (К., Св. II, с. 50). Череда веков, отведенная в «Кодзики» и «Нихонги» на восемь преемников Дзимму, заняла срок в несколько лет, когда, как и показал Д. А. Суровень, выстроенные в генеалогическую линию удельные князья на самом деле вели междоусобную борьбу за престол. Одновременно видим типичный пример «чистоты крови» в императорском роду.

Этнографические улики

Кроме прямых указаний в древних записях о «варварских племенах», которых жестоко истребляли и с которыми без раздумий роднились «цивилизаторы», есть и косвенные данные. Они указывают на то, что завоеватели были не «цивилизованным племенем», а «варварами» той же стадии, что и покоряемые ими аборигены; при этом выступает этнорасовая специфика иных «супротивников», и напрашивается предположение, что это были предки айнов. Однако те же признаки заметны и у самих завоевателей.

Интересно описание боя с цутикумо, в результате которого погиб старший брат Дзимму: «И когда сражались они с Томибико, тот ранил Итусэ-но микото в руку своей стрелой, боль несущей». Итусэ-но микото «добрался до залива Во в стране Ки и сказал: “Ранил меня в руку низкородный раб, и я умираю”, – такой он издал мужественный клич и скончался». Ранение в руку стрелой не могло привести к смерти, если только «стрела, боль несущая», не была отравленной. Но японцы не умели отравлять стрелы, зато с незапамятных времен это умели айны, и ясно, с кем столкнулся Дзимму, пытаясь через гору Икома «попасть во внутреннюю часть страны». Тем более что далее говорится: «А когда Камуяматоипарэбико-но микото, покинув те места, достиг селения Кумано, огромный медведь явился ему на мгновение и тут же исчез. Тут Камуяматоипарэбико-но микото внезапно словно изнемог и все воины его тоже в изнеможении ниц повалились» (К., Св. II, с. 36). Выразителен как сам образ огромного медведя – божества эбису, наведшего чары на войско Дзимму, так и название селения (кума – по-яп. «медведь»).

Ямато, которое на китайский манер именуется «Поднебесной», где действуют «небесные повелители», «наследные принцы» и «принцессы крови», «министры» и «великие министры», высятся дворцы и храмы, – едва ли не до времени составления первых хроник оставалось примитивным обществом вождей, ведших кровавую борьбу с сородичами и инородцами за власть. Все они жили простым бытом «изначальных», сельского раннеземледельческого мира, еще не вышедшего из мира охотников и собирателей, безбожно приукрашенного в хрониках с помощью заимствований из китайской классики. В «эпоху богов» мы видим, как великие небожители мотыжат землю, ткут ткани и роют канавки для орошения риса. В «историческую эпоху» мало что меняется.

Исчерпывающе ясен пример с узурпатором Тагиси-мими, сыном Дзимму от первого брака. Сделав своей супругой вдову почившего «первоправителя» (т. е. свою мачеху), он отстранил от власти наследника и стал де-факто «небесным повелителем». Повзрослев, наследник Каму-нунакапа-мими (будущий правитель Суйдзэй) убивает спящего Тагиси-мими-но микото. А почивал в это время «небесный повелитель» «в большой землянке в Катавока, где в одиночестве спал на большом ложе» (Н., Св. IV), как кумасо или цутикумо.

Время правителя Суйнина (IV в. испр. хрон.). «И тогда государь повелел государыне: ”Имя ребенку непременно дает мать. И ты дай ему какое-нибудь имя”». Имя ребенку дает мать по традиции брака цумадои. Значит, супруги жили раздельно, ребенок воспитывался в доме матери, а отец навещал жен, разбросанных по его владениям. Из того же свитка узнаем: государыня рожает в хижине, противники «небесного повелителя» обороняются из-за ограды из рисовой соломы, а его войско долго не может взять эту «крепость». Далее государь, решив за что-то вознаградить некоего Киё-пико, поступает как простой селянин, – идет к нему домой с кувшином рисового вина (Н., Св. VI).

И о величии храмов. Именитый жрец Инисики-но микото, состарившись, перепоручает свои обязанности младшей сестре Опо-нака-ту-пимэ. А та спрашивает, как она, слабая женщина, будет «подниматься в Небесную кладовую богов». Инисики обещает: «…Построю для кладовой богов лестницу». Комментарий: «…Лестница эта представляла собой толстую доску примерно в 1,5 м длиной, на которую были набиты четыре (или более) дощечки-ступеньки» (Н., Св. VI; комм., прим.34). Поясним, что речь идет о синтоистском святилище, а таковые были двух типов: одни происходили от амбара для зерна, а другие, видимо, более архаичные, – от охотничьего склада, и не случайно описанная «небесная кладовая» рождает так напоминает айнские «пу» – амбары на высоких опорах с приставной лестницей-бревном.

Отсчитаем несколько веков и заглянем в XXI свиток, описывающий правления Ёмэя и Сосюна, когда в Ямато уже проник буддизм. Если верить официальной хронологии, со времени Суйнина прошло 500 лет. Но по-прежнему все важные события «Поднебесной» происходят в крохотном треугольнике Кобэ-Осака-Нара, изредка в Исэ (юго-восточнее). Что нового? Во дворце орудуют, фактически захватив власть, Сога-но Эмиси, его сын Умако и их клан, берущий начало от китаизированных корейцев и имеющий мощную поддержку у эбису «внешней провинции» Этидзэн. С кланом Сога заодно некий Сапэки-но мурази (из «варваров» саэки) и другая «новая знать», выслужившаяся из черни, включая китайских и корейских иммигрантов, имевших статус рабов. Вражда переходит в резню. Один ее участник, Опомурази, «составил войско из своих юных родственников и рабов, построил укрепление из рисовой соломы и стал биться». Прошло 500 лет, но крепости все еще воздвигаются из рисовой соломы. А  каковы укрепления, таково, надо полагать, и войско, а каково войско, такова держава.

Жизнь в землянках, брак цумадои, роды в хижине, храм в виде амбара на сваях с лестницей, характерного для нивхов, айнов и ительменов, и прочие детали дают ощутимые намеки. Есть и иные показатели. «Варвар» Е-Укаси, решив погубить Дзимму, соорудил хитроумный капкан во «дворце», но завоеватели загоняют в ловушку его самого. И когда «убило его тем капканом… извлекли его [из капкана] и, рассекши [его тело] на части, вокруг разбросали» (К., Св. II, с. 37-38). Б. Пилсудский отмечал этот магический обычай у айнов – рассечь на части труп врага или «злого бога» (это в традиционном сознании одно и то же) и разбросать во все стороны, дабы рассеять чары, скормив тело «всем насекомым, и деревьям, и всем [другим существам]».

По «Кодзики» и «Нихонги», после смерти каждого правителя его преемник переносил «столицу», учреждая новую. Традиция, объясняемая мистическим страхом перед скверной, которую несет смерть, не исчезла у японцев даже после китаизации культуры и введения буддизма. Только в 710 г. была построена в китайском стиле первая «стационарная» столица Японии Нара, но в 794 г. столицу снова перенесли в специально выстроенный Хэйан-Кё – Киото. У айнов обычай покидать дом, если кто-то из его жильцов погиб, сохранился до XX в. и был засвидетельствовал Б. Пилсудским. Обычное в хрониках называние правителя Ямато не личным именем, а по дворцу (месту), откуда он правил, тоже имеет параллель в эпосе айнов, где вместо табуированного имени умершего вождя приводятся конструкции типа Отасут ун кур (муж из Отасута), Синутапка ун мат (жена из Синутапки) или Тарайка ун ниспа (вождь из Тарайки). Есть много других сходств в культуре «японских племен» эпохи Ямато и исторических айнов, ведущих к выводу о происхождении обеих групп из единого древнего истока, но из-за недостатка места я откладываю этот материал на будущее.

Можно представить по сводам и расовый облик «потомков Неба». В описании «эпохи богов» читаем: «А Сусаново-но микото к тому времени стало уже немало лет, и борода у него отросла в восемь кулаков длиной…» (Н., Св. I). Такая же характеристика дается много позже будущему государю Кэйко: ему «от рождения исполнилось уже тридцать лет, и борода у него отросла на восемь кулаков в длину, но он все еще плачет, как малый ребенок» (Н., Св. VI). Схожие легенды с бородой и плачем есть и в других источниках. Но чтобы появился сюжет с бородой такой длины, да еще проник в сакральный текст, надо, чтобы сказители и составители считали нормой обильный волосяной покров на лицах их предков, что было бы невозможным, если бы предки были корейского, тунгусо-маньчжурского, алтайского или другого типично монголоидного корня. Такой образ был возможен лишь у носителей айноидного расового типа.

Краткие предположительные выводы

Я пока не анализирую материалы о влиянии на расогенетические и этнокультурные процессы эпохи выходцев с Азиатского материка (китайский, корейский, тунгусо-маньчжурский и другие возможные компоненты). Не подлежит сомнению, что три названных суперстрата в решающей мере определили окончательный культурный и расово-антропологический комплекс японцев. Но, во-первых, речь здесь идет о ранней стадии этногенетического синтеза на Японском архипелаге; влияние названных групп было тогда относительно слабым и нарастало медленно. Во-вторых, это – отдельная обширная проблематика, которая требует последующего исследования. Мне же важно было для начала, не ставя задачу определить весь набор этногенетических влияний, выявить по древним записям примерный состав «изначальных» и сложность той стадии этногенеза, показать далеко не достаточную исследованность проблемы и обозначить те аспекты, которые, на мой взгляд, утвердились в науке необоснованно, – прежде всего это деление «изначальных» на «неяпонские» и «японские» племена.

Я отнюдь не утверждаю, что среди «изначальных», как аборигенов Хонсю, так и вторгшихся туда с юга Кюсю «цивилизаторов», не было монголоидных групп, происходивших с северо-востока и юго-востока Азии. Напротив, скорее всего, северо- и южномонголоидная примесь в тех или иных дозах присутствовала во многих популяциях с дзёмона: Японский архипелаг столь близок к азиатскому материку, что отрицать это, даже при всей неоднозначности антропологических исследований и выводов, невозможно чисто теоретически. И хотя те же данные в общем и целом свидетельствуют о преобладании на всех островах, включая Рюкю, дзёмонского – айноидного типа, но среди современников Дзимму в Пимуке и в других местах монголоидные группы более чем вероятны: к таковым предположительно относят, например, кумасо о-ва Кюсю и кудзу о-ва Хонсю. На Кюсю резонно предполагать примесь южных монголоидов, а на Хонсю – северных, и чем ближе к Хоккайдо, тем больше вероятность их древнего проникновения из Приамурья через Сахалин, с Камчатки через Курилы и из Приморья напрямую.

Вполне возможно, что Дзимму (т. е. те, кто скрывается за мифом о нем и его Восточном походе) на Хонсю воевал не только с «варварами»-аборигенами, но и со своими соплеменниками, обосновавшимися там ранее, о чем может говорить миф о Нигипаяпи-но микото. Но это не меняет сути. Она в том, что завоевателей было мало и, хотя упоминается женская дружина Дзимму, женщин им явно не хватало. Браки знати с аборигенами были важны и для того, чтобы закрепить победу и укорениться, к тому же брачный союз устраняет месть и вражду. Да и препятствий к таким бракам в традиции не могло быть: любая малая популяция выживает за счет внеплеменной экзогамии. Это показывает, к примеру, этническая история Приамурья, где каждый этнос состоит из родов, основанных инородцами; так, в составе нанайцев есть роды ульчского, орочского, эвенкийского, нивхского, удэгейского и айнского происхождения.

Дело вообще не в конкретной этнорасовой принадлежности групп, которые вели между собой борьбу на Японских островах, а в том, что протояпонский этнокультурный тип возник весьма поздно, с формированием всех внутренних условий для возникновения государства, а это произошло не раньше VII в. Но даже на рубеже II тыс. в государстве Нихон большинство населения еще не являло законченный антропологический тип, который бы соответствовал типично японскому.

Приведу параллель с айнами: современная наука, по крайней мере японская, пришла к выводу, что айны как таковые – это аборигенное население Хоккайдо начиная с XII в. или позже (конечной датой называют даже XVI в.). Предшествующие группы эбису/эмиси, по этой концепции, – не айны и даже не их прямые предки, а лишь предшествующий или промежуточный тип, еще плохо исследованный. Но даже современные, почти поголовно японизированные айны демонстрируют наиболее чистый тип дзёмонцев, тогда как этнорасовая история японцев намного сложнее, чем айнов. Будучи когда-то айноидными дзёмонцами, предшественники японцев испытали множество смешений с целым рядом этнорасовых групп. По изложенным соображениям весьма нелогично называть японцами не только население «страны Во» времен Пимико, но и население Ямато III-VII вв.

Коренное своеобразие, присущее этнорасовому сложению японцев, состоит в том, что называемые японцами или протояпонцами («японскими племенами») завоеватели Кюсю и Хонсю первоначально не были сколько-нибудь существенным множеством, чтобы стать основателями будущей нации в чисто популяционном смысле. Японский архипелаг был плотно населен, особенно на юге, и для названной роли иммигранты должны были быть достаточно многочисленными. Между тем нет никаких следов массового вторжения на острова ни в последние века до н. э., ни в начале н. э. Значит, герои Восточного похода, современники и сподвижники Дзимму, как и их предшественники, которых ранняя история обнаруживает на юго-востоке Кюсю, были просто обречены раствориться в аборигенах архипелага, а вовсе не ассимилировать их. Соответственно, они ни в решающей, ни даже в заметной мере не внесли свои генотип и культуру, а, напротив, впитали многообразие культур аборигенов-варваров и растворились в этом «коктейле».

Их вклад в складывание народа ямато (протояпонцев) и его культуры состоит в другом – в роли катализатора или «запала», вызвавшего сложный синтез. И только после того, как многовековые проникновения с материка через Корейский полуостров и иными путями привели к накоплению на Японском архипелаге «критической массы» монголоидов, приносивших новые технологии и новую культуру, – только тогда стала проявляться оборотная сторона последовательной синтезации: айноидное в массе население стало подвергаться необратимым монголоидным изменениям, т. е. ассимиляции, что происходило параллельно китаизации культуры, распространению буддизма и конфуцианства, трансформациям в религиозном сознании, пока не возник соответствующий этнорасовый и национально-культурный тип.

-----------------------------------

ПРИМЕЧАНИЯ

 «Нихонсёки» – второе название «Нихонги». Сноски на этот документ, включающий свитки I-XXX, даются внутри текста по изданию: Нихон сёки – анналы Японии. Тт. I-II. М., 1997. Пер., введение и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. – http://www.vostoklit.info/Texts/Dokumenty/Japan.htm.

Сноски на «Кодзики», как и на «Нихонги», даны в тексте; источник цитируется по двум изданиям: 1) Кодзики – записи о деяниях древности. Свиток I. Пер. и комм. Е. М. Пинус. – http://eastlib.narod.ru/i/jap_5.htm; (Предисловие О-но Ясумаро к «Кодзики» / Пер. Е. М. Пинус: http://www.sitc.ru/konkurs/bryzgin); 2) Кодзики. Записи о деяниях древности. Свитки II-III. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. –  СПб, 1994. – http://www.nspu.net).

Хронологическое определение событий, описанных в «Кодзики», «Нихонги» и других ранних записях Японии, представляет большую сложность. Считается, что только начиная примерно со второй половины VI в. можно обсуждать достоверность датировок, более ранние же заведомо мифологичны и определяются разными авторами гипотетически. В данной статье все даты официальной хронологии (оф. хрон.) сопровождаются оговорками и, где возможно, даются даты по исправленной хронологии (испр. хрон.), которую осуществил уральский исследователь Д. А. Суровень См. об этом: Суровень Д. А. Проблема периода "восьми правителей" и развитие государства Ямато в царствование Мимаки (государя Судзина). // Известия Уральского госуниверситета, № 13. Вып. 2. 1999. – http://proceedings.usu.ru; подробнее – в его статье: Основание государства Ямато и проблема Восточного похода Каму-ямато-иварэ-бико // Историко-юридические исследования российского и зарубежных государств. Екатеринбург, 1998. Д. А. Суровень, обосновывая свои вычисления, опирается на работы таких авторов, как Воробьев М. В., Young J., Wedemeyer A., Reischauer R. K., Хасимото Масукити.

В японском языке есть варианты чтения иероглифов: китайское кунное, японское онное и смешанное, т. к. при заимствовании письма из Китая часть знаков бралась по смыслу, а часть по звучанию. Но и кун, и он имеют разные варианты чтения: одну и ту же последовательность знаков можно прочитать по-разному, равно как одну и ту же фонетическую последовательность – записать несколькими вариантами. В результате расшифровка древнеяпонских текстов представляет собой титанический труд и не всегда дает достоверный результат.