Гамлетовский вопрос для Молдовы

Вернуть историю – значит, защитить будущее

-------------Продолжение-------------

XIV. «Бессарабия Российская»

История Пруто-Днестровского междуречья, впоследстии названного Бессарабией, чисто политически распадается на этапы, среди которых следует выделить по крайней мере три основных. Предысторией можно считать время, когда будущая Бессарабия входила в Землю Молдавскую, будучи органической частью Молдавского княжества. Ввиду того, что к началу XIX в. княжество находилось в вассальной зависимости от Турции, после очередной русско-турецкой войны, в 1812 г., край отошел к России. Это этап первый. Заметим, что то не был насильственный, вооруженный захват и акт, который бы резко противоречил интересам и желаниям большинства населения, скорее наоборот, следовательно, оккупацией названное событие называть нельзя. Началась история Бессарабской области (с 1873 г. – губерния), отмеченная довольно быстрым развитием, особенно в сравнении с предыдущими  столетиями.

В 1918 г. Бессарабия была насильственно, с вооруженным вторжением и репрессиями, была аннексирована Королевством Румыния, причем без какого-либо международно-правового “прикрытия”. Второй этап продлился 22 года, которые большинство объективных историков называют “черными”. После кратковременного освобождения в 1940 году и образования Молдавской ССР в составе Советского Союза, ввиду гитлеровского вторжения и начала Великой Отечественной войны, за первой, 22-летней румынской оккупацией последовала вторая, еще более жестокая, длившаяся по август 1944-го, когда советские войска в ходе Ясско-Кишиневской операции освободили МССР, а заодно и Румынию, превратив этого фашистского союзника в противника Германии.

С 1940-го, а в основном с 1944-го, начался третий этап бессарабской истории, который по праву может быть назван самым счастливым для молдаван за все столетия Земли Молдавской.

История всех этих “трех Бессарабий” разработана не весьма удовлетворительно, в том числе первой; и все три сегодня в очередной раз  стали полем политических и идеологических противостояний.

О российском ипериализме

Отрицание оккупации края Россией в 1812 году отнюдь не означает апологетику Российской империи и ее роли в Балкано-Дунайском регионе. Просто надо называть вещи своими именами, без национальных или политических пристрастий. Пока у нас не будет объективной истории, у нас не будет собственно исторической науки. Колонизаторская политика России – явление известное, изученное; не одно поколение исследователей, в том числе советских, воздали ему должное и весьма сурово расставило акценты. Но ныне полезен был бы и сравнительный аспект; например, сопоставление аналогичных процессов, с завоеванием территорий, основанием колоний и превращением в империи, в Англии и Франции, Испании и Португалии, Голландии и других странах, имеющих стойкое реноме цивилизованных и демократических стран. По контрасту с Россией (а также СССР и “новой Россией”), которую толпы историков и целые научные институты обвиняли и обвиняют во всех смертных грехах. Такое сравнительное исследование по очевидности показывает, что Россия, в сущности, не подпадает под классическое определение империи.

В отличие от империй Запада

Во-первых, за исключением “Русской Америки”, позже утраченной, Россия не имела заморских территорий, которые, собственно, называются колониями. Во-вторых, историческое расширение России за счет новых земель было намного менее насильственным и кровавым, нежели колониальные захваты, которые совершали в Африке, Азии, Новом Свете и Океании европейские державы, – с массовым истреблением целых племен и народов, с разрушением государств и культур, с учреждением жесточайших режимов угнетения. В-третьих, при несомненной ассимиляторской политике, присущей вообще всем завоеваниям, Россия, с одной стороны, больше сохраняла в покоренных странах традиционные формы управления, хозяйства и быта, а с другой, намного охотнее французов, англичан, голландцев, испанцев включала в свою элиту “инородцев” из числа татар, грузин, армян, поляков, финнов, среднеазиатов, бурятов и т. д.

На поверку имперская политика России в целом оказывается намного более цивилизованной и гуманной, нежели соответствующие действия западных держав, правивших в иных колониях даже в XIX-XX вв., к примеру, в Индии, не менее жестоко, нежели Турция в предыдущие века.

Что касается СССР, то называть ее  “советской историей” – верх абсурда и бесстыдства. Где вообще видели империю, в которой колонии жили бы лучше, зачастую значительно лучше, чем земли метрополии? А ведь в СССР так и было, если мы сравним благосостояние таких республик (“колоний”), как прибалтийские, или МССР, с российскими областями Нечерноземья или, скажем, Сибири.

После присоединения

Причины и обстоятельства присоединения Бессарабии к России хорошо известны; тут нет никаких  “секретных протоколов” и тайн. К  войне 1807-1812 г. с Турцией Россия обладала правом покровительства Дунайских княжеств, а в них, по крайней мере в Молдавии, на протяжении веков вынашивалось стремление объединиться с Россией, войти в это сильное государство, чтобы избавиться от постоянных покушений Польши, Венгрии и, наконец, Турции.

В ходе  войны с Турцией в 1806-1812 гг. русские войска вошли в междуречье Прута и Днестра, затем русская военная и гражданская власть была установлена в Молдавии и Валахии. Далее с территории княжеств было выселено мусульманское население.

Бухарестский договор 1812 года был актом абсолютно законным, заключенным в соответствии с международным правом и с одобрения европейских держав. Единственно, что можно было бы теоретически поставить в вину России, – что она не оправдала надежд и не смогла принять под свою руку дунайские княжества, к чему там стремились и население, и правители. Бухарестский договор 1812 года рассматривался российской дипломатией как часть политики в регионе и как оптимум того, что можно было сделать тогда.

Честь разгромить турецкие силы на Дунае, заключить договор и присоединить к России Бессарабию принадлежит М. И. Голенищеву-Кутузову, тогда –  генералу от инфантерии. Удалось подтвердить автономию Дунайских княжеств, которую Порта намеревалась ликвидировать, и настоять на российском их покровительстве. Стоит упомянуть и том, что в начале войны русские войска генерала Милорадовича изгнали турок из Бухареста, где те уже начали массовую резню.

Присоединенный край представлял  собой жалкое зрелище, особенно по сравнению с соседними землями Новороссии, быстро заселявшимися и развивавшимися после освобождения от татар и турок. Бессарабия же была наиболее опустошенной частью Молдавии.

В составе России, после прекращения набегов татар и разорительных походов турецких армий, началось сравнительно быстрое развитие края. К 1812 году юг Бессарабии, прежде находившийся под непосредственной властью турецких пашей и татарских ханов, был населен особенно редко. Теперь сюда, спасаясь от турецких грабежей и насилий, переселялись болгары и гагаузы, немцы-колонисты, украинцы, русские. Российское правительство поощряло их в этом, что впоследствии поставят ему в вину. Впрочем, если бы оно препятствовало, – наверняка тоже бы поставили в вину…

Фиксируется и быстрый приток населения из-за Прута. Численность населения Бессарабии с 240 тыс. человек в 1812 году возросла до 1935,5 тыс. в 1897-м. Этот рост был вызван а) быстрым естественным приростом местного населения; б) притоком молдаван из-за Прута; в) заселением Буджака колонистами.

Развитие края

Конечно, развитие царской Бессарабии не следует преувеличивать, особенно в  первую половину XIX века. Во-первых, не было стремительного развития и во всей России, остававшейся крепостнической,  во-вторых, это была глухая окраина страны, до которой долго не доходили руки российских реформаторов. Однако не забудем, что в 1812 году Кишинев вообще был не городом, а скопищем саманных хаток, край же просто нищенствовал. За несколько десятилетий здесь было создан административный центр, построено множество общественных зданий и сооружений, появились  телеграфная связь, железнодорожные пути и сеть сравнительно неплохих дорог, позже – и электричество. Внутренняя тсабильность и внешняя безопасность дала импульс подъему сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности. Земские органы и церковь способствовали появлению начального образования и постепенному преодолению полной неграмотности народа.

В то же время, как правильно отмечалось в советском курсе истории, «трудовое население страдало от социального гнета молдавских бояр и от реакционной политики царизма». Отметим, однако, что крепостническая Россия не стала вводить присущие ей аграрные порядки  в Бессарабии. Крестьяне (царане) здесь считались лично свободными, но, поскольку они жили на земле помещиков, выполняли разного рода чисто феодальные повинности, что вело к социальным конфликтам. Для их ослабления царское правительство в 1834 г. издало «Положение о царанах», которым обязывало заключение письменных соглашений между ними и помещиками. В 1846-м вышел «Нормальный контракт», устанавливавший обязательные условия таких соглашений.

Ужесточение режима: причины

Как уже сказано, история “трех Бессарабий” недостаточно разработана; в ней есть ряд малоисследованных моментов. Самый “мощный” аргумент антирусски и прорумынски настроенных историков и публицистов состоит в том, что российский режим уничтожал молдавскую (румынскую) национальную культуру и русифицировал бессарабцев. Возразить тут, в общем, нечего виду вздорности данного тезиса, но хотелось бы, в пику такому курсу на русификацию, услышать о примерах принципиально иной имперской политики; скажем, Франции, Англии или Австро-Венгрии.

Но в Бессарабии была, бесспорно, своя специфика. Ее, насколько я знаю, пока что коснулся лишь один молдавский историк – П. М. Шорников. Правда, невольно кое о чем сообщает и Василий Стати. Я имею в виду то, что с первых лет существования Бессарабской области она испытывала усиливающиеся импульсы из-за Прута. А там надувался поистине патологический пузырь румыноунионизма.

Между тем в апреле 1818 года вступил в силу «Устав образования Бессарабской области». Он сохранял за Бессарабией изначальную автономию. Исполнительно-распорядительные, судебные и часть законодательных функций принадлежали здесь Верховному совету. Надзор осуществлял подольский генерал-губернатор, но было и областное правительство во главе с гражданским губернатором. Все решения правительство принимало большинством голосов. Делопроизводство велось на русском и молдавском языках. В судопроизводстве, богослужении и обучении также применялся молдавский язык – наряду  с русским, разумеется.

Но постепенно все привилегии и элементы автономии стали отниматься. В 1828 г. вышло «Учреждение для управления Бессарабской области». Верховный совет преобразовали в областной, который назначался с совещательным голосом при генерал-губернаторе. Областное правительство было заменено правлением, подчинявшемся Сенату. Все другие областные учреждения подчинялись соответствующим министерствам. По судебной линии правление также входило в подчинение Сенату.

Новый закон фактически ликвидировал молдавскую автономию. В нем  подчеркивалось, что здесь действуют, за небольшим исключением, общеимперские законы. Привилегий осталось мало: на край не распространялось крепостное право, местное население было освобождено от рекрутской повинности. Вскоре школы и преподавание на молдавском языке были упразднены. Было отменено и богослужение на молдавском языке.

Медвежья услуга из-за Прута

Представляется, что одним лишь стремлением к унификации или к пресловутой русификации такие ужесточения не объяснить. “Ларчик” открывается неким “золотым ключиком”, на котором тайнописью  было начертано сакраментальное слово: “Unirea”.

Все национально-культурные импульсы из-за Прута с первых лет российской Бессарабии, распространяемые с благими целями помочь “братьям меньшим”, страдающим от российского ига, были по большей части румыноунионистскими. Заметьте: задолго до “объединения” Дунайских княжеств и образования собственно Румынии. При этом никакого “железного занавеса” по Пруту российские власти не устраивали, весь XIX век было свободным передвижение в Бессарабию и из Бессарабии. Десятилетиями туда-сюда сновало огромное число “культуртрегеров” из  Бухареста и Ясс. Они оказали бессарабцам на редкость грубую медвежью услугу.

Уже в 1913 году первый бессарабский управитель, молдаванин Скарлат Стурза,  был заменен российским генералом И. Гартингом. Пичин мы не знаем. Но знаем, что в оппозицию Гартингу стал глава местной епархии, весьма авторитетный православный лидер Гавриил Бэнулеску-Бодони, отстаивавший молдавские национальные права. Александр в 1816 году обещал дать Бессарабии «администрацию в согласии с ее нравами, обычаями и законами». Начался обратный ход, но в целом благое намерение не осуществилось. Причину надо искать там же – в сфере образования и культуры.

В 1812 году митрополит Бэнулеску-Бодони попросил открыть семинарию с изучением в ней русского и молдавского языков, через год – создать типографию для выпуска изданий на молдавском языке. Что и было сделано. Появляются первые тиражи духовной и светской литературы; к 1821 году вышло 15 наименований, тиражами в  1.200-1.500 экз. А в это время за Прутом, во исполнение планов, разработанных в Трансильвании не без  участия австрийской и других западных спецслужб, начинает издаваться другая литература. И вот уже в 1829-м в Кишиневе печатается  «Граматика русяскэ-румыняскэ». Позже там выходят  «Курсул примитив де лимбэ ромынэ»,  «Абечеда румынэ» и т. д., и т. п. Надо полагать, такие “инновации” в области национальной культуры не прошли мимо внимания российских спецслужб того времени, равно как и “просветительские” вояжи отдельных лиц и целых делегаций из-за Прута и их влияние.

Красноречив рапорт предводителя молдавского дворянства в Бессарабии В. Стурзы, просившего губернатора «приобрести из Молдовы и Мунтении необходимое количество учебных книг». Только такого ходатайства российским администраторам и не хватало.

Конечно, курс, приведший к ликвидации административной и национально-культурной автономии края, выглядит сугубо реакционным. Но у него были основания. Стоит вспомнить, как повела себя большая часть бессарабской интеллигенции к 1917-1918 гг. Да что там: стоит оглянуться на то, что говорит и делает нынешняя бессарабская “элита”, как вопрос становится вполне ясным, а ответ – очевидным.

Виктор ЖНЕЦОВ,

кандидат исторических наук.

 

 (Продолжение)