ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

ТРАДИЦИОННОЕ ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЕ:
СОВРЕМЕННОСТЬ И БУДУЩЕЕ

 

Эта глава, завершающая книгу, далась мне намного труднее первых трех. Я писал ее, убежденный, что ситуация, критическая на момент моих полевых работ, к сегодняшнему дню резко изменилась в худшую сторону. В 1980-е гг. представлялось, что хуже уже не может быть, но были основания для оптимизма: и власть, и общество, в том числе ученые, взялись за обсуждение проблемы, чтобы, по идее, взяться за ее решение. Во всяком случае, были такие ожидания. Но оказалось, что еще хуже – бывает. И если социалистический режим вместо обещанного триумфального развития этнокультур, экономики и социального быта коренных северян трагическим образом подорвал основы их бытия, то нынешний, капиталистический режим, со всей очевидностью все это окончательно губит.

1. Трагические изменения: причины и следствия

Краткую ретроспекцию изменений в традиционном природопользовании за советский период я проведу двумя путями: с помощью свидетельств и мнений моих информаторов, выражающих «взгляд изнутри», – и через собственные наблюдения, соотнесенные с данными других исследователей, – назову это «взглядом снаружи».

ПРОРОЧЕСТВО АРСЕНЬЕВА. Полезно представить предысторию того, как развивалась ситуация в регионах проживания народов Севера и как их начинали цивилизовать. Показательны свидетельства В. К. Арсеньева, выдающегося путешественника и ученого, который в 1917 г. стал комиссаром по делам туземцев Дальневосточного края.

В. К. Арсеньев был активным участником освоения дальневосточных природных богатств.  Исследуя «дебри Уссурийского края», он мечтал о счастливой жизни ее обитателей этой земли. Его экспедиционные труды служили целям технических и культурных преобразований восточных окраин. В этом он, как и большинство российской интеллигенции, еще в дореволюционное время видел путь спасения аборигенного населения. Грядущие перемены В. К. Арсеньев связывал сначала с приобщением его к цивилизации, а позже с социалистическим строительством. «Придет время, – представлял он, – и там, где шумела тайга, где были скалистые сопки, вырастут новые города и села. Проложат железную дорогу… Советская власть не только пробудит край, она даст новую жизнь всем народностям, живущим в нем. Русские люди помогут орочам, удэгейцам, нанайцам подняться из тьмы к свету. Они поведут их за собой по новому, счастливому пути» 1.

Но, как глубокий знаток природных условий края, культуры и быта аборигенов, В. К. Арсеньев с растущей тревогой относился к некоторым планам «преобразователей» и был одним из скептически настроенных к ним мыслителей. Такая двойственность взглядов и высказываний подвергалась осуждению и в те годы, и совсем еще недавно. В монографии о его жизни и научной деятельности сказано: «В своих трудах Арсеньев нередко впадал в противоречие с собственными выводами по отдельным принципиальным и частным вопросам, как, например, о возможности и значении хозяйственного освоения Дальнего Востока, о влиянии русской культуры на культуру дальневосточных народностей и о значении цивилизации в их жизни…» 2. Теперь эти противоречия мы вынуждены по достоинству оценить: Арсеньеву было присуще то наполненное острой тревогой предвидение, которого недоставало и недостает многим этнографам в целой череде поколений.

В 1930 г. в предисловии к первому изданию замечательного описания «По Уссурийскому краю» В. К. Арсеньев признал: «В моей книге читатель найдет картины из природы страны и ее населения. Многое из этого уже в прошлом и приобрело интерес исторический. За последние двадцать лет Уссурийский край сильно переменился. Первобытные девственные леса в большей части страны выгорели, и на смену им появились леса, состоящие из лиственницы, березы и осины. Там, где раньше ревел тигр, – ныне свистит паровоз, где были редкие жилища одиноких звероловов, – появились большие русские селения; туземцы отошли на север, и количество зверя в тайге резко уменьшилось. Край стал утрачивать свою оригинальность и претерпевать то превращение, которое неизбежно несет за собой цивилизация» 3.

В этих строках, при их бесстрастном тоне, сквозит пессимизм, поразительный в сравнении с вышеприведенным высказыванием Арсеньева о будущем края. Казалось бы, свершилось то, о чем он мечтал, во имя чего трудился. И железная дорога проложена, и города выросли, и свет – электрический – появился. Произошли коренные перемены. Но книжное предисловие таит горечь невосполнимых утрат. Владимир Клавдиевич не счел возможным, как тогда водилось, воздать хвалу преобразованиям. Он давно понял, что «счастливого пути» не вышло. Тайга на огромных пространствах спалена, а туземцы не «поднялись из тьмы к свету» и «отошли на север» подальше от преобразований и «больших русских селений». Но перемены рано или поздно их настигнут, и очень многих из них ждет участь тигров и прочего зверя, которого всего за двадцать лет «резко поубавилось»…

Оправдывались худшие опасения. Еще в 1913 г. В. К. Арсеньев писал: «Что сталось с той великолепной девственной тайгой, которая, как шатром, покрывала все Приамурье? Теперь в прибрежном районе и далеко к западу от Сихотэ-Алиня все горные хребты и все долины совершенно оголены от леса; для новых пожаров в буквальном смысле здесь нет более материала, для огня – нет более пищи. А между тем семь лет тому назад я именно здесь видел дремучие леса и поражался размерами могучих кедров, тополей, вязов и ильмов… Уничтожение лесов сразу сказалось на реках. Кому неизвестно, какая тесная зависимость находится между лесом и реками?! С исчезновением лесов стали усыхать и горные речки… Из местности, опустошенной огнем, убегают все звери, улетают птицы!» 4.

Есть две дневниковые записи В. К. Арсеньева, разделенные десятилетием. В 1917 г. он писал: «С вечера съехались все тунгусцы. Приехали самые верхние оленеводы. Была сходка, выбрали нового старосту и комитет из двух человек. Много было разговоров. Тунгусцы говорили без споров, не ругаясь, не пререкаясь, а со спокойными лицами обсуждали положение вещей и свои нужды… Мы расстались друзьями».

А в 1927 г. он пишет: «Среди туземцев, как всегда, оказались люди знакомые… Первый раз для меня стало ясно одиночество в том смысле, что все мои сверстники-туземцы, с которыми я раньше совершал путешествия, уже сошли со сцены жизни. Все они уже по ту сторону смерти. Молодежь испорчена, развращена… Это не те уже люди. Между мною и ими есть какая-то преграда, взаимное непонимание. В этнографическом отношении они ничего дать мне не могут… Тщетно я старался уловить хоть одну черту в лице их, хоть жест, хоть что-нибудь в этике, что напомнило бы мне прошлое. Тщетно!».

Ученый секретарь Приморского филиала Географического общества СССР А. Хисамутдинов, сопроводивший эту газетную публикацию предисловием, констатировал: «Увы, многое из того, что предвидел ученый, и прежде всего разрастание, подобно раковой опухоли, потребительского отношения к природе, к сожалению, сбылось» 5.

ХУЖЕ, ЧЕМ ПО АРСЕНЬЕВУ. Упованиям В. К. Арсеньева не суждено было сбыться. Мало-помалу осознавали это и сами туземцы. Вот документированное высказывание делегата от нанайцев на I туземном съезде Дальневосточной области в 1925 г.:

«Делегат Гаврил Актанка, гольд, с места: – А кто огонь пускает? Гольд, тунгус, орочон, якут на месте живут, ни один из них огонь не пускает, никто не будет себя палить, своего зверя палить. Никто не будет огонь пускать. Только китайцы и корейцы да русские огонь пускают» 6. Коренное население Дальнего Востока уже тогда ощутило на себе, на изменениях в своей жизни последствия массового заселения и освоения их земли пришлыми людьми. Для новопоселенцев эти края не были родиной, а для очень многих не стали и местом постоянного жительства. Сегодняшнее состояние здешних обширных пространств, как экологическое, так и социально-культурное, показывает, что по мере «преобразований» ситуация лишь усугублялась. Ежегодные таежно-тундровые пожары ныне принимают колоссальные масштабы и наносят растущий ущерб природным системам и национальной экономике. Конечно, среди советских первопроходцев и переселенцев в районы Севера, Сибири и Дальнего Востока было много достойных тружеников и администраторов. Но пришельцев год от года становилось больше и, в соответствии с законом больших чисел, неуклонно умножалась доля бед и несчастий. Разорение природы угрожающе усиливается во всех регионах, где живут народы Севера.

К чему привели «выведение к свету» и преобразования на Северном Сахалине, иллюстрирует современное признание бригадира оленеводческого предприятия «Вал» В. А. Иннокентьева: «Шаманы раньше говорили, что придет время, и мы, уильта, не узнаем свою землю. Сюда придут чужие люди. Земля будет изрыта, разворочена, звери и люди не смогут здесь жить, оленей постреляют и они уйдут. Мы раньше не верили, а теперь сами видим, во что нефтяники превратили нашу землю. Нам самим жить негде» 7. В 1984 г. сходные мысли высказал мне старый орок с о-ва Сачи в Поронайске Хома Окава, тоже приводя слова шаманов времен его молодости. Надо признать, что шаманы, которых изображали в самых черных тонах, против которых настраивали их традиционную «паству», оказались прозорливее ученых и администраторов, преобразователей и «прометеев» ХХ века.

«ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ»

Немаловажно знать, что думают по поводу бесстрастно исследуемых нами проблем и процессов сами аборигены, которые в этих проблемах и процессах все труднее жить.

ЛЕС РУБЯТ – ЩЕПКИ ЛЕТЯТ? С 1959-х гг., как рассказывал мне старый оленевод и охотник Н. М. Соловьев (негидалец, 1915 г. рождения, пос. Вал Ногликского района), когда в округе стали строить железную дорогу, все и началось: палы, множество чужих, часто опасных людей, ссоры, преступления, браконьерство, пьянство 8. По словам М. Ямакавы (нивх, бывший оленевод, 1950 г. рождения, пос. Сачи в черте г. Поронайска), много зла причинили краю лесорубы: пилили лес вдоль нерестовых речек, сплавляли его по ним, засоряли русла. Обезлесенные речки мелели, их долины и берега заболачивались, многие перестали быть нерестовыми, и по ним уже и в лодке не проехать. К чему приводит неумеренный лесоповал, рассказывал Х. Окава: «Медведей было много по Поронаю. И сейчас их опять много, на берег моря выходят, по острову шляются (о. Южный в черте Поронайска, на котором расположен пос. Сачи. – В. Д. К.)… Откуда они идут? Раньше медведь к берегу моря не подходил, тут ведь всегда много народу жило, айны, ороки, нивхи, японцы, русские. Видать, на севере лес валят – их и гонят сюда».

Н. М. Соловьев поведал о том, как изменилось поведение медведей из-за ухудшения экологической обстановки: «Сейчас медведи и летом на оленей охотятся. Раньше такого не было. Ороки знали: летом медведь рыбой питается, ягодами, кореньями. Теперь он идет к реке – а на ней люди. Медведь ученый стал – выслеживает, караулит на узких тропках… Даже боязно вечером по тропе ехать. Именно в темноте, на узких местах, где стланик, он и нападает. Совсем отношения испортились. Раньше ороки медведя уважали, а медведь их уважал. Теперь медведи как взбесились». Таким образом, произошли тревожные и опасные изменения в рамках этноэкосистемы, во взаимосвязях животного мира и людей. Пенсионер, рыболов и охотник В. И. Мрукман (нивх, 1923 г. рождения, сел. Венское) поведал: «Раньше медведь даже запаха человека боялся, уходил. Теперь между собаками бродит, на лай внимания не обращает. Всё шарит. Есть ему в тайге совсем нечего, да и тайги-то нет. Всю повырубили, огнем пожгли» 9.

Коренные жители резко осуждают хозяйственные действия, губительные для лесной и водной экосистем. О том, как уничтожается лес, рабочий совхоза «Комсомольский» и охотник-сезонник К. Вокзыбин (нивх, 1939 г. рождения, пос. Чир-Унвд), отозвался: «Елочка сантиметров 20 в поперечнике – а ее уже опять рубят, так это что ж такое? Еще новый лес не вырос, а леспромхоз снова назад идет, пилит. А чтобы елочка такой стала, ей надо лет 15-20 расти…». Экологически здравыми были рассуждения М. Ямакавы и В. Анафа, разнорабочих из Поронайска, бывших оленеводов (оба нивхи): «Пойменный лес рубить никак нельзя на Сахалине. На его месте сейчас же образуется болото, а на болоте новый лес не вырастет. Леспромхоз и лесхозы рассуждают: мол, вырубим и посадим. Но так не получается. Вот и выходит, что леса все меньше и меньше, все больше земли покрывается болотом, где ничего не растет, все гниет, ветры туда-сюда дуют, климат хуже становится, исчезает дичь, губятся ягодники. А ведь были богатейшие места…» 10.

Информаторы с возмущением говорили о размещенных в поймах нерестовых рек предприятиях, объектах нефтеразведки и нефтедобычи, животноводческих комплексах, отравляющих водоемы. В результате кеты и горбуши становится все меньше, что требует наращивать производство мяса взамен исконной пищи коренных жителей и, значит, строить новые животноводческие объекты. «…В Адо-Тымово поставили коровник, телятник – комплекс называется. А отходы куда? В Пиленгу. Да ведь это нерестовая речка, – говорил К. Вокзыбин. – А в коровнике иногда навоза по колено. Тогда берешь шланг – и пошел смывать. Течет. Куда? В речку. Отрава рыбе течет. Конечно, и мальки гибнут». Эту информацию дополнила Л. Р. Атлонова, заведующая детским садом в Чир-Унвде, нивхинка: «…Хотят у нас строить свиноферму. Это же опять без ума. Стоки-то куда? В реку. Значит, рыбу погубят. А ведь рыба здесь не только для Чир-Унвда. Она же на нерест должна вверх идти. Разве пойдет она в отравленную реку?» 11.

БРАКОНЬЕРСТВО КАК ДВИЖУЩАЯ СИЛА. Повальным бедствием стало браконьерство. А. Пулюс, рыбак и охотник (нивх, 1940 г. рождения, сел. Пильтун), рассказывал: «Раньше лисиц было очень много. Были красные, чернобурки, сиводушки. Теперь их очень мало. Поразвелось «буранов», а разве от «бурана» лиса убежит? Догоняют, иногда убивают, наезжая на зверя. А у промысловика план. Старые охотничьи нормы соблюдать уже нельзя: не выполнишь договор. Так что увидел лисицу – бей. Сезон не сезон, гон не гон – бей. Вот что такое план. Бьют весной во время гона, и на это начальство смотрит сквозь пальцы. А ведь у нивхов во время гона на лисиц и других зверей были строгие запреты – добывать нельзя». Таким образом, коренной промысловик уже не мог конкурировать с пришлыми браконьерами, если сам не пойдет на те же нарушения 12.

Браконьерство на Сахалине вездесуще, многолико, его покрывает начальство. По рассказам жителей, и не только коренных, рыбаки и охотники, злостно нарушающие традиционные и официальные промысловые нормы, делятся добычей с могучими покровителями, и это общеизвестно. Владельцы «буранов» по весне устраивают гонки за стельными оленихами, добиваясь выкидышей, чтобы получить «пыжик» – мех новорожденного олененка. Пастухи не могут бороться с этими преступлениями – у них нет даже нарезного оружия, не говоря о «буранах» и рации. «Никакой жалости нет, – жаловался Н. М. Соловьев, который в свое время был начальником всего стада в оленеводческом хозяйстве пос. Вал. – Так и погубили оленеводство – кабы жалели, стада бы умножались. Хозяев нет. Свои – свое уничтожают. Ведь оленеводство-то наше – советское…». Как говорил оленевод Н. М. Макаров (орок, 1930 г. рождения, пос. Вал), нефтяники даже не скрывают, что за вахту убивают по 2-3 оленя. «Несколько раз, – вспоминал Н. М. Соловьев, – пастухи задерживали браконьеров с поличным, доставляли в Ноглики, в райисполком. Но их отпускают, в лучшем случае штрафуют. А ведь за голову оленя полагается тюрьма» 13.

ОЛЕНИ И ОЛЕНЕВОДЫ. Судьба сахалинского оленеводства, судьбы двух оленеводческих народов, изложенные их устами, разительно отличаются от представлений, которые бытуют в общественном сознании и описаны в научной и в художественной литературе. Приведу фрагмент записанной на магнитофон беседы с жителями пос. Вал – информаторами из семьи Соловьевых (В. М. Соловьева, сестра Н. М. Соловьева, 1918 г. рождения, пенсионерка, и его сын Ф. М. Соловьев, оленевод, 1959 г. рождения):

«(Варвара Михайловна): – Всей семьей кочевали.

(Вопрос): – А сейчас лучше?

(Варвара Михайловна): – Какой лучше? Мы-то сидим, делать нечего, оленей не видим, а мужики в тундре, вдали от семьи. Совсем глупо сделали… Старое забывается быстро, а потом не воротишь. Еще Федя, в школу когда пошел, русский язык не понимал. А теперь дети растут, по-орочонски не знают. Совсем забыли свой язык. Как раньше было? Весной телят привязывали – важенки рядом. После летнего учета их опять привязывают, опять важенки рядом, а вокруг – хоры. Тоже далеко не уходят. Важенок доили. Теперь попробуй подои – лягнет.

(Ф. М. Соловьев): – Какие олени смирные были. Помню, в кораль загонят, мы, мальчишки, между ними бегаем, расталкиваем, помогаем сортировать. Теперь попробуй подросток сунуться в кораль – сомнут, убьют» 14.

В 1983, 1984 и 1986 гг. я собирал воспоминания информаторов об изменениях, которые претерпело сахалинское оленеводство, на примерах валовского отделения совхоза «Оленевод». Основную часть информации получил от Н. М. Соловьева, который из-за болезни находился дома и охотно делился воспоминаниями. Многое добавляли односельчане, навещавшие ветерана-оленевода и принимавшие участие в беседах, и его сыновья, оленеводы Василий и Федор. Откровенных публикаций на эту тему, в том числе по орокам, тогда не было, но теперь они есть, и я убедился в том, что сведения моих информаторов порой до деталей совпадают с архивными данными и информацией других авторов 15.

Одним из самых ранних воспоминаний поделилась в присутствии Н. М. Соловьева пенсионерка М. П. Бубякина (якутка, 1919 г. рождения, пос. Вал): в 1930-е гг. эвенки, имевшие много оленей, часто дарили их, в ответ на те или иные услуги, нивхам. «Тогда уже не ссорились, жили хорошо, новую жизнь понимали как мирную, все друг другу, все народы помогать должны. А у нивхов случались голодовки. Вот мы и помогали. Так некоторые нивхи стали заниматься оленеводством. В нивхском колхозе «Пятилетка», около Рыбновска, в пос. Тенги (западное побережье. – В. Д. К.) держали оленей. Во время войны они их потеряли. В войну много браконьерства было – русских много стало, а есть-то нечего…».

Были, рассказал Н. М. Соловьев, когда-то северные ороки валовские, дагинские и набильские. Соответственно сначала организовали три местных орокских коллективных хозяйства. «Оленей тогда было мало. В основном уже после войны вырастили стадо… Доходы большие получали: мясо, шкура, еще и транспорт. Весь район обслуживали оленьими упряжками. Колхоз вышел в миллионеры. В нем несколько народов было: ороки, эвенки, нивхи, русские. В пастухах нередко бывали и нивхи, и даже русские». После войны в колхозе «Вал» держали четыре стада: на речках Набиль, Аскасай, Вал и у залива Пильтун. «Всего 12 тысяч голов, а с рыбновскими на западном берегу насчитывалось 16 тысяч. И еще виахтинские – те отдельно». Наконец, кроме северного оленеводства, было еще и поронайское стадо, которое тоже  успешно росло в 1950-1960-е гг.

Ежегодно в «Вале» забивали, по утверждениям Н. М. Соловьева, до 1 тыс. голов оленей, по 200 т мяса сдавали государству. А поголовье росло. Стало быть, какие бы ни совершались в прошлом ошибки, просчеты, насильственные действия, путь развития оленеводства был найден верный. В послевоенные годы пастухи старались следить за кормовой базой и биологическим состоянием стада – еще действовали экологический опыт, традиционные навыки и правила. «Если в этом году на этом пастбище олени ягель ели, то на следующий год здесь ни за что не будут пасти». О колхозной жизни все мои информаторы отзывались положительно. Тогда женщины доили важенок, из 1 кг оленьего молока получали от 180 до 250 г. масла. Со стадами кочевали семьи оленеводов. В. М. Соловьева: «Рядом женщины, дети, старики – как-никак, подмога, много забот брали на себя».

ИЗ КОЛХОЗА В СОВХОЗ. Но в 1958 г. колхоз «Вал» был преобразован в совхоз. Оценки события информаторами обобщает фраза Н. М. Соловьева: «До этого стадо росло, а потом стало постепенно хиреть». В совхозе начали особенно активно «осаживать» кочевников, оторвали жен от мужей и детей от отцов. С созданием совхоза каждой семье поставили дом. «Жена теперь в поселке, дети – в интернате или поселковой школе, а глава семьи за сотню верст. Хотели как лучше, а получилось полное разрушение… С совхоза все и пошло: беспривязное содержание, зверский убой оленей без разбора».

Объясняли все это информаторы несколькими причинами. Была существенно ограничена хозяйственная самостоятельность. Как говорил Н. М. Соловьев: «В совхозе резко увеличились планы… Ну, и браконьеры-нефтяники, их с каждым годом все больше». Нефтеразведка и нефтедобыча вторглись на кормовые угодья. Оленеводы в конце 1950-х – начале 1960-х гг. били тревогу: не допускать порчи ягельников или менять места выпаса. Заходила речь о размежевании зон оленеводства и нефтепромыслов. «Обещали, что проведут исследовательские работы, определят, где лучше пастбища, продумают меры… В общем, много чего обещали». Особенно пострадало стадо № 2, выпасавшееся южнее, у Даг и почти до Ноглик, откуда пошло наступление нефтяников. В нем некогда было до 4 тыс. голов, но на момент моих экспедиционных работ его уже «ликвидировали». Дословная запись в дневнике: «Я уточнил: что значит ликвидировали? Думал – забили на мясо, но ничего подобного. Его просто бросили. Сняли пастухов, отправили в первое стадо».

Но и в стаде № 1, а это был последний остаток прежнего валовского поголовья, к середине 1980-х гг., по признаниям пастухов, осталось не более 300-400 голов, хотя в документах числилось  в два с лишним раза больше. «Остальные одичали, и ими пастухи фактически не управляют». Отчасти они еще владели ими весной, во время отела, когда олени спускались к морю, на открытые пространства, где были связаны новым приплодом, и в минимальной мере – на летовке. «А зимой пастухи даже не в состоянии проследить, где олени ходят». Зимний забой оленей уже мало чем отличался от охоты на диких животных.

Поскольку штатное расписание оленеводов зависит от величины поголовья, неуклонное сокращение стада автоматически вело к сокращению числа пастухов. Но управлять дичавшими оленями становилось все тяжелее. «Там буровая, здесь буровая – какой может быть порядок? И у оленей в памяти все путается: где ходить, чтобы их не стреляли? Нигде невозможно. Вот и бегут, как очумелые, в сопки. Есть табуны, которые вообще уже не возвращаются к морю». Сложился трудноразрешимый порочный круг. В совхозе административно насадили беспривязное содержание животных; вследствие этого, дичая, олени выходили из-под контроля, дробились на мелкие табуны, выбивались браконьерами, поголовье таяло,  труд оленевода становился все менее перспективным и все более бессмысленным. А привлечь дополнительную рабочую силу не было возможностей.

В размышлениях о том, почему так получилось, старые оленеводы, прошедшие школу традиционной отрасли при кочевом быте, часто винили молодое поколение за утрату навыков, недостаток знаний, плохое умение, малое старание, пьянство, необязательность. Еще охотнее этим объясняло хозяйственные провалы руководство – местное, районное, отраслевое. Однако Н. М. Соловьев выразил другое мнение: «Надо было не допускать такого, а исправить трудно. Пастухов легко винить, но ведь нам внушали: вы отсталые, надо внедрять передовые методы оленеводства. Старое всё разрушили, а нового не создали».

«НЕ ТА» ОТРАСЛЬ. Сахалинское оленеводство, начиная с коллективизации, пережило по крайней мере три стадии административных преобразований, основанных на неверных предпосылках и решениях: «сгон» в крупные коллективные хозяйства, внедрение беспривязного содержания «по опыту Таймыра и Чукотки» и попытки «огораживания» по примеру хозяйств Эвенкии. Но практика крупнотабунного оленеводства к условиям Сахалина по определению не подходит, что можно было понимать изначально, если бы нашлись компетентные руководители. А после разрушительных преобразований и оленеводство оказалось совсем «не то», и пастухи «не те» – не знакомые с традиционным опытом, как первые поколения, и не столь преданные стаду, отрасли, профессии, какими были оленеводы прежде. «Придет в поселок и сидит месяцами дома, пока его не выгонят назад, к стаду», – сетовали старики. Но пастухов манит в поселок не только водка, а и стремление к общению, тоска по родным и близким, тяга к сверстникам, которые не пошли в оленеводы, предпочтя более легкие, часто случайные и сомнительные заработки; к подругам, которые далеки от оленеводства и тайги: к женам и детям, которых они не видят месяцами…

Быт оленеводов всегда был беден, но к 1980-м гг. он стал близок к нищенскому. Большинство ороков и эвенков по-настоящему не обжили русские дома – чуждый им тип жилья. Обстановка в их жилищах минимальная, часто без признаков эпохи (телевизоров, холодильников, мебели), а неряшливость я видел такую, какой в чуме не бывало. А. Н. Жамьянова, орочонка, педагог из пос. Вал: «Посмотрите, какая одежда на пастухах. Чтобы оленевод – и не имел вдоволь оленьих шкур, меха? В фуфайках ходят, в резиновых сапогах. У кого настоящие торбаса – тот богач, а шуб и курток меховых уже ни у кого нет…». К 1980-м гг. сахалинские оленеводы являли собой уникальный тип северных жителей, начисто лишившихся национальной одежды, столь необходимой в условиях Севера.

Привязное содержание оленей много лет было под административным запретом. В 1986 г., признавались пастухи, они при отеле попытались провести привязку важенок, но многие из них уже так одичали, что «подыхали от разрыва сердца, как дикари». Стало уже не до отбора, сортировки, селекции, и оттого олени с каждым поколением мельчали. По-видимому, стал сказываться имбридинг, усиливавшийся с сокращением популяции.

Разрушительные процессы в оленеводстве южных ороков проходили в еще более грубых формах. Итогом стало его полное исчезновение. Бывший оленевод поронайского стада Мицигаро Ямакава рассказал о разительных переменах, которые он застал, вернувшись со срочной воинской службы в середине 1970-х гг.: «В последнее время наши пастухи паразитировали на стаде…»; управляющий оленеводческим хозяйством, некто Дьяков, по рассказу М. Ямакавы, «расплачивался с пастухами не деньгами, а продуктами и водкой», как при царской власти. «И требовал: стреляйте больше, больше! Много “налево” шло… Тогда отстреливали всех. Даже валовские олени забредали – и их стреляли… Это большой грех наши пастухи на душу брали – такого никогда меж оленеводов не было».

В МАРГИНАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. Мне не довелось бывать на западном берегу, в виахтинском отделении совхоза «Вал», где трудятся в основном эвенки, но, по отзывам валовских жителей, положение там едва ли не хуже. Печальный итог подвел в 1986 г. пастух В. Н Соловьев, сын Н. М. Соловьева: «Мы – последнее поколение таежников. После нас как отрезало – больше таежников нет». Действительно, в оленеводство молодежь уже не прибывала, и самыми младшими среди пастухов были 28-30-летние 16.

Столь же удручающе, по описаниям информаторов, шли дела в других традиционных занятиях коренных жителей: в охоте, морском зверобойном и пушном промысле, рыболовстве. Рыболовная отрасль, превращенная в механизированное индустриальное занятие и в государственном, и в колхозном секторе, давно ничего общего с традиционной отраслью не имеет, а коренные жители в нем представлены минимально. Зверобойный промысел почти прекратился. Подрыв популяций ластоногих привел к долговременному запрету их промысла частными лицами, а в заливе Терпения не велась и колхозно-совхозная добыча. Пушной промысел перешел в руки приезжих профессионалов. Представители коренных народностей, как правило, занимались им лишь сезонно, в профсоюзный отпуск. И вообще, сетовали информаторы, молодое поколение очень редко идет в традиционные промыслы, не любит и не знает тайгу, все меньше участвует даже в рыболовстве 17.

Обзор высказываний, воспоминаний и оценок, собранных мною среди информаторов в 1983-1986 гг., логично заключить современным свидетельством, которое принадлежит компетентному и грамотному коренному жителю Северного Сахалина, уроженцу Рыбновского побережья, Н. В. Соловьеву. Он – вице-президент областной Ассоциации малочисленных народов Севера. Его горькие заметки, опубликованные на основе доклада, прочитанного автором в 2001 г., раскрывают картину былых и нынешних бедствий аборигенов.

«На сегодняшний день ресурсы жизнеобеспечения Рыбновского побережья исчерпаны до крайности, – сообщает Н. В. Соловьев. – Вследствие экстенсивных методов ведения промысла ценных пород лососевых без учета возможностей естественного воспроизводства несколько десятков лет назад подходы горбуши и кеты к берегам резко сократились. С угрожающей последовательностью уловы продолжают падать из года в год: если в30-х гг. прошлого века отлавливалось до 20 тыс. т в год, то в этом – едва две тысячи, и то в основном малоценной горбуши». Автор напоминает, что к концу XIX в. на западном берегу Северного Сахалина насчитывалось более 40 селений коренных народов. А к 1970-м гг., «в результате экспериментов, в целом негативно сказавшихся на жизни коренных жителей… осталось всего 4 населенных пункта компактного проживания северян Рыбновск, Рыбное, Луполово, Музьма, брошенных на произвол судьбы властями и богом».

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРОШЛОМУ. Это произошло еще в советское время. А вот как, по тому же рассказу, живут в рыночно-демократическую пору коренные жители в сел. Рыбное – более 80 человек: «…Сейчас они в течение 8 лет не имеют никакой работы. Отсутствуют свет, магазин, баня, клуб, школа, аптека… Царят безысходность, нищета, голод... Нищета материальная порождает нищету духовную. Развиваются преступные наклонности, такие, как воровство, которое раньше считалось у народов Севера величайшим грехом». Создается впечатление времени, опрокинутого вспять. Снова на легкую поживу «устремляются авантюристы всех мастей… Пользуясь отсутствием выбора, меняют на рыбу, икру залежалые, неизвестно где взятые товары. Спаивают и без того нестойких к алкоголю северян и буквально за копейки забирают с трудом добытую рыбу. Более наглые дают продукты, товары, орудия лова в долг, а затем включают “счетчик”, и не успевший осознать случившееся незадачливый абориген становится вечным должником». Возвратилась дикая эксплуатация «инородцев» времен дореволюционного капитализма.

А что же власть, закон и рыночная демократия? Все, что надлежит делать государству в сложившихся условиях, свидетельствует автор, остается преимущественно на бумаге, и ничто не переменилось в отношении к коренным северянам. «Существует простое, как глоток воды, мнение: переселить жителей Рыбновского побережья в Оху. Звучит почти по-сталински: нет людей – нет проблем». Н. В. Соловьев напомнил, что происходит в этом случае, на горчайшем опыте уже переселенных: «Переселение аборигенов без необходимой психологической реабилитации приводит к тому, что в Охинском районе повышается социальное напряжение: неквалифицированные представители народов Севера пополняют ряды безработных, бомжей, мелких преступников. Неспособные оперативно адаптироваться к условиям проживания и жизнедеятельности вне привычной среды обитания, северяне быстро опускаются на дно социальной жизни. Человек как личность вытесняется на периферию “своей” и “чужой” культуры (маргинальное пространство)» 18.

«ВЗГЛЯД СНАРУЖИ»

Разумеется, следует учесть субъективность людей, не просто разочарованных в организованном им переходе «от тьмы к свету», в который большинство из них долго и искренне верило, но предельно болезненно переживающих эту трагическую трансформацию. Кроме того, информаторы рассуждают на бытовом уровне и в пределах тех пространств, где протекает их жизнь. Высший смысл правительственных решений и перспективных планов доходит до них в упрощенном и, полагаю, приукрашенном виде или замалчивается.

ПОДОПЛЕКА «ПЕРЕГИБОВ». Существует прямая связь между возраставшим значением для развития СССР нефтегазовых разработок – и судьбой сахалинского оленеводства. Отрасль, на которую в 1930-х гг. возлагались большие надежды, в 1960-1970 гг. переросло в административную проблему, от которой решили избавиться. Официальный Южно-Сахалинск придерживался той позиции, что в областной социально-экономической перспективе нефтеразведка и нефтедобыча будут играть решающую роль, и в сравнении с этим развитие оленеводства даже не рассматривалось. Свертывание жизненно важной для народов Севера отрасли велось сознательно, вновь обосновываемое задачей «выведения к свету». До эвенков и ороков этот стратегический замысел не доводился. Но он хорошо отвечал принципам национальная политики, которая «основывалась на доктрине перехода малых народов Севера от первобытного строя к социализму минуя капитализм и другие исторические формации. В основе ее была концепция “оседания” кочевых народов и перевод их на сельское хозяйство, животноводство и огородничество» 19.

Такая установка оказалась фатально неверной. Было бы повторением общих мест разъяснять пороки национальной политики на разных этапах социалистического строительства. Сие хорошо известно, на этом выстроено множество политических спекуляций, и я бы не хотел добавлять горючего материала в затухающий костер. Истина же состоит в том, что как до Октябрьской революции, так и спустя более полувека, – но в еще большей мере с реставрацией капитализма в России, – объективно в отношении малочисленных народов Севера неизменно совершается одна и та же, в сущности, политика этноцида. Поэтому нет никакой нужды сгущать краски: достоверные данные, сведенные воедино, способны шокировать даже информированного читателя.

Сказанное непосредственно относится к природопользованию, а с ним и ко всему бытию народов Севера. Фактически они были лишены возможности распоряжаться – в соответствии с собственным выбором и на основе этнокультурных традиций – исконными землями и угодьями, то есть собственной судьбой, превращенные из субъектов своей истории в объекты управления извне, в жертвы политики «больших государств». При освоении Севера, Сибири и Дальнего Востока в советский период, с массовым заполнением этих регионов переселенческим контингентом, очень плохо и, кажется, чем дальше, тем хуже, учитывалась как экологическая, так и этническая специфика.

Ученые, в том числе этнографы, не раз предостерегали от «перегибов», форсирования процессов советизации на национальных окраинах и чрезмерного вмешательства в традиционные культуры. Еще в 1922 г. В. Г. Тан-Богораз предупредил об опасности, которая нависла над населением тайги и тундры из-за столкновения с быстро развивающейся цивилизацией, что может повлечь гибельные последствия. Его поддержал В. К. Арсеньев. Тан-Богораз выдвинул радикальную идею – учредить резервации советского типа, предложив выделить в пользование народов Севера освоенные ими земли с запретом доступа туда переселенцев. Сложно представить, в силу каких обстоятельств в то суровое время были выдвинуты эти положения, но с учетом современного состояния северных этнокультур следует признать, что, видимо, этот проект был актуален уже тогда.

Но концептуально и психологически администраторы, политики и научное сообщество к подобной постановке вопроса не были готовы ни тогда, ни много позже. Приведенные события 1920-х гг. в коллективной монографии, изданной в 1985 г., сопровождены таким комментарием: «Предложения В. Г. Богораза, а также некоторых сибирских деятелей (В. К. Арсеньев, Д. Е. Лаппо) направленные, по существу, к изоляции народов Севера, консервации их архаической культуры, не встретили поддержки в Наркомнаце. Комиссия по разработке проекта управления народами Севера Наркомнаца из знатоков Севера – этнографов, специалистов по промысловому хозяйству, возглавляемая известным исследователем в области северного оленеводства С. В. Керцелли, не сочла нужным возбуждать вопрос о резервациях, высказав более здравые мнения о необходимости государственной защиты прав народов Севера, оказания срочной разнообразной помощи этим народам в проведении работы по повышению культурного уровня коренных обитателей Севера 20 .

Итак, опередившие время и способные предотвратить катастрофу идеи были с порога отвергнуты в пользу решений, политически выверенных, но по очевидности невыполнимых. Так был открыт путь к «управлению народами Севера» – трагическая дорога, выстеленная благими намерениями. А против идеи резерваций, к которой я еще вернусь, даже в годы перестройки, когда реальная ситуация уже стала широко известна, с негодованием выступали и ученые, и, увы, многие интеллигенты из тех же северных народов.

ПОЗИТИВНЫЕ УСТРЕМЛЕНИЯ. После установления советской власти на Северном Сахалине местные администраторы встали перед задачей восстановления экономики и создания социальной инфраструктуры острова, преодоления тяжелого наследия царизма и пятилетней японской оккупации. К работе среди коренного населения привлекались ученые, в том числе этнографы. Ценный вклад внес ученик Л. Я. Штернберга, выдающийся лингвист и этнограф Е. А. Крейнович, который во второй половине 1920-х гг. работал среди народов Сахалина и входил в состав Туземного совещания при Сахревкоме.

Е. А. Крейнович разработал и выдвинул развернутый перечень мер в защиту интересов коренных жителей, касающийся землеустройства, лесоустройства и организации туземного рыболовства (тонеустройства). По представленного им докладу ревком внес «туземную работу» в пятилетний план культурно-хозяйственного развития края, признав необходимым создать «устойчивую материальную базу для существования коренного населения». Специальный протокол содержал решение о выделении для этого наилучших территорий. Оленеводство наряду с рыболовством рассматривалось как ведущая отрасль. Для ее развития, за которым признали «решающую роль в мясоснабжении Сахалина», 200 тысяч га ягельных пастбищ были «включены в фонд земель сельскохозяйственного значения… Шесть с половиной тысяч голов оленей, – утверждал протокол, – являются исходной базой для доведения оленьего поголовья Сахалина… до нескольких десятков тысяч. Опытные оленеводы, эвенки и орочены, вырастают в центральную фигуру этой важнейшей отрасли сельского хозяйства на острове». Параграф 8 документа предусматривал создание показательного оленьего питомника и другие меры развития оленеводства и помощи оленеводов. Во исполнение намеченного в 1932 г. был создан оленеводческий колхоз «Вал». 21.

К сожалению, изначально в эти планы была включена нереальная численность поголовья, что, впрочем, выяснилось уже после Великой Отечественной войны. Исследование, проведенное в 1954 г., выявило, что оленеемкость угодий двух северных районов Сахалина, Охинского и Ногликского, составляла 4.625 голов. Фактически же на этих площадях содержалось почти 6 тыс. оленей (совхозных и личного поголовья), т. е. с перегрузкой более чем в 2 тыс. голов. Правда, к этому времени площадь пастбищ сократилась, в частности, вышел из строя Набильско-Луньский массив с оленеемкостью 710 голов – и именно из-за выпасания здесь в 1948-1953 гг. стада в 1.500 голов 22. Но и в довоенное время для «нескольких десятков тысяч» оленей кормовой базы на Северном Сахалине не было.

В целом же пятилетний план 1920-х гг. значение оленеводства для хозяйственно-экономического развития обозначил правильно. К сожалению, в дальнейшем оленевод так и не стал центральной фигурой, оленеводство не превратилось в важнейшую отрасль и, соответственно, не могло сыграть решающую роль в мясоснабжении области. Освоение острова пошло по пути последовательного, хищнического наращивания добычи природных ресурсов – сырьевых, топливных, рыбных – при одновременном преобразовании таежных и лесотундровых экосистем в агроценозы. Коллективные хозяйства, создававшиеся как оленеводческие и рыболовецко-охотничьи, на базе традиционных отраслей, со временем обзаводились аграрными и животноводческими отделениями, а затем эти чуждые коренным жителям и экологии острова отрасли превращались в ведущие. Все более возрастала доля некоренного населения, а аборигены оттеснялись на вспомогательные роли.

НАМЕРЕНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ. Темпы роста вырубок леса, добычи нефти и угля без должных природоохранных, ландшафтозащитных и восстановительных мер, вылова рыбы, в XX веке приняли угрожающий, опасный для природы и человека характер (См. Приложения, 1. Табл. 13). Все это неуклонно усугублял лавинообразно увеличивавшийся рост приезжих, численность которых еще до Октябрьской революции многократно превысило численность аборигенного населения (См. Приложения, 1. Табл. 1-7а). В начале 1930-х гг. коренные жители составляли лишь 5% населения острова 23. Ныне их здесь значительно менее 1%.

Зашедшие чрезвычайно далеко процессы в радужных тонах описывают авторы объемистой монографии «Область на островах», в которой характеристика традиционного хозяйства и быта нивхов, ороков, эвенков занимает более чем скромное место, а сами они предстают лишь как экзотическая деталь 24. Через книгу лейтмотивом проходят технократические представления о том, что чем больше богатств будет добываться из природных кладовых и чем быстрее это будет происходить, тем лучше станет людям. Ни одна строка книги не соотносит столь опасную экспоненту с нуждами природоохраны, а тем более с состоянием аборигенных культур. В полном противоречии с действительностью, жизнь коренных жителей описывается, хотя и очень кратко, как все более процветающая.

Подобные политические и наукообразные вымыслы были очень быстро разоблачены, как только началось нарастание гласности в перестроечном СССР. Как шло освоение и развитие Севера, как это отразилось на существовании аборигенов, помогают понять, кроме архивных материалов и научных исследований, материалы периодической печати.

Представляет большую научную сложность объяснение противоречивой динамики: народы Севера, жившие общинно-родовым укладом, с развитием капитализма в России оказались, что называется, у последней черты – и были действительно спасены социализмом. Но далее произошло нечто, кажущееся невероятным, – то, что едва ли кто-то мог предугадать. Поступательное развитие сменилось стагнацией, а затем ускоряющейся деградацией. Это следует из многих аспектов социально-экономической статистики.

Показательны, к примеру, сначала рост, а потом сокращение поголовья оленей. В итоге с 1930-х по конец 1980-х гг. количество домашних оленей на Севере СССР сократилась с 2,2 до 1,8 млн голов. В какой другой отрасли народного хозяйства власти допустили бы такой спад? По данным Министерства сельского хозяйства РСФСР, на начало 1980-х гг., по сравнению с 1975 г. поголовье оленей на Сахалине уменьшилось с 12,9 до 3,3 тыс. – почти в четыре раза! А по данным Минрыбхоза СССР, в акваториях Дальнего Востока до середины 1950-х гг. ежегодно вылавливалось более 250 тыс. т лососевых, но уже в 1988 г. расчетные уловы пришлось снизить до 70-80 тыс. т 25.

Пугает демографическая статистика. Если в 1959-1970 гг. прирост населения у северных народов СССР составлял в среднем 16,6%, то в последующее десятилетие, к 1979 г., он снизился до 3,3%. При этом у восьми народов Севера упала численность (началась депопуляция), в частности, у ороков – на 7,7% 26. Объективно это может означать, что вместе с проблемой оленеводства аналогичным образом решались и сами судьбы аборигенов, живших в нежелательной для руководящей доктрины традиционности.

Красноречивы газетные свидетельства. «…Многие годы министерства и ведомства, которым было поручено освоение острова, рассматривали Сахалин как сырьевой придаток, совершенно не заботясь о решении социальных проблем… Обострилась экологическая ситуация. Четверть нерестовых рек загрязнена промышленными стоками…» 27. Отмечая несоответствие официальной информации и подлинного положения народов Севера, собкор «Литературной газеты» В. Шаров писал о сахалинских нивхах: «С одной стороны – нормальный советский поселок с более или менее приемлемыми для жилья домами (кое-где даже водопровод и отопление), школой, клубом и сельсоветом, обстоятельные отчеты местных властей об улучшении труда и быта аборигенов. И тут же – почти полная утрата родного языка и культурных традиций, занятость на самых неквалифицированных работах, необычайно высокое число смертей и добровольных уходов из жизни…» 28.

Тогда же общество начало впервые серьезно осознавать этнические последствия, резко обозначившиеся в регионах Севера 29. Сначала обсуждение проблем северных этнокультур велось, хотя и с участием, а часто и по инициативе ученых, однако преимущественно в газетно-журнальной периодике, но вскоре все более откровенные разговоры о них начались и в научных кругах. Показательным стало совещание сибиреведов страны весной 1988 г., проведенное по инициативе Ленчасти Института этнографии АН СССР и проходившее по-революционному бурно. К дискуссии присоединились социологи 30.

ГУБИТЕЛЬНАЯ ПАРАДИГМА. Но диспуты, обсуждения, предлагавшиеся меры, обращения к власти безнадежно запоздали. Обозревая случившееся, приходишь к выводу о том, что пагубные последствия были сформированы идеологией, и не столько даже идеологией социализма, сколько «прогрессизма» вообще, неверной парадигмой человеческого развития, исходящей из примата технологического роста. Исключительно вредную роль сыграли и евроцентристские культурологические установки. Разрушительные результаты форсируемых процессов, связанных с растущими потребностями развития страны и подтягиванием к ее темпам отсталых окраин бывшей царской России, – в частности, индустриального развития Сахалинской области, – надлежало своевременно предусмотреть, должным образом просчитать, минимизировать, учитывая сырьевой и восстановительный потенциал биосферы. Но этому препятствовали господствующие взгляды на суть прогресса и, в частности, социалистических преобразований.

В публикациях примерно с конца 1920-х – начала 1930-х гг. прослеживаются безоглядный оптимизм природоборчества и высокомерный нигилизм по отношению к самобытной культуре и природопользованию коренных народов, полное непонимание их специфики, особой зависимости от природного окружения. «Там, где безраздельно властвовал дикий медведь, шестидесятисильные катерпиллеры вывертывают столетние деревья, – патетически сообщал публицист тех лет Е. В. Лебедев. – По унылому когда-то побережью Сахалина, ныне ярко освещенному лампочками Ильича, стройными многоярусными рядами вытянулись блестящие смолистые бревна сахалинского леса… Заготовки леса за пять лет Советской власти выросли в 40 раз против 1925 г., а к концу пятилетки превысили в 20 раз объем заготовок первого ее года…». Приводя этот ужасающий для ограниченных территорий острова рост, автор не подозревал, что медведь не властвовал в сахалинской тайге безраздельно, а разделял власть с аборигеном-охотником, его промышлявшим, но и чтившим как священное животное. При всем энтузиазме по поводу новостроек, освещенных электрическим светом, странно читать об унылом побережье: унылый для чужака пейзаж был любимым для местного жителя. А что может быть более унылым, чем зрелище огромных пространств бывшего леса, заваленных погубленными вековыми деревьями?

Приведенные «эстетические установки» напрямую отвечали стремлению полностью изменить исконную среду обитания аборигенов и убеждению, что именно это им и нужно. Далее говорится: «Еще несколько лет назад гиляк-рыболов обладал исключительно самыми примитивными средствами производства, почти всегда неустойчивыми против капризов природы и не обеспечивающими надлежащей обработки рыбы…». Невежественная оценка технологической части дополнена легковесным пассажем: «Забитые в прошлом народности научились по-новому реагировать на окружающую среду…» 31.

Конечно, это – путевые заметки приезжего верхогляда. Но парадоксальный «синдром преобразователя», пропагандировавшийся среди переселенцев, вербованных строителей, добровольцев, «первопроходцев», обнаруживали и ученые-этнографы. Он пронизывал идеологию освоения Севера, обусловив хозяйственно-культурную практику на десятилетия вперед. Характерны дневниковые записи С. П. Демидова, относящиеся к 1939 г., которые я из этических соображений и для экономии места не привожу. Поясню лишь, что они содержат, помимо высокомерной и невежественной констатации «отсталости местных жителей», прямые расистские высказывания 32. Создается впечатление, что такие воззрения не считались тогда ошибочными, вредными или враждебными. Следственно, они имели распространение и в массовом сознании, что тоже многое объясняет.

«Синдром преобразователя», питаемый технократическими идеями, евроцентристскими убеждениями и «снимающий все печати», оказался исключительно распространен и многолик. На Север с каждым десятилетием прибывало все больше искателей заработков (теперь – прибыли), преобразующих природную среду до полного ее разрушения и заодно поучающих местное население, как ему жить в невозможных «новых условиях».

ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ. Небезызвестно, что советизация на Севере сопровождалась жестким администрированием, игнорированием потребностей местных жителей и приобщением их к «новой жизни», чуждой и, как выяснилось, вредной для их физического здоровья. Советские работники действовали с убеждением, будто им лучше известны потребности туземцев, чем самим туземцам. Условием прогрессивных перемен было признано оседание кочевых групп, что спровоцировало социальное сопротивление аборигенов и вызвало жесткие ответные меры, такие, как лишение оленеводов-кочевников пастбищ 33. Много лет эти беззакония представлялись в литературе как временные перегибы или местные недочеты 34, хотя административно-репрессивное «осаживание» кочевников было широко распространенной практикой, которая неоднократно возобновлялась в форме различных «укрупнений», «переселений» и «реорганизаций» 35.

Как и в других регионах, на Северном Сахалине «перегибы» в1930-х гг. переросли в массовые репрессии против ороков, эвенков и нивхов, когда были истреблены работоспособные, опытные в хозяйственно-промысловых занятиях мужчины. Подлинной причиной было несогласие оленеводов и рыболовов с некоторыми новшествами, включая преобразование первичных кооперативных форм, созданных в 1920-х гг. на территориально-общинной основе, в укрупненные колхозы, с переселением в административно отведенные места, изменением привычного хозяйственного уклада и «осаживанием». Это приводило к бегству части ороков, эвенков и нивхов в пределы Карафуто – на оккупированную японцами южную часть Сахалина. Передвижения с севера на юг и с юга на север, обычные для коренного населения ввиду родственных связей южных и северных групп, торговых и промыслово-хозяйственных нужд, стали предлогами для арестов и репрессий 36. Малоизвестным эпизодом в этой трагической истории стали события на северо-западе острова, где крупный урон поголовью оленей, собранных в эвенкийское коллективное хозяйство, было нанесено при строительстве  нефтепровода (затем прерванном в связи с Великой Отечественной войной). Завезенные для прокладки трассы заключенные уничтожили значительную часть стада, что вызвало спешный выход многих эвенков из колхоза и перекочевку их с оленями на восточное побережье 37.

К началу 1930-х гг. на Северном Сахалине существовал ряд национальных сельхозартелей (нивхских, орокских, эвенкийских), образованных по общинно-родовому принципу на базе существовавших селений и владения традиционными угодьями. Так, у северной группы ороков были колхозы «Набиль» и «Вал», у эвенков – колхозы «Ленин Хоктолин» («По ленинскому пути») и «Красный тунгус» на восточном берегу, колхоз «Новый путь» и совхоз «Оленевод» на западном. В 1937-1938 гг. (на фоне репрессий) происходило укрупнение оленеводческих коллективных хозяйств. Эта кампания велась в масштабах страны. «…В ряде районов Севера неоправданно высоки были темпы коллективизации; наиболее простые формы коллективных хозяйств – простейшие производственные объединения (ППО) или товарищества по совместному выпасу оленей, где олени, скот, лодки не обобществлялись, – не успев как следует развиться и окрепнуть, были преобразованы (уже в 1930-х гг.) в колхозы (сельскохозяйственные и рыболовецкие артели)». В докладе зарубежного антрополога, прочитанном на международном коллоквиуме в 1993 г., затронуты идеологические основы такой политики: «Большевистская нетерпеливость России захотела ускорить ритм развития кочевых обществ, превратить их в оседлые, что было сформулировано в лозунг “перепрыгнуть через тысячелетия”, и результаты такого вида спорта известны» 38. Вследствие этой политики колхозы «Набиль» и «Красный тунгус» были объединены, а затем, в 1940 г., слиты с колхозом «Вал» на базе одноименного поселка. В 1939 г. колхозное стадо включало здесь 1.336 оленей, а в 1949-м достигло 4.694 голов 39.

КРАХ САХАЛИНСКОГО ОЛЕНЕВОДСТВА. Очередная реорганизация, повлекшая необратимые последствия и, по сути, предопределившая крах сахалинского оленеводства, произошла в 1958 г. На базе колхоза «Вал» создается отделение совхоза «Оленевод» с центральной усадьбой в пос. Виахту Александровского р-на (на западном побережье). Бездарное межрайонное объединение при сахалинском бездорожье и дефиците транспортной техники было к тому же грубейшим нарушением государством собственных законов – изменение формы собственности по инициативе сверху без согласия снизу. По сути, собственность колхозников была экспроприирована властью. Сугубый вред нанесли и другие организационные изменения. В 1952 г. в колхозе «Вал» было четыре бригады, выпасающих стада каждая по традиционным маршрутам в соответствии с исторически сложившимся пастбищеоборотом. Но в 1959 г., в совхозе, общее поголовье (около 6,5 тыс. оленей) поделили на два стада, сформировав соответственно две бригады 40. Помимо резкого изменения режима выпаса, произошло сокращение штата. Сначала ликвидировали чумработниц, а потом и телятниц, оставив женщин без работы, мужчин – без женской заботы в условиях выпаса, а стадо – без ухода за молодняком. Как уже сказано, на сахалинских оленях (и оленеводах) настойчиво испытывался экологически чуждый опыт Чукотки и Эвенкии. Постепенно по разным причинам хозяйство лишилось более половины пастбищ. Неизбежно сказался перевыпас оставшихся ягельников. Нарастание всех этих тенденций привело к разрушению отрасли, а с ней и этнических культур ороков и эвенков.

А ведь много лет коллективное оленеводство на Сахалине развивалось, численность животных росла. В 1940 г. в колхозе Вал было выявлено 2.325 оленей, а в 1948 г. насчитывалось уже более 5.485 оленей. Правда, в наличии оказалось лишь 4.076 голов, но и это был очень успешный показатель: за девять лет, включая четыре года войны, оленеводы добились почти двукратного увеличения стада. В следующем году здесь было уже 5.145 голов. С 1962 по 1967 гг. валовское поголовье выросло с 6.297 до 8.415 оленей, при том, что ежегодно сдавалось от 700 до 1.400 голов на мясо. Но уже по итогам следующего десятилетия, в 1978 г. в отделении «Вал» числилось всего 1.200 голов. А в 1996 г., т. е. в разгар демократических перемен, в малом госпредприятии «Вал» (остаток совхозного отделения) едва насчитали 800 голов. А за год до этого во всем Ногликском районе было зарегистрировано лишь 948 домашних оленей, включая находящихся в личном пользовании. Наконец, по состоянию на начало 2002 г. статистикой зафиксировано 176 оленей национально-производственного кооператива «Валетта» (пос. Вал).

Катастрофическое таяние поголовья вполне объяснимо: если в 1940-е гг. оленей выпасали на площади около 300 га, а в 1960-е гг. – на 423,5 га, то к 1990-м гг. летние пастбища сократились на 80%, ограниченные узкой прибрежной полосой между заливами Пильтун и Чайво 41. Причинами упадка отрасли, помимо крайнего волюнтаризма, вредоносных реорганизаций и неуместных новшеств, стали сокращение ягельников из-за наступления нефтедобычи и нефтеразведки, из-за пожаров, а также перевыпас на сократившихся пастбищах, браконьерство, одичание оленей, наконец, этнокультурная деградация оленеводов, алкоголизация, повышенная заболеваемость, снижение социальной энергии и т. д.

СХОДНЫЕ ПРОЦЕССЫ У НИВХОВ. Та же пагубная политика проводилась среди нивхов. Организационные основы первоначальных малых колхозов («Кит», «Свобода», «Пятилетка» и др.) удачно отвечали традиционной общинно-родовой структуре этноса, а коллективные формы труда и распределения был органически присущи нивхам. Но и у них с конца 1950 по 1970-е гг. власти умудрились произвести как минимум два укрупнения с переселениями. В результате подавляющая часть нивхов восточного берега была сконцентрирована в пос. Ноглики, разросшемся благодаря выстроенному здесь рыболовецкому колхозу «Восток». Нивхи западного побережья оказались собранными в пос. Некрасовка Охинского района – на центральной усадьбе колхоза «Красная заря». Снятые с общинно-родовых мест, потерявшие промысловые угодья, отученные от традиционных занятий и приученные к «новой жизни», нивхи оказались чрезвычайно подверженными заболеваемости и алкоголизации. Начался процесс их неуклонного превращения из этноса в «просто население». Так же происходило и среди народов Севера (нивхов, ороков, эвенков, нанайцев) в Поронайском районе Северного Сахалина, но здесь все начиналось еще в губернаторстве Карафуто по-японски, а с 1945 г. продолжилось в советском стиле 42.

СТРАННЫЕ ПРИЧИНЫ РОСТА. Объективно преступные действия по отношению к малочисленным коренным народам Сахалина невозможно списать на трудности роста или недостаток средств в то тяжелейшие время. Ведь на массовое заселение острова, строительство портов, рыболовецких хозяйств, консервных заводов, поселков, на организацию леспромхозов и быстро нарастающее уничтожение лесов с помощью «шестидесятисильных катерпиллеров», на строительство, электрификацию, развитие здравоохранения и образования – на все это средства выделялись колоссальные, в том числе и для работы среди туземцев. Так, только в строительство с. Некрасовка было вложено свыше 1,7 млн руб.

Так что средства имелись, выделялись и осваивались. Но это вело к результатам, противоположным запланированному развитию, причем сочетанный эффект обнаруживался не сразу, а спустя десятилетия. Надо еще учесть, что северные этносы Сахалина – исключительно малочисленная группа. Согласно переписи 1925-1926 гг., проведенной уполномоченным по туземным делам Сахалинского ревкома А. Ильиным, на Северном Сахалине было 52 стойбища нивхов, в которых жило чуть более 1.500 человек, 6 стойбищ ороков со 122 жителями и 3 стойбища эвенков, включавших 172 человека 43. Итого – менее 2 тыс. человек. Не намного увеличилось это число с освобождением Южного Сахалина от японской оккупации (См Приложения, I. Табл. 4-7а). Таким образом, основной причиной непредсказуемых последствий при реализации грандиозных планов был не недостаток средств, а политико-идеологические воззрения и некомпетентность, низкий уровень культуры, образованности администраторов, начиная с местных и кончая кремлевскими.

Почему же, несмотря на ряд жестких административных и репрессивных мер, предпринятых в 1930-1950 гг., модели природопользования и этнокультуры северных народов Сахалина в этот период разрушены не были? Почему еще до войны, и особенно после войны наблюдался очевидный рост доходности рыболовецких и оленеводческих хозяйств и общий подъем уровня жизни аборигенов? Поголовье оленей в течение 10-15 послевоенных лет стало наивысшим, из года в год росли уловы рыбы и заработки рыбаков. По всей видимости, как ни странно это звучит, в тот период администраторы и идеологи, грубо говоря, недорабатывали в тотальном приобщении «отсталых туземцев» к культурной жизни по евроцентристским меркам, технократическим принципам и советским стандартам.

Сахалинские аборигены до конца 1950-х – начала 1960-х гг. продолжали жить на общинно-родовых землях, пользоваться традиционными угодьями. Нивхи трудились в малых колхозах, образованных по месту их прежнего жительства, ороки и эвенки вели производственное кочевание. На этом этапе внедряемые технологические, организационные и социально-политические инновации еще не могли подорвать вековые основы традиционного оленеводства, рыболовства, морского зверобойного промысла и т. д. Традиционная этнокультура сохранялась усилиями тех поколений, для которых она была привычной, в цельном виде унаследованной от предков. По названным причинам производственно-экономические показатели в коллективных хозяйствах оленеводов  и рыболовов, начиная примерно с конца 1920-х и до конца 1950-х – начала 1960-х гг. стабильно росли. Это обнадеживало и организаторов, и население. Экономический подъем и улучшение жизни рождали удовлетворение у аборигенов, доверие и терпимое отношение к новшествам. Аборигены сочетали основную работу с традиционными промыслами, сохраняя присущую их природопользованию комплексность взаимодействия с окружающей средой.

2. Утраченная перспектива как приобретенное состояние

ПОСЛЕДНИЙ И РЕШИТЕЛЬНЫЙ УДАР. Все изменилось в соответствии с известным диалектическим законом перехода количественных изменений в качественные. В связи с постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 16.III.1957 г. «О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера» начался новый этап преобразований. Направленный на укрепление хозяйственно-экономической и социально-культурной базы северных регионов, он проводился таким образом, что это вскоре вызвало самые серьезные и трагические последствия для традиционных систем природопользования и самих этнокультур. Впервые начались труднообратимые и необратимые сдвиги. Не случайно последующий период называли «второй коллективизацией».

Описываемые преобразования были типичными для регионов Севера. Вот соответствующая информация по Ханты-Мансийскому автономному округу: «Концентрация сельского коренного населения в крупные поселения началась с момента укрупнения колхозов и завершалась в ходе преобразования колхозов в совхозы. В самых больших поселках разместились центральные усадьбы совхозов, рыбозаводов, часть из них совмещена с районными центрами» 44. А вот свидетельство, касающееся эвенков Енисейско-Ленского междуречья: «Целенаправленная государственная политика приведения кочевых хозяйств к оседлым формам жизни и быта, практикуемая с 1930-х гг. реорганизация и укрупнение хозяйств и населенных пунктов, в целом ориентация на иные, фактически вненациональные ценности, смысла и значения которых эвенки не понимали, представляла собой искусственную ассимиляцию… Наибольшего развития этот процесс достиг в середине – второй половине ХХ в.» 45. Нелицеприятные характеристики этой политической стратегии давались не раз. Известный этнограф З. П. Соколова пишет: «Большой урон хозяйству народов Севера, их расселению, образу жизни нанесла волюнтаристская политика реорганизации хозяйств (преобразование колхозов в совхозы), их укрупнения, массового сселения коренного населения в укрупненные, зачастую заново созданные поселки (в том числе и вопреки воле и желаниям самих жителей)». Как отмечает Б. Шишло, многие коренные жители, в частности, оленеводы, «долго скрывались со своими стадами в недоступных для советской власти местах, пока, наконец, она их не настигала» 46.

По спущенной сверху генеральной схеме действовали и в Сахалинской области. Этнокультурные традиции, элементы традиционного самоуправления и самоорганизации, прежний режим ухода за угодьями, промысловые нормы, трудовое воспитание, социализация подрастающих поколений – все это подверглось фронтальной атаке и должно было уступить внешним влияниям и чуждым организационным формам. Общий спад, а затем и крах стали неизбежными после того, как администрирование набрало современные масштабы и индустриальные обороты. Основываясь на успехах довоенных и первых послевоенных пятилеток, центральные и областные власти перешли к форсированию исторических решений: к укрупнению производственных единиц и концентрации населения на их центральных усадьбах, ликвидации «неперспективных» селений, замене более демократичной и отвечающей традиционному укладу колхозной формы оленеводства и рыболовства на административно более управляемую совхозную с «осаживанием» аборигенов.

Убедившись же, что все административные усилия и финансовые вливания не дают результатов и лишь усугубляют проблемы, центральная власть взяла курс на свертывание традиционных отраслей Севера и замену их стандартными формами сельскохозяйственного производства. Так, нивхский колхоз «Чир-Унвд», куда свезли коренных жителей из селений Тымовской долины, стал отделением полеводческо-животноводческого совхоза и потерял былое значение экономического и культурного центра тымовских нивхов. Оленеводческое хозяйство «Красный Октябрь» Смирныховского района слили со зверосовхозом в черте Поронайска, ориентированном на разведение в клетках пушных зверьков – интродуцированной из-за рубежа норки. Оленеводов переселили из зоны пастбищ в Поронайск. Это и предопределило гибель южного оленеводства. Колхоз «Вал» стал частью оленеводческого совхоза с центральной усадьбой в пос. Виахту и животноводческими подразделениями, которые оказались еще менее рентабельными, чем оленеводство. Большинство аборигенов сосредоточили в урбанизированных пунктах: Поронайск (ороки, эвенки, нивхи, нанайцы), Ноглики и Некрасовка (нивхи), Вал (ороки, эвенки, якуты), Виахту (эвенки, якуты), Чир-Унвд (нивхи), Рыбновск и Рыбное (нивхи, эвенки).

По восточному и западному берегам, в заливе Терпения и в Тымовской долине исчезли десятки селений, существовавших веками. Но на их развалинах поныне ютятся сотни нивхов, ороков, эвенков и нанайцев, выпавших из «светлой жизни» или не желающих влачить ее в угоду администраторам и идеологам. На руинах малой родины пытаются выжить, противясь бесчеловечному прогрессу, маргинализованные аборигены. А в урбанизированных центрах «цивилизации» коренное население ввергнуто в клубок трудноразрешимых и неуклонно нарастающих проблем: занятости, продовольственного снабжения, квартирную и жилищно-бытовую, транспортную, пьянства и алкоголизма, хулиганства и преступности, апатии и иждивенчества, роста болезней, смертности и самоубийств...

БЕССМЫСЛЕННЫЙ ИТОГ. В 1983-1986 гг. я собрал некоторые цифры, иллюстрирующие сложившуюся ситуацию. Судя по ныне доступным мне данным, с тех пор положение не улучшилось ни в одной хозяйственной отрасли, ни на одном направлении традиционного природопользования. Напротив, стремительно, год за годом рушится даже то, что, по исторической инерции, еще существовало в последнее десятилетие СССР.

1. В рыболовецком колхозе «Дружба» (г. Поронайск) только в трех из 12 звеньев прибрежного лова трудились представители народов Севера.

2. В Валовском отделении совхоза «Оленевод» (пос. Вал) трудилось 60 представителей народов Севера. Из них в оленеводстве: 15 человек – в 1983 г., 11 человек – в 1984-м и 9 человек – в 1986 г. В поселке, по данным поссовета, проживало 226 взрослых представителей народов Севера, в отделении совхоза работали лишь 26.

Занятость остальных распределялась, по моим данным, следующим образом:

– интеллигентские профессии (учитель, воспитатель детсада, наблюдатель метеостанции, киномеханик) – 9;

– квалифицированные рабочие специальности (слесарь, дизелист, швея, монтер, телефонист, механик, шофер и т. п.) – 30;

низкоквалифицированный и неквалифицированный труд (разнорабочий, грузчик, сторож, истопник, дворник, судомойка, няня, уборщица и т. п.) – 34;

– цифру безработных установить оказалось невозможным. По данным поссовета, их 7 человек, но, по моим прикидкам, сей показатель занижен более чем на порядок. Это легко понять, сложив четыре цифры занятых и вычтя полученную сумму из числа взрослых жителей поселка (226 – 99); получим 127 человек, живущих неизвестно чем и как.

3. В пос. Чир-Унвд из 189 жителей-нивхов лишь 36 человек трудились в производственной сфере совхоза, 23 человека – в сфере обслуживания, остальные работали вне производственной базы и инфраструктуры поселка (строительные организации, леспромхоз, предприятия связи, дорожно-ремонтная служба, случайные, временные, сезонные работы); нигде не работающих зарегистрировано 13 человек, главным образом это молодые люди, но данную цифру можно по крайней мере удвоить, так как незанятые бессемейные женщины и девушки все записаны «домохозяйками» (данные 1984 г.);

4. В Тымовском районе среди 92 охотников-промысловиков (промысел пушного зверя) нет ни одного профессионала из коренных жителей; среди сезонников-любителей (промышляющих пушного зверя в свободное от основной работы время по договору) всего 4 нивха, нет ни одного орока, нанайца, эвенка.

Мы видим, по сути, разгромный финал, – безрезультатного и бессмысленного (без позитивного конечного эффекта) разрушения традиционного природопользования. Веками существовавшее уничтожено, а к новому, «ведущему к свету» туземцы приобщены, за редкими исключениями, в качестве чернорабочей силы, которая в системе общественных ценностей пребывает на заднем плане. Значительная часть потенциальных рыболовов, охотников, морских зверобоев и оленеводов оказалась в положении бичей и бомжей. А ведь речь идет об аборигенном населении, живущем на своей исконной земле!

В подавляющей массе представители народов Севера на Сахалине, как и везде в северных регионах, представляют собой социальные низы, – тех, к кому неофициально относятся как к отбросам общества. Они выполняют самые тяжелые, грязные и непрестижные работы, если они для них находятся. Это – самые низкооплачиваемые виды труда. В подавляющем числе все эти парии уже при советской власти жили за чертой бедности и не могли позволить себе покупку не то что радиоприемника или телевизора, но и приличной рыболовной снасти, охотничьего ружья или велосипеда, не говоря о мотоцикле, моторной или даже деревянной лодке. Лишь незначительная их часть овладевает рядовыми рабочими профессиями, никак не связанными с национальной культурой или традиционными занятиями. Но чаще всего эти занятия не увлекают их, и очень скоро они выбывают даже из низших этажей экономики, а далее след выбывших теряется. Лишь единицы выходят в национальную интеллигенцию, среди которой наблюдается быстрая алкоголизация.

В довершение коренные жители все интенсивнее вытесняются пришлым населением из этнически специфических сфер труда – то есть оттуда, где они наилучшим образом могли бы проявить себя и реализоваться как этнофоры и граждане (охота, пушной и морской зверобойный промыслы, рыболовство). Этот процесс усугубляется усиливающейся тенденцией сознательного свертывания властями традиционных отраслей.

В НОВЫХ УСЛОВИЯХ. Итак, спустя без малого век сбылись самые мрачные предчувствия В. К. Арсеньева, подтвердился тревожный прогноз В. Г. Тана-Богораза. «…Уже в обозримом будущем возможна депопуляция и полное исчезновение народов Севера – 26 из более 100 народов Советского Союза», – констатировали социологи в 1987 г. 47. (См. также: Приложения, I. Таблица 7а и общее резюме).

Жизнь разоблачила ложь многолетних победных реляций с констатациями «отдельных недостатков», выявила безграмотность и демагогию идеологов, волюнтаризм и «выводиловку» администраторов и оппортунизм ученых-исследователей, «адаптировавших» полевые данные под «политический заказ». «Политика государства вступила в противоречие со всем традиционным укладом жизни коренных народов. В результате социально-экономическое развитие, культура, исконная среда обитания и традиционный образ жизни этих народов подверглись существенной деформации». В ряду этих довольно деликатных констатаций представитель малочисленных народов Севера при Сахалинской областной Думе А. Я. Начеткина сделала предельно скорбный вывод: «Разрушилась сама цивилизация малых народов – оленеводов, рыболовов, охотников, морских зверобоев, цивилизация гармоничного сосуществования человека и окружающей среды» 48.

Ныне на острове идет освоение нефтеносного шельфа у восточного побережья. Стоит уточнить, как это происходит. «Стало совершенно очевидно, что многие надежды на улучшение жизни, которые народы Севера связывают с приходом на их земли промышленников, не оправдались: обещания не выполнились, широко разрекламированные программы помощи не реализовывались или были малоэффективными… С выходом нефтяников на шельф, с разработкой месторождений нефти и газа с привлечением иностранной технологии и капитала, многократным увеличением риска загрязнения акватории Охотского моря – основного гаранта жизнедеятельности коренных малочисленных народов Севера, взаимоотношения добытчиков нефти и газа с местными жителями поднимаются на качественно новую ступень», – предупредил в 1999 г. уйльта Н. В. Соловьев, вице-президент Ассоциации малочисленных народов Севера Сахалинской области 49.

Сахалинские аборигены осознали, что под новое неумолимое освоение попадает не только львиная доля ягельников – основа экономической базы оленеводческих групп, но и все северо-восточные заливы. А их акватории и побережье представляют собой последний плацдарм традиционного природопользования. Ничто не мешает соответствующему прозрению ученых и администраторов. Тем более, что упования, связанные с внедрением рыночных отношений, восстановлением частной собственности, «возрождением чувства хозяина» и прочими буржуазно-демократическими иллюзиями, к исходу ХХ в. растаяли, как дым. «В настоящее время в области зарегистрировано 53 родовых, семейных хозяйства. Национальные хозяйства и предприятия традиционных отраслей нерентабельны из-за высоких производственных затрат, неконкурентоспособности выпускаемой продукции и влачат жалкое существование» – характеризует этот период зав. отделом по делам народов Севера администрации Сахалинской области Н. А. Лайгун 50.

Необходимо твердо уточнить: традиционные национальные хозяйства и не могут стать рентабельными в условиях рынка. Это доказано временем. В 1990 г. З. П. Соколова, сделав обзор положения, в котором оказались северные этносы, заключила: «Пока, судя по опыту Западной Сибири, можно считать несовместимыми промышленное освоение и развитие традиционного хозяйства народов Севера 51. Спустя 15 лет ясно, что «пока» – оговорка, которую следует заменить словом «никогда». Рынок уничтожает остатки специфического уклада малочисленных народов, ибо это и есть его функция: подавление конкурентов, в первую очередь слабых, расчистка пространств для бизнеса, производства товаров и их купли-продажи, ускорение движения капиталов. Традиционное природопользование, а значит, и этнокультуры народов Севера, принципиально несовместимы с товарно-рыночной моделью. Они должны быть защищены и изолированы от нее.

КРАТКИЕ ВЫВОДЫ. Традиционное природопользование – основное и необходимое условие сохранения северных этнокультур. Применительно к малочисленным народам следует, наконец, понять, что в данном случае имеет место не «культурная отсталость», а особый тип цивилизации, который не подверстать под упрощенные схемы социально-экономических формаций. Более того, этнокультуры, базирующиеся на традиционном природопользовании, с общинно-родовым укладом как цивилизационной формацией, нельзя подчинять правилам промышленного и аграрного производства. Это – особый, «третий путь» развития, не нуждающийся в усовершенствованиях извне.

Традиционное природопользование, – это прежде всего то звено, которое соединяет этнос (или группу совместно проживающих этносов) с естественной средой в одно целое – этноэкосистему (интерэкосистему). Разрушение данного звена ведет к потере этничности, ибо традиции природопользования, промысловой деятельности и основанного на них хозяйственного уклада, на севере в особенности, «держат» всю совокупность этнических традиций, включая социальные и духовные. Традиционные культуры народов Севера суть устойчивые этнокультурные комплексы, находящиеся в экологическом равновесии с природной средой, что обусловлено в первую очередь наличием непосредственных связей всех уровней традиционного образа жизни с биосферой. Утрата связей ведет к тому, что «народ… перестает быть народом, превращаясь просто в население определенной территории» 52. Как показали десятилетия, малочисленные народы Севера, «превращаясь просто в население», неизбежно деградируют и вымирают. Этноцид перерастает в геноцид.

Сохранение традиционного природопользования – базы этнокультур и условия выживания малочисленных этносов – немыслимо без сохранения их среды обитания в здоровом состоянии. Для нормального функционирования этноэкосистемы (интерэкосистемы) необходимы три обязательных условия в единой причинно-следственной связи:

1) баланс экосистем;

2) ненарушенное или хотя бы неразрушенное традиционное природопользование;

3) делающая возможным такое природопользование этносоциальная среда: сами этнические группы и их окружение, – иными словами, «практически здоровая» этнокультура.

Совокупность данных по экологической ситуации, традиционному природопользованию, социально-бытовому и этнокультурному положению народов Севера на Сахалине свидетельствует о крайне критическом состоянии интерэкосистемы острова по тому же трехчленному комплексу признаков:

1) масштабное и серьезное нарушение экологического баланса;

2) почти полное разрушение традиционного природопользования;

3) глубокая деградация этнокультур на всех уровнях – от хозяйственно-бытового до духовного при прогрессирующем поглощении их пришельческой маскультурой.

Разумеется, изложенные выводы нуждаются в подкреплении комплексными экологическими, этноэкологическими, социологическими, демографическими и медицинскими исследованиями. Но на основе данных, которыми есть в моем распоряжении, смею утверждать: без радикального и оперативного изменения протекающих процессов скоро – и быстрее, чем об этом пишется в официальной и научной печати, – наступит фатальный исход. Нет ни малейшей надежды на то, что этнокультуры данного типа «впишутся» в современные ритмы жизни, а их носители превратятся в преуспевающее и обычное «просто население». Произойдет совсем иное: единицы, адаптировавшись к современной урбанистической среде, будут ассимилированы, а подавляющее большинство безусловно и очень быстро вымрет. Это надо трезво осознать и об этом следует говорить вслух.

3. К истокам: необходимость и возможность

Можно ли восстановить утраченную перспективу?

Вообще говоря, происходящее с аборигенами Сахалина – лишь миниатюра всеобщего будущего, глобальное предупреждение о том, что далее произойдет с многочисленными народами, «большими государствами» и цивилизацией планеты. Но тема книги не предполагает углубления в эту проблематику. Вопрос более узок и конкретен: способны ли мы предотвратить гибель северных культур, в частности, сахалинского традиционного природопользования и его этнокультурных носителей? В известной мере это пробный камень устойчивости развития россиян, если не всего человечества. Неспособность спасти целую группу этносов – диагноз смертельной болезни глобальной цивилизации.

Мне представляется, что это еще возможно лишь в том единственном случае и при том непременном условии, если на территории проживания нивхов, ороков, эвенков и нанайцев Сахалина будет ставиться и преследоваться только эта основная и никакие другие цели, а все остальные задачи будут ей так или иначе подчинены. В любом другом случае просто бессмысленно браться за невыполнимую по определению программу. И тогда все, кто причастен к судьбам сахалинских аборигенов, должны взять на себя ответственность за их исчезновение, – точнее сказать, уничтожение.

НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ. Для постановки задач, связанных с восстановлением (реконструкцией, реанимацией) и развитием этнолокальных моделей (ЭЛМ) традиционного природопользования на Северном Сахалине надо сначала ответить на два существенных вопроса: о необходимости и возможности этого.

Ответ на первый вопрос очевиден: да, такое восстановление совершенно необходимо, если «новая Россия», включая администрацию Сахалинской области, не хочет принять на себя вину за гибель малочисленных народов, населяющих регион. Отрицательный ответ равнозначен объявлению сахалинских аборигенов людьми второго сорта, о существовании, правах и будущем которых нет нужды заботиться в той же мере, в какой государство осуществляет конституционную заботу о правах, сохранности и качестве жизни прочих российских граждан. Значит, крайне необходимо принять все меры, не останавливаясь перед затратами, чтобы спасти коренное население области. И эти меры должны быть такими, которые бы не вызвали обратный эффект, как уже случилось с «выведением к свету».

Сложнее ответ на второй вопрос. В ходе исторических преобразований на Севере – из-за неверных подходов, порочной идеологии, грубейших ошибок – задача сохранения традиционных культур крайне усложнилась. Уже в 1980-х гг. ученые констатировали: нарушены устойчивые механизмы формирования ценностно-нормативной структуры сознания новых поколений северян-аборигенов. Но тогда, по мнению специалистов, несмотря на все более тесные контакты малочисленных аборигенных групп с многократно более массовым числом приезжих и на растущую интенсивность хозяйственного натиска, – по инерции еще сохранялось своеобразие культур северных народов, ощущалась устойчивость традиций, продолжавших воспроизводиться в образе жизни новых поколений 53.

ЭТНИЧЕСКИЕ РЕФУГИУМЫ. Так было – вопреки нарастающим тенденциям – и в тесных пространствах Сахалина. Я наблюдал, как аборигены, по крайней мере, часть их, стремятся к этнокультурному выживанию, сопротивляясь всеобщей нивелировке и давлению извне. Некоторые коренные жители продолжали держаться за места традиционного проживания, давно уже официально ликвидированные как населенные пункты, где были отключены электричество, телефон, прекращены снабжение продовольственными и промышленными товарами и почтовая связь, медицинское и коммунальное обслуживание. Уничтоженные де-юре, но существующие де-факто местообитания я видел в зал. Терпения, на Ныйской косе, в сел. Венское; сохранялись они и на местах других заброшенных селений в заливах Набиль, Чайво, Пильтун восточного и в ряде мест западного берега.

В 1970-х гг. наметился заметный исход аборигенов из «центров новой жизни», и обитателей отшельнических укрытий прибавлялось. В них находили приют не только доживающие последние годы старики, бомжи и пьяницы; я видел совместное бытование трех-четырех поколений, с детьми, внуками и правнуками. Младшее поколение создавало там семьи, среднее – семейно сбегало туда от «света» чуждого прогресса. И в определенном смысле, прежде всего социально-демографическом, ситуация, например, в сел. Венское, где сохранялась целая этническая община с присущими ей солидарностью, взаимопомощью и самоуправлением, представлялась мне благоприятнее, чем в пос. Вал, Ноглики и Чир-Унвд. Случалось, что не парии и маргиналы, а образованные нивхи, ороки, эвенки и нанайцы со среднетехническим и высшим образованием покидали индустриальные отрасли, интеллигентские занятия и урбанистическую среду, чтобы поселиться в ареалах предков, на местах прежних родовых стойбищ. Эти «возвращенцы» есть и по сей день, существуют и административно ликвидированные местообитания, где нужда и отсутствие современной социально-бытовой инфраструктуры способствуют сохранению, пусть и на элементарном уровне, традиционных форм природопользования и жизнеобеспечения. Приходится лишь сожалеть, что таких рефугиумов слишком мало.

ФАКТОР ПРОБУЖДЕНИЯ. Следовало бы ожидать, что с каждым годом перспектива сохранения этих полутрадиционных местообитаний будет угасать. Но обозначился неожиданный и весьма существенный фактор. В 1990 г. З. П. Соколова в обзорной статье о положении коренных северян подчеркнула: «…Совершенно ясно, что пока сами народы Севера не будут активно участвовать в развитии самоуправления, хозяйствования, культуры, их положение вряд ли серьезно улучшится». Спустя четыре года Б. Шишло отметил: «…Заметны новые тенденции, которые нужно поддержать. Некоторые из жителей этих грязных и больных поселков, может быть, чувствуют подсознательно, что культура растет так же медленно, как ягель, по миллиметру в год. И вот они отрываются от алкоголя и уходят в тундру в оленеводческие бригады, как монахи уходят в монастырь, чтобы служить своим потерянным богам и своей культуре» 54. Сахалинские аборигены также уже осознали необходимость борьбы за собственное спасение. На Сахалине настойчиво заявляют о себе их общественно-политические объединения: от просьб и жалоб они перешли к протестам, требованиям и даже к действиям, не согласованным с местной властью.

Переоценивать такую сопротивляемость, уповая на созидательную силу протестных движений, видимо, не приходится. Аборигены разобщены и дезориентированы. Давно прервана межпоколенная связь, выросла смена, мало знакомая или не знакомая с этническим наследием, катастрофически сузилась сфера родного языка – главного передатчика духовной культуры, все меньше молодых людей осваивает или изъявляет желание осваивать традиционные занятия. Дальше всего это зашло в оленеводстве и пушном промысле; охота также потеряла свое значение, а рыбопромышленная отрасль уже не имеет ничего общего с аборигенным рыболовством. Можно ли назвать традиционным занятием северян разделку рыбы на заводском конвейере или высокомеханизированный сейнерный лов?

Но пока живы хотя бы немногочисленные носители этнического сознания и культуры (этнофоры), сведущие в основных отраслях традиционного природопользования – а такие еще есть не только в старшем, но и в среднем поколении, – нельзя считать положение безнадежным, а время окончательно упущенным. К тому же эта «сила притяжения» усиливается ажиотажем, связанным с подъемом национального движения аборигенов, с их бурными форумами и протестными акциями, вниманием, которое проявляют к этим коллизиям власти, пресса, политическая оппозиция и ученые, в том числе зарубежные.

Беседы с информаторами, которые у меня бывали в экспедициях 1983-1986 гг., показали, что коренное население в преобладающем числе сожалеет о былых временах. А некоторые оленеводы, охотники, рыболовы в ответ на расспросы разворачивали целые программы действий, которые могли бы привести к восстановлению традиционного уклада, надеясь, что в этом им помогут власти и ученые. Теперь эта надежда обретает новую силу.

ЭКОС И ЭТНОС. Восстановление традиционного природопользования должно иметь двойной позитивный смысл, включая комплексные меры, благотворные как для аборигенного социума, так и для его естественной среды, поскольку функционирование этноэкосистемы предполагает здоровье ее составляющих – экоса и этноса. Нерешенность двуединой восстановительной задачи не только подведет роковую черту под бытованием этнокультур и существованием коренного населения, но и повлечет дальнейшую деградацию природной среды. Восстановление нормально функционирующей интерэкосистемы Северного Сахалина окажется ценным для всего острова, в то время как срыв этой задачи приведет к тому, что уникальная островная область России станет непригодной для жизни всего населения, или же оздоровление здесь среды обитания потребует колоссальных затрат.

Но надо осознать, что время полумер прошло. Паллиативы, как показал опыт прошлого, требуют неуклонно растущих затрат, но ожидаемых результатов не дают. Порочность всех предыдущих мероприятий в том и состояла, что делались попытки «поддержать» неуклонно разрушавшиеся структуры традиционного природопользования и этнокультур в условиях, исключавших положительный эффект, – при нараставшем техногенном и социально-демографическом прессе на хрупкие экосистемы и интерэкосистему острова. Задача состоит в том, чтобы устранить не последствия, а причину, то есть прекратить это нарастание, которое «не может быть долговременным и беспредельным, так как ресурсы экологической ниши имеют естественное ограничение, тем более в условиях Севера» 55.

Более того. Долгое время освоение Сахалина велось по стандартам среднероссийсских областей. Но таежно-тундровую зону нельзя заселять до плотности, какая возможна в умеренной полосе Евразии, и тем более – в такой же мере ее индустриально осваивать: такого техногенного и демографического давления северные экосистемы не выдерживают. «Разрушительная технология современной индустриализации совершенно не годится для маргинальных зон…» 56. Пора понять: малолюдность Севера – не недостаток, а естественноисторическая норма и, поняв, восстановить ее.

ВПЕРЕД, К ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ. Начиная с 1950-х и по 1980-е гг., все чаще и тревожнее звучали призывы ученых – при индустриальном освоении Севера учитывать наличие коренного населения, его интересов, хозяйственного уклада, сочетать инновации и традиции, при развитии современных отраслей стремиться к сохранению исконных занятий и т. д. 57. То были весьма робкие призывы. К тому же ни их авторы, ни те, к кому они обращались, не осознавали, что предлагаемые полумеры нереалистичны и неплодотворны. В огромной стране никто словно и не замечал полное несоответствие логике и здравому смыслу всех этих нижайших просьб и благих пожеланий насчет «учета наличия» в хищнически эксплуатируемых регионах подлинных хозяев земли – аборигенов!

Между тем простое наблюдение показывало: с ростом индустриальных инноваций традиционное неотвратимо разрушается. С той же закономерностью увеличение числа приезжих фатально губит не только хрупкие экосистемы, но и коренное население. Объективно это был процесс «зачистки» территорий, подлежащих освоению, их экспроприации «большим государством». Казавшейся тогда реалистичной мерой стало предложение: создавать условия для освоения маргинальных зон коренным населением, адаптированным к их условиям тысячелетним опытом 58. Подразумевалось, что это приостановит поток новопоселенцев. Однако привлечение коренного населения к индустриальным формам освоения Севера практически неосуществимо и объективно столь же пагубно, что и освоение приезжими временщиками. Север не может дать ту численность аборигенов, которая потребна для промышленного роста, а коренные северяне и не желают и органически не могут участвовать в чуждых им, разрушающих их среду обитания процессах.

Таким образом, неизбежен единственный вывод: освоение Севера его коренными обитателями осуществимо только через восстановление их собственного природопользования, жизнеобеспечения, социальных и духовных систем, через избавление от индустриальной экспансии, уничтожающей их среду жизни и их самих. Этот простой вывод полностью отвечает здравому смыслу, исторической и социальной справедливости, этноэкологическим критериям – и соответствует имеющемуся в мире, пусть неоднозначному, не везде успешному, но фундаментальному и убедительному опыту создания условий жизни для коренных жителей на охраняемых территориях ряда стран (США, Канады, Мексики, Бразилии, Индии, Норвегии, Финляндии и др.).

ОХРАНЯЕМАЯ ТРАДИЦИОННОСТЬ. В пользу восстановления (реставрации и даже реанимации) этнолокальных систем природопользования свидетельствует тот хорошо обоснованный факт, что коренное население, ведущее самостоятельное хозяйство на своей земле, руководствуясь присущим ему экологическим опытом, находясь под самоуправлением, эффективно поддерживает гомеостаз экосистем. Это – перспективный путь достижения двуединой задачи: спасения природы и культуры, сохранения экоса и этноса.

Первоначальной совершенно необходимой мерой должно стать строгое размежевание территорий: отделение зон индустриального и аграрного производства, строительства, промышленного освоения, нефтегазоразведки и др., – от земель традиционного природопользования. Отсутствие такого размежевания или формально установленная территориальность, обладающая единственным реально работающим свойством «недействующего закона», – были всегда и повсеместно на Севере основной причиной вопиющих нарушений прав коренного населения, беззащитного и перед экспансией техники, и перед произволом авантюристов и мошенников. Ничего не менялось с принятием новых законодательных актов или правительственных постановлений; бессильны были и местные власти, всецело зависимые от могучих ведомств, наносящих растущий вред этим регионам.

Коренные народы Северного Сахалина должны – не в гипотетической перспективе, а сейчас – получить территории для традиционных занятий, уклада и быта, обретя извечное и неотчуждаемое право владеть исконной землей, принадлежащей им и только им. Но и это установление будет таким же «неработающим», как и базовые международные правовые документы, конституционные положения, законы, подзаконные акты, постановления центральной и местной властей, – если не будет обеспечен на деле, реально и неукоснительно заповедный режим этих земель. Они должны стать строго охраняемыми (дважды – изнутри и снаружи) этноэкологическими зонами, в которые будет невозможно вторгнуться ведомственным подразделениям и любым посторонним лицам, кроме представителей здравоохранения, просвещения, административных и научных служб.

Совершенно понятно, что такая форма этнотерриториальной автономии со строгим режимом охраны отвечает основным признакам резервации. Таким образом, я возвращаюсь к вопросу, решить который еще в 1920-х гг. настоятельно предлагали В. Г. Тан-Богораз, В. К. Арсеньев и некоторые другие советские исследователи. Для тех, кто не знаком с этим понятием, дам определение, какое существует в США: резервация – это «особая категория земель, являющихся собственностью живущих на них индейских общин и находящихся под управлением их советов» 59. Резервация закрыта для проникновения иноэтнических элементов извне, но открыта для выхода из нее любого члена местной общины при условии потери определенных льгот. Внутри резервации действует собственный порядок, собственные административные органы, собственный суд и даже собственная полиция. Таким образом, это отнюдь не концлагерь.

С другой стороны, история резерваций, в частности, американских, действительно не возбуждает особого желания перенимать этот опыт. Изначально резервации создавались для изоляции побежденных «краснокожих» от победивших «белых». Но сегодня они преследуют скорее противоположную цель – сохранения аборигенного образа жизни, культуры и самих аборигенов, защиты их от разрушающего воздействия «благ цивилизации».

Когда отечественные политики, общественные деятели и представители самих малочисленных народов отвергали идею резерваций, такие протесты подпитывались информацией о мрачном опыте «аккультурации» индейцев в США. В то же время они всецело вытекали из парадигмы «преобразователей» и пресловутых «прометеев», вознамерившихся помочь «сим малым» перепрыгнуть через одну-две общественно-исторические формации и вступить, минуя феодализм и капитализм, в социализм, а затем в коммунизм. В Северной Америке, не разбирались в таких материях; идея резерваций вызревала там в упорной борьбе аборигенов за выживание с монополиями, правительством и бытовым расизмом.

Поскольку созданные властями резервации были основаны не там, да и не так, где жили предки индейцев и как хотели бы жить их потомки, – в Северной Америке много лет нарастают радикальные движения нативистов (от native, по-англ. – туземцы) и традиционалистов, что привело к парадоксу создания саморезерваций. В 1981 г. учрежден Лагерь «Желтый Гром» в священных для индейцев сиу горах штата Южная Дакота, США 60. Предыстория этой саморезервации восходит к индейскому восстанию в Вундед-Ни, а основанию лагеря предшествовал захват индейцами соответствующей территории, выставление по ее периметру вооруженных пикетов и выход активистов на переговоры с властями. Индейские лидеры предъявили суду и властям пакет архивных документов, доказывающий права индейцев на земли, превосходящие общую площадь Франции и Швейцарии, – племенной край, незаконно отнятый у них в нарушение договора от 1868 г.

В обстановке массовых международных протестов власти США не решились повторить бойню в Вундед-Ни, и лагерь «Желтый Гром» обрел право на существование. Его главное назначение, в отличие от стандартных резерваций США и Канады, – воспитание и социализация подрастающего поколения, обучение традициям, обрядам, верованиям, усвоение индейской морали и этики в «белом мире», куда уходит большинство индейской молодежи. Все это пронизано идеями экологической гармонии и отвечает современным научным представлениям о взаимоотношении человека и природы. А. Н. Натаров, излагая цели организаторов саморезервации, подчеркивает: «…Если традиционалисты добьются самоопределения, то вопрос о возможности выжить в американском обществе снимется сам собой, ибо тогда уже индейцы будут жить в своем собственном обществе» 61.

История Лагеря «Желтый Гром» не уникальна. В 1994 г. в мексиканском штате Чиапас в результате восстания индейцы майя под руководством субкоманданте Маркоса (это псевдоним) создали гигантскую саморезервацию в горной сельве, где устроили жизнь по традициям майя, обобществив землю (частная собственность по индейским обычаям недопустима), учредив свои органы управления и организовав этнические школы. Это «государство в государстве» де-факто признано мексиканским парламентом 62.

САМОРЕЗЕРВАЦИИ САХАЛИНА. Итак, можно понять, что саморезервация лучше, чем резервация. По сути, миниатюрную саморезервацию нивхов я видел в административно ликвидированном селении Венское на берегу Ныйского залива – альтернативу искусственной «столице нивхов» в Ногликах. Это – попытка сохранить национальный уклад и спастись от гибели в чуждом экономическом и психокультурном порядке. Попытка слабая и малоуспешная в первую очередь потому, что сей этнический рефугиум открыт для влияний извне, а резервация должна быть от них изолирована.

Создаваемые сегодня родовые хозяйства среди ороков, эвенков, нивхов и нанайцев – это тоже попытки отыскать пути автономного этнического развития. Судя по публикациям 1998- 2004 гг., все они влачат жалкое существование. Это понятно: то, что было, на базе чего эти люди существовали, разрушено или отнято. Поэтому, прежде чем что-то менять, без риска нанести дальнейший вред, надо определить, что именно нужно для успеха коренным северянам на Сахалине, кроме «безумства гибельной свободы».

Под лозунгами рыночных реформ аборигенов окончательно разорили, разобщили и бросили на произвол судьбы, лишив колхозов и совхозов, вместо того, чтобы привести эти коллективные системы в соответствие с аборигенными культурами и природопользованием. Нынешние опыты создания национальных общинно-родовых хозяйств исключительно неудачны. Наивно думать, что рынок и подчиненная ему административная система что-то изменят к лучшему. Напротив, рынок активно отторгает и разрушает традиционные промыслово-хозяйственные формы. Уже к середине 1990-х гг. сахалинское оленеводство «превратилось в сферу деятельности, доступной лишь небольшой части коренного населения». И эти одиночки в небывало трудных условиях, без какой-либо помощи, пытаются возродить отрасль 63. В лучшем случае такие мелкие хозяйства будут мутировать в новые кулацкие «хутора» с эксплуатацией одних соплеменников другими.

КАКАЯ НУЖНА ОХРАНА. Американская резервация как форма бытия аборигенных племен отнюдь не безупречна, что и показывает постоянная борьба индейцев за свои так и не удовлетворенные права, а также современное положение индейцев 64. Более совершенной формой стали охраняемые территории, близкие к биосферным заповедникам, с тем отличием, что охраняются в них не экосистемы, а этноэкосистемы. Тем самым снимается имевшее место до этого стремление под предлогом природоохранных мер запретить аборигенам охоту, рыбную ловлю, промысел ластоногих, подсечно-огневое земледелие и т. д. В 1983 г. в Минске прошел Первый международный конгресс по биосферным заповедникам; некоторые его доклады освещают проблемы комплексной охраны природы, традиционных культур и развития традиционного природопользования 65.

НОРМАТИВНОЕ STATUS QUO. Правовые аспекты социально-политического устройства на территориях традиционного природопользования не могут быть темой моего исследования. Но считаю нудным высказаться о соответствующей канцелярской технологии. Судя по статье представителя малочисленных народов Севера при Сахалинской областной думе А. Я. Начеткиной 66, существует уже масса законов и других правовых актов в данной сфере. Но считается – из года в год и из десятилетия в десятилетие (эта традиция восходит к временам Российской империи), – что для решения существующих проблем «недостает нормативной базы». По законам Паркинсона, чем больше канцелярских документов, тем больше необходимость в новых. Это процесс бесконечный, сугубо бюрократический и к решению реальных проблем отношения не имеющий.

Отсутствие юридических обоснований, недостаток законов и других документов как оправдание трагического состояния аборигенов Севера во всех без исключения регионах их проживания, – проблема надуманная. Необходимый и достаточный правовой набор давно есть. В Сахалинской области приняты временные положения о территориях традиционного природопользования и о родовых общинах, родовых и семейных хозяйствах коренных северян. Еще в планах на 1998 г. предусматривалось принять закон «О мерах по сохранению северного оленеводства». Я не в курсе, принят ли этот закон или его успешно заволокитили. Но если чего-то и недостает, то тем более непонятно: что мешает восполнить этот недостаток, если областная дума правомочна принимать собственные законы?

ЮРИДИЧЕСКОЕ УТОЧНЕНИЕ. Дело не в недостатке их или несовершенстве законодательства, а в неисполнении существующих законов. А это – преступление (уклонение от исполнения закона лицами, обязанными их исполнять). Конституция Российской Федерации предусматривает обязанность органов центральной и местной (т. е. областной и районной) власти защищать среду обитания и традиционный образ жизни малочисленных этнических общностей (ст. 72, п. «м»). Этот пункт, опирающийся на положение о защите основ жизни и деятельности народов (ч. 1, ст. 9), самодостаточен, чтобы стать основой для установления любого режима территорий, какой областная власть посчитает нужным ввести, и для преследования по закону ведомственных и/или районных руководителей, которые в течение многих лет грубо нарушают конституционные положения.

Что далее? Если это не сделано на уровне области, то ответственность за неисполнение конституции автоматически и однозначно падает на областную исполнительную власть. Если же она не привлечена к ответу за вопиющее нарушение конституции, – тогда коренные северяне, то есть жертвы преступлений, вправе поставить вопрос перед Кабмином, Госдумой и Президентом России о наказании соответствующих лиц из центральной исполнительной власти и/или подать в суд на всю «вертикаль» и любое ее звено.

Такова бесспорная юридическая суть дела, не зависящая от десятков полезных или бесполезных документов, равно как от их отсутствия. Принцип состоит в неотвратимости наказания за нарушение закона. Если он не применен, любой гражданин вправе добиваться его применения. Но в первую очередь следить за исполнением законов обязана прокуратура и органы власти. Стало быть, нужна не многолетняя законотворческая волокита, а оперативное судебное преследование с юридическим доказательством преступления.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЕЗ НАКАЗАНИЯ. А состав преступления совершенно очевиден. «В результате длительной бесконтрольной деятельности нефтяников северо-восточное побережье Сахалина практически перестало быть территорией, пригодной для Севера. Погублены нерестовые реки, потравлены десятки тысяч гектаров оленьих пастбищ, из-за пожаров погибло огромное количество охотничьих угодий», – утверждает один из лидеров этнокультурного движения сахалинских аборигенов Н. В. Соловьев. Описывая ситуацию в сахалинском оленеводстве, Т. П. Роон предупреждает: «…Разработка иностранными и отечественными компаниями месторождений нефти на шельфе Охотского моря (Ногликский р-н) и строительство наземных терминалов и трубопровода в районах заливов Пильтун, Астох и Чайво, т. е. на летних оленьих пастбищах, может стать последним звеном в гибели реликтового оленеводства» 67.

Так было к концу минувшего века. Может быть, теперь уже не так? О да! Хотя за этот период приняты хорошие и очень хорошие законы и даже программы, стало еще хуже. Это очевидно, когда сравниваешь научные публикации по сахалинскому оленеводству, появившиеся в 1998-м и в 2004 г. Или три статьи Н. А. Лайгун о положении коренных островитян – от  1994-го, 1999-го и 2001 г. 68. Есть и более свежие свидетельства. Так, по заявлению депутата Ногликского районного собрания Г. Романова, «идет хищническая добыча нефти с нарушением всех экологических норм. В результате за последние 3-4 года резко сократился объем добычи рыбы. Плюс к тому набирает силу массовый отстрел оленей, поскольку дороги пробиваются в некогда малодоступные места» 69.

Возникает вопрос о конкретных причинах блокирования на Сахалине экологического законодательства и прав народов. Как соотнести описанную реальность с конституционными статьями, законами и положениями, защищающими права, среду обитания, традиционную культуру и жизнь коренных северян? Как возможна не то, что хищническая, а вообще хозяйственная деятельность на землях традиционного природопользования? Если же заливы Пильтун, Чайво и примыкающие к ним оленьи пастбища, где царит этот произвол, к таким землям уже не относятся, тогда ЧТО вообще понимают в области под традиционным природопользованием и его территориями? Деяния иностранных компаний на шельфе и в тундре Сахалина сахалинский историк А. И. Костанов охарактеризовал так: «…Первыми европейцами, которые шагнули на землю северо-восточного побережья, были американские пираты. Сейчас они эту землю наконец-то завоевали» 70.

А как могла областная дума в своем законе «Об иностранных инвестициях в Сахалинской области» допустить для иностранных инвесторов право «приобретения вечных прав на земельные участки»? 71. Содержащееся в той же статье ограничение: «кроме территорий традиционного природопользования малочисленных народов Севера» – выглядит циничным издевательством, что идеально подтверждает истинное положение дел. Для полного произвола «иностранному инвестору» на Сахалине ни к чему тратиться на «приобретение прав» – он это делает бесплатно! Таким манером иностранные инвесторы приобретут вечные права на весь остров, «кроме» тех клочков, которые числятся «территориями традиционного природопользования», после чего довершат их разорение. Вопрос с северными аборигенами будет снят, а их статус отойдет к остальным россиянам-сахалинцам.

Я питаю некоторую надежду в связи со следующей информацией: «В новом законе о недрах будет норма о недопущении иностранных компаний к разработке российских месторождений. Об этом заявил зам. председателя Комитета Госдумы по природным ресурсам и природопользованию Василий Тарасюк» 72. Если такая законодательная норма будет принята, вслед за ней последует закон об отмене постмодернистских концессий заморских пиратов. Надеюсь, тогда облегчится и проблема отечественных пиратов.

По здравому смыслу, для областной власти, научного сообщества Сахалина, общественности и организаций сахалинских аборигенов вполне достаточно имеющейся юридической и нормативной базы для того, чтобы приступить к радикальному наведению порядка в районах проживания малочисленных народов Севера и на территориях их природопользования. Правовые основания есть, властные полномочия – тоже. Нужны, однако, политическая воля, гражданская ответственность и социальная энергия.

Когда читаешь: «Вместе с тем, считают специалисты, основная проблема взаимоотношений нефтедобывающих компаний и аборигенов – в недостаточной нормативной базе. В частности, не установлен правовой статус территорий традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера», – может показаться, что и в самом деле все так сложно. На самом деле это чистый блеф. Нормативная база всегда будет «недостаточной», и всегда найдутся субъекты, которые об этом позаботятся. Если же эта база станет «достаточной», появится масса других предлогов. Между прочим, здесь же газета весьма нелогично сообщает, что упомянутый статус утверждается обладминистрацией, органами местного самоуправления с участием представителей аборигенов» 73. Итак, что или кто мешает его досконально разработать, утвердить и внедрить в практику?!

А пока аборигены выходят на скверно подготовленные акции протеста, не озаботившись подкрепить их юридическими аргументами; официальные лица ведут плохо прикрытую борьбу с общественными движениями вместо того, чтобы навести порядок по конституции и законам; газетчики выносят язвительные приговоры в адрес и власти, и аборигенов – вроде «Войти в одну реку дважды еще никому не удавалось» или «Когда безвластие, процессом правит шаман» 74. Между тем ситуация обостряется: к середине 2005 г. интернет заполняли сообщения под общим заголовком «Мир протестует против нарушения прав сахалинских аборигенов». В конце июня информагентства сообщили о блокировании коренными жителями Сахалина трассы компании «Сахалин Энерджи», реализующей проект «Сахалин-2». Одновременно активисты международной экологической организации «Гринпис» провели ряд акций в поддержку коренных сахалинцев, требуя прекратить финансирование проекта и обвинив нефтяников в гибели китов. Понятно, что это только начало. Областной Совет уполномоченных коренных народов области уже ведет консультации с Ассоциацией малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, с экологическими активистами и правозащитниками. И последнее, что касается состава преступления: как представляется, он довольно убедительно и системно изложен на сайте областной природозащитной организации «Экологическая вахта Сахалина», так что каждый, кто имеет доступ в интернет, может убедиться в этом сам 75.

Тем временем в самой областной администрации не первый год бьют тревогу. По состоянию на 1998 г. констатируется: «…Положение в населенных пунктах, где проживают нивхи, ороки (уйльта), эвенки, нанайцы и др., остается крайне тяжелым». По данным 2000-2001 гг. сообщается о повальной безработице, крайне неблагополучном состоянии здоровья аборигенов из-за подрыва основ их жизни, отчуждения земель под промышленное использование и, наконец, о начавшемся вымирании» 76.

4. Авторские предложения. Вместо заключения

Я совсем не уверен, что вправе делать объемлющие выводы, опираясь на разрозненные источники и газетные публикации. Думается, в Сахалинской области достаточно компетентных людей среди администрации и ученых, чтобы оперативно собрать необходимую информацию, обобщить, осмыслить ее – и инициировать неотложные действия по спасению аборигенов и среды их обитания. Но практическая сторона вопроса, как представляется, должна включать примерный перечень мер, который я решаюсь кратко изложить.

ОТТП «СЕВЕРО-ЗАПАД». Основная сложность сводится к тому, как совместить с современным хозяйственно-экономическим комплексом, сложившимся на Северном Сахалине и продолжающем развиваться, традиционное природопользование. Не менее сложно обеспечить строго охраняемый режим соответствующих территорий. Стоит задача восстановить этнолокальные модели там, где они существовали, или в местах с тем же набором экологических условий и ресурсов. Между тем многие из соответствующих территорий давно превратились в индустриальные и урбанизированные анклавы. Где выход?

Об этом я не раз обстоятельно беседовал с информаторами. В пос. Вал от одного из самых авторитетных и опытных оленеводов, ныне покойного Н. М. Соловьева, довелось услышать реалистичный (правда, на тот момент, двадцать лет назад) план. Возможно, он осуществим и сегодня. Уже тогда ороки понимали бесперспективность развития валовского отделения оленеводческого хозяйства, так как выросший рядом гигантский поселок нефтяников полностью деформировал экологическую, межэтническую и демографическую ситуацию. Оленеводам неизбежно придется уйти из этого погубленного места. Речь шла о переводе остатков валовского поголовья оленей в северо-западный «угол» острова, где нет перспективных залежей нефти, газа, угля и, значит, главного врага оленеводства – геологоразведки, нефтегазодобычи и т. д. Там очень малолюдно, сохранились обширные ягельные угодья и, как убеждали меня оленеводы, можно начать восстановление традиционной отрасли 77. Такой план в то время поддерживало большинство жителей поселка, с которыми у меня были контакты, в том числе и те, кто не был занят в оленеводстве.

Сегодня часть оленеводов, ульта и эвенков, пытается осуществить то, о чем они тогда мечтали. Но без предельно весомой и квалифицированной помощи государства из их попыток, скорее всего, ничего не выйдет, кроме новых мук и разочарований. Что, собственно, сейчас и происходит. Крайне важно не «осаживать» оленеводов и тем более не разобщать их, а организовать на современной основе сочетание семейного производственного кочевания, охоты, рыбной ловли, морского зверобойного помысла и собирательства с капитальным обустройством центральных и промежуточных баз близ маршрутов кочевания в соответствии с традиционной схемой пастбищеоборота (См. Приложение II). Но это невозможно на базе частной собственности и мелких индивидуальных хозяйств. Здесь должны быть созданы центры первичной переработки сырья и традиционных ремесел, рыбоперерабатывающие предприятия, предприятия сбора и консервирования дикоросов (ягоды, грибы, папоротник, лекарственные растения и др.), культурные центры и национальные школы нового типа с обучением и воспитанием, ориентированным на социализацию традиционных природопользователей. Все это строительство, по крайней мере на первых порах, должно субсидироваться государством, из федерального и областного бюджетов.

Восстановление традиционных отраслей важно не только для возрождения традиционных этнокультур и их интерэкосистемы. Заповедание мест традиционного природопользования следует осуществлять параллельно с давно назревшей реализацией биосферного заповедания на Сахалине. При этом будет весьма рационально привлечь аборигенов к обслуживанию всех охраняемых зон.

Все это потребует не только размежевания с промышленными зонами и их населением, но и раздела угодий между самими северными этническими группами. В северо-западном «углу» интересы оленеводов, уйльта и эвенков, сталкиваются с интересами рыболовов-зверобоев – нивхов. Поэтому нужны консультации этих трех групп, чтобы выяснить возможности формирования этнически смешанных локальных моделей, как и было в прошлом. Тогда в данном районе можно организовать не две-три охраняемые территории традиционного природопользования (ОТТП), а одну. Условно назовем ее «Северо-Запад». Существенно и то, что попервоначалу может найтись слишком мало уйльта и эвенков для функционирования этой ОТТП, а кооперация трех этнических общин восполнит недостаток и умножит успех. Если к проекту присоединятся оленеводы западного берега (в основном эвенки), то отпадет необходимость отдельной заповедной территории для них.

ОТТП «Юго-Восток». Другая ОТТП на основе оленеводства, но тоже полиэтническая, требуется в районе зал. Терпения, долины р. Поронай и на прилегающих территориях, включающих низменность, горные массивы, морское побережье, акваторию залива и оз. Невского. Условно назовем ее ОТТП «Юго-Восток». Здесь, кроме нивхов, ороков и эвенков, живут почти все сахалинские нанайцы. Но основой должно стать восстановление орокско-эвенкийского оленеводства, погубленного в начале 1980-х гг.

Местные ороки не раз просили власти восстановить поронайское стадо. Истина состоит в том, что после катастрофического тайфуна и наводнения 1981 г. администрация совхоза «Красный Октябрь» объявила стадо погибшим и убедила в этом районное, областное и ведомственное руководство. Но в момент стихийного бедствия олени находились вне зоны затопления и едва ли не полностью уцелели. Таким образом, стадо было формально ликвидировано, а фактически брошено: удар стихии стал предлогом для того, чтобы покончить с отраслью, доведенной, что называется, до ручки, и скрыть вопиющую бесхозяйственность, злоупотребления и хищения. По свидетельствам бывших пастухов, табуны брошенных оленей не раз в тот роковой год и в последующие годы выходили к людям, надеясь, что те их снова соберут. Вскоре самые доверчивые животные были отстреляны браконьерами, остальные ушли в сопки и одичали. В конце 1991 г. вопрос о восстановлении здесь оленеводства поставила местная организация Ассоциации народов Севера. Она просила выделить для этого участок протяженностью 160 км «во временное пользование на договорной основе». Эта надежда также не сбылась 78.

В 1983-1984 гг. план восстановления поронайского оленеводства излагал мне информатор Мицигаро Ямакава, бывший звеньевой оленеводов. Его предложения сводились к организации заповедника или заказника в верховьях Пороная и вторичному приручению одичавшей популяции 79. Я консультировался с работниками районной охотинспекции; они посчитали это осуществимым при возрождении оленеводческого быта. Мои расспросы показали, что такое желание налицо едва ли не у большинства аборигенов. Сегодня оно может только усилиться, так как среди коренных жителей Поронайского района царит безработица. Оленеводство же для них намного престижнее тех видов труда, которые они могут сегодня получить в самом лучшем случае. Несомненно, возрождение этой отрасли даст мощный толчок к активизации социальной энергии аборигенов.

Но, как мне кажется, для надлежащей постановки дела заповеданием участка во внутренней части острова ограничиться невозможно. Этология сахалинского домашнего оленя и комплексный характер природопользования оленеводов требуют, чтобы в ОТТП вошла исторически известная территория круглогодичного выпасания, включая маршруты от верховий и до оз. Невское и зал. Терпения по долинам рек Оленья, Рукутама (Лухтома) и др. Близ этого озера поныне сохраняются этнические рефугиумы на местах ликвидированных селений Таран, Устье, Промысловое и т. д. Территории к востоку от Поронайска, в том числе побережье зал. Терпения, берега и акваторию оз. Невского, должны войти, хотя бы частично, в состав ОТТП «Юго-Восток». Одну из баз ОТТП рационально было бы расположить близ озера и морского залива для ведения комплексного хозяйства, включая рыболовство, охоту, промысел морзверя и собирательство. База, специализированная на оленеводстве, охоте и собирательстве, потребуется в верховьях Пороная.

ОТТП «ЦЕНТР» и ОТТП «СЕВЕРО-ВОСТОК». ОТТП тымовских нивхов условно назовем «Центр». К сожалению, Тымовская долина – наиболее промышленно освоенная и густо заселенная пришельческим населением внутренняя часть северного Сахалина. Мне довелось ознакомиться только с ситуацией в пос. Чир-Унвд, и у меня нет конкретных предложений по территориальной конфигурации этой охраняемой зоны.

Как бы ни проектировать обозначенные ОТТП, охватить ими все пространство традиционного природопользования не удастся. Так, издревле освоенные лагуны восточного побережья (Луньский, Набильский, Ныйский, Чайво, Пильтун, Эхаби, Уркт) представляют собой череду традиционных рыболовецких, зверобойных и собирательских угодий с примыкающими к ним зонами оленеводства и охоты. Эти земли необходимо взять под охрану в первую очередь, сформировав здесь, условно называя, ОТТП «Северо-Восток». Но практически это исключительно сложно, потому что именно здесь ведутся интенсивные работы по проекту «Сахалин-2», подразумевающему перспективное освоение нефтеносного шельфа. И тем не менее, успешное решение можно найти.

О КОМПЕНСАЦИЯХ. Для этого нужна независимая (подлинно независимая) экспертная ревизия. Затем надлежит предъявить нефтегазодобывающим компаниям иски и добиться соответствующих выплат. И это не так сложно, как кто-то стремится представить.

Хочу особо разъяснить, что компенсации выплачиваются местному населению вовсе не за хищнический вред, связанный с нарушением соответствующих законов и договоров, какие имеют место в данном случае. По юридическим нормам, международным и отечественным, такой вред влечет преследование и наказание по суду. Компенсации же выплачиваются за неизбежный техногенный ущерб среде (даже при безупречном выполнении  законов) и за саму экономическую деятельность в  зонах, принадлежащих аборигенам. Таким образом, нефтедобытчики обязаны ответить вдвойне: компенсациями за деятельность на шельфе и суше – и штрафами за «хищническую добычу нефти с нарушением всех экологических норм» по всем ее эпизодам. Ни то, ни другое они даже в минимальных размерах платить не желают, и в этом им помогают глубокомысленные рассуждения о «недостатке нормативной базы». Я думаю, надлежит сломить этот двухсторонний сговор и добиться положенного. Полученные средства должны быть вложены в создание ОТТП.

Далее, через преподанный таким образом урок нужно приучить «инвесторов» к дальнейшей линии поведения, всецело уважающей законы страны, права жителей и авторитет властей. Нефтегазовые компании должны быть лишены не права (такого права у них нет), а возможности вредить традиционному природопользованию. И тогда в нынешних рефугиумах можно восстановить общинно-родовые селения традиционного типа, для начала хотя бы в форме дачных поселков для пенсионеров и их родственников, а также для уже созданных национальных семейно-родовых хозяйств. Прежде всего, это исторические поселения в заливах Луньский, Набильский, Ныйский, Чайво, Пильтун и др. Если эту мозаику удастся хотя бы частично сомкнуть в ОТТП «Северо-Восток» с участием валовских оленеводов, это будет очень хорошим решением.

Отмечу, что тяга коренных жителей к родовым местам неодолима, и будет позорным поражением власти сдать сии рубежи рыночным временщикам. Это места не просто старых поселений, а средоточие древней культуры. Здесь располагались самые обильные угодья и взращивались поколения искусных природопользователей. Здесь, при условии жестких мер, ограждающих коренное население от любых неконтролируемых визитеров – браконьеров и прочих «вольных каменщиков» дикого капитализма, скупающих за бесценок рыбу, икру, меха, разоряющих и закабаляющих аборигенов, – можно воссоздать процветающие ЭЛМ под управлением и в полном владении их исконных обитателей.

ОБЪЕКТЫ СНОСА. Неизбежно возникает ряд сложных экономических и этносоциальных проблем. Они связаны с тем, что потребуются существенные изменения в нынешних хозяйственных структурах и экономической практике. Несомненно, от некоторых проектов, решений и действующих объектов следует постепенно и поэтапно отказаться. Это – дальнейшее земледельческо-животноводческое освоение Северного Сахалина, осушительные проекты и особенно уничтожение лесного покрова. Земледелие и сопутствующее ему животноводство на севере острова, исключая ограниченные территории Тымовской долины, бесперспективны либо исключительно низкорентабельны, а расширение их площадей ведет к порче и гибели самых экологически ценных компонентов биосферы. Наращивание производства свинины, говядины и курятины за счет уничтожения ценнейших рыбных ресурсов, – это, пользуясь выражением известного французского политика, «больше, чем преступление – это ошибка». И величайшая глупость.

Возрождение былого обилия лососевых и другой гидрофауны через очищение рек, как это сделано на о. Хоккайдо, быстро окупит затраты, связанные с ликвидацией или экологизацией предприятий, загрязняющих экосистемы. При надлежащей постановке дела, ОТТП станут не только самообеспечивающими (что уже было бы крупным достижением), но и вполне конкурентными. На этом тезисе необходим особый акцент. Оленина, мех, кожа, лососевая икра, рыба и изделия из нее, сувенирная продукция, меховая одежда и обувь, продукты собирательства и другие натуральные товары во всем мире пользуются высоким и высокооплачиваемым спросом. По каким законам логики или рынка их производители нищенствуют?  Надо сломать существующую тенденцию, при которой непосредственный добытчик получает гроши, а богатеет компания перекупщиков, торговцев, финансистов и откровенных паразитов. Надо создать в области систему монопольного экономического взаимодействия с сообществом КМНС острова (скажем, по аналогии с заготовительно-сбытовой кооперацией времен СССР), которая бы гарантировала взаимовыгодный, эквивалентный обмен. И это даст средства, достаточные для развития КМНС. Проще говоря, надо избавить аборигенов от грабежа – остальное они добудут сами.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ХИМЕРЫ. Как и всем гражданам бывшего СССР, коренным северянам была внушена иллюзия, будто их беды проистекают от закабаления колхозами и совхозами. По всей стране раздувался миф о чудодейственном «чувстве хозяина» и преимуществах индивидуальной трудовой деятельности. Так был обеспечен развал кооперативного сектора. На его обломках сказочно обогатились знающие и умелые люди. Спустя почти четверть века мы в очередной исторический раз убедились, что индивидуализация труда ведет к жесткому социобиологическому отбору. Как во всякой иной сфере, в оленеводстве или другой традиционной отрасли можно стать преуспевающим хозяином примерно в десяти случаях из ста. То есть возможно благополучие 10% населения, да и то за счет разорения остальных 90%. Но и такая структура стандартного буржуазного успеха среди сахалинских аборигенов маловероятна: скорее, все они войдут в 90% ограбленных.

Растаскивание оленеводческого совхоза в пос. Вал и Виахту, раздробление оленеводов на «хозяев» – худшее из того, что сделали реформаторы. Оленеводством теперь могут заниматься лишь избранные, остальные обречены на нищету. Вывод прост: нужны коллективные хозяйства. Не столь крупные, какими были колхоз «Оленевод» и поначалу преуспевающий совхоз, поскольку это не отвечает экологическим возможностям территории. Но без стада численностью в несколько тысяч голов возрождение культуры оленеводов невозможно. А такое поголовье требует соответствующих кормовых площадей.

Если обратиться к демографической статистике, мы увидим, что, при малой численности аборигенов, требуются не такие уж большие площади заповедания. Это, однако, не значит, что достаточно пяти гектаров на семейное хозяйство, как рассудили демократы, приравняв оленя к корове. Выпас оленей чисто биологически требует до сотни гектаров угодий разнообразного профиля. Столь же экстенсивное территориальное рассредоточение присуще другим традиционным отраслям. При совместном же хозяйствовании аборигенов площадей под их хозяйство потребуется значительно меньше, чем для разрозненных хозяйств. Уже в этом очевидно преимущество кооперирования. Но коллективные формы труда нужны не только для природопользования, а и для воспроизводства социума.

Найдется много не согласных с такой постановкой вопроса и готовых подвести под несогласие теоретическую базу либерализма. Хотя вотще агитировать за социализм в стране, где вот уже 20 лет развиваются буржуазные отношения, мне на это ответить несложно. Принуждать аборигенов к капитализму оснований еще меньше, чем к социализму: с социализмом у их традиционного уклада много общего, а с капитализмом – нет ничего.

ФАКТОР ВЫБОРА. Предложенные меры должны способствовать восстановлению полноценной жизни КМНС через возрождение этнически присущих форм взаимодействия с естественной средой обитания. Создание ОТТП даст коренным островитянам тот выбор, которого у них по сей день нет: либо вести традиционный и надежно защищенный образ жизни, либо включаться в так называемую современную (урбанизированную и индустриальную) жизнь со всеми ее достоинствами, недостатками и «борьбой всех со всеми». Во втором случае индивид волен покинуть свою ОТТП, поселиться в городе и принять участие в любом индустриальном, аграрном и ином виде труда.

Само обретение выбора даст огромные социальные и психологические преимущества, устранив фатальную обреченность на жизнь, в которую данная личность не вписывается. В ситуации, которая сегодня сплошь и рядом ведет к крушению планов, депрессии, психическим срывам, деградации, и т. д. вплоть до физической гибели, в том числе от суицида, – человек получит реально достижимую и отвечающую его потребностям альтернативу. Он может возвратиться в этнически родную среду и найти там свое место, не найдя его во «внешнем мире». Эта возможность, с одной стороны, сохранит дорогу в «открытое общество», если он того пожелает, а с другой, – даст спасительный приют, постоянный или временный, в случае трагического фиаско вне родной этнической среды.

*   *   *

Полагаю, что создание ОТТП станет решающим проектом спасения сахалинских КМНС от депопуляции и этнокультурного угасания, через превращение их из объектов «политики больших государств» в субъекты собственного выбора, истории и судьбы. На мой взгляд, создание охраняемых территорий с режимом, близким к режиму биосферных заповедников, – единственная приемлемая мера такой реализации. Таковой должна быть конкретная форма национально-территориальной автономии для КМНС. И я убежден, что если эта радикальная мера не будет принята и осуществлена, то спасти коренные народы Сахалина от исчезновения уже в ближайшем будущем станет невозможно.

Для такого проекта важна не сама скорость осуществления – быстро это не сделать. Важно, чтобы каждый шаг совершался в направлении к цели, а не в сторону (особенно противоположную), и не был, что нисколько не лучше, топтанием на месте. Ибо топтание на месте, по экологическому закону «красной королевы», – это откат назад.

__________________________

 

1. Тарасова А. И. Владимир Клавдиевич Арсеньев. М., 1985.

2. Там же.

3. Арсеньев В. К. Дерсу Узала. Фрунзе, 1987.

4. Я решил разделить участь своего народа: Неизвестные страницы биографии В. К. Арсеньева // Советская Россия/

5. Там же.

6. ПТС, 1925.

7. Роон Т. П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке // Известия ИНБП, № 3. 1999.

8. ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 179-180.

9. ПМА: 1983. Тетр. 1. Лл. 61-62; 1984. Тетр. 2. Лл. 100-104; тетр. 3. Лл. 24-25. 1986. Тетр. 1. Лл. 179-180.

10. ПМА: 1984. Тетр. 2. Лл. 43-46; Тетр. 3. Лл. 54-55.

11. ПМА, 1984. Тетр. 1. Л. 148; Тетр. 2. Л. 40-41.

12. ПМА, 1986. Тетр. 1. Л. 67.

13. ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 57-58, 134, 135, 138-139, 163.

14. ПМА, 1984. Тетр. 2. Лл. 137-142.

15. См.: Маевич А. Ф. Ороки в прошлом и настоящем // КБ, № 2. 1994; Роон Т. П. Экономические изменения…; Соловьев Н. В. Нефтегазовый комплекс и коренные народы Са-халина // Там же; Миссонова Л. И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: С 40-х гг. XX в. до XXI в. // Известия ИНБП, № 8. 2004.

16. ПМА: 1984, тетр. 2. Лл. 86-87, 142-143, 143-144; тетр. 3. Лл. Лл. 59-60; 1986, тетр. 1. Лл. 134, 135-136, 136-137, 137-138, 140, 141, 142, 147-148, 149, 181, 182-183; тетр. 2. Лл. 45-46, 53.

17. ПМА: 1983, тетр. 1. Лл. 5-6, 7-8, 14; 1984, тетр. 3. Лл. 22-23; 1986, тетр. 1. Лл. 119-120.

18. Соловьев Н. В. Зона социального бедствия, или Аборигены на стыке веков // НКДВ.

19. Роон Т. П. Экономические изменения...

20. ЭРС.

21. Алпатов Л. Сахалин: Путевые записки этнографа. М., 1930; Лебедев Е. В. Советский Сахалин. М, 1933.

22. Миссонова Л. И. Архивы Сахалина...

23. Роон Т. П. Экономические изменения… 

24. См. Леонов П. А., Панькин И. В., Белоусов И. Е. Область на островах: Краткий очерк истории, развития экономики и культуры, деятельности партийной организации Сахалинской области. М., 1979.

25. О мерах по восстановлению оленеводства, развитию охотничьего хозяйства, рыболовного и морского зверобойного промыслов в совхозе «Оленевод» Сахалинской области: Приказ Министерства сельского хозяйства РСФСР от 13 сентября  1982 г.; Данилин И. Вынужденная мера: Запасы дальневосточных лососей небезграничны // Московские новости.

26. Соколова З. П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее // СЭ, № 6. 1990.

27. Коц И., Мамонтов В., Сактаганов С. Шлагбаум на острове // Советская Россия, 1988.

28. Шаров В. Мала ли земля для малых народов? // Литературная газета, 1988.

29. Рытхэу Ю. Аврал на улице Беринга: Что скрывается за северной экзотикой // Литературная газета, 1985. 11 декабря; Таксами Ч., Косарев В. Там, где прошел временщик // Литературная газета, 1986. 17 сентября; Кривой А. Уволены из… тайги // Комсомольская правда, 1988. 15 июня; Немтушкин А. Боль моя, Эвенкия! // Советская культура, 1988. 28 июля. С. 3; Ардеев Ф., Обухова О., Козлов В. Не дадим украсть речку: Как бездумно добытчики «сжигают» воды Оби // Советская Россия, 1988. 7 августа, и др.

30. См.: Региональные проблемы социально-демографического развития. М., 1987.

31. Лебедев Е. В. Советский Сахалин.

32. АЛЧИЭ. Ф. К-5.

33. Гарусов И. С. Переход к оседлости и укрупнение поселков у малых народов северо-востока СССР // История и культура народов Севера Дальнего Востока. М., 1967; см. также: Увачан В. Н. Годы, равные векам: Строительство социализма на Советском Севере. М., 1984.

34. См. ЭРС.

35. См., напр., Донской Ф. С.  Пути завершения перевода кочевого населения севера Тюменской области на оседлый образ жизни // Региональные проблемы социально-демографического развития. М., 1987; Крупник И. И. Демографическое развитие азиатских эскимосов в 1970-е гг.: основные тенденции и этносоциальные условия // Региональные проблемы социально-экономического развития. М., 1987; Немтушкин А. Боль моя...

36. Роон Т. П. Экономические изменения…; подр. см.: Боякова С. М. Из советской истории сахалинских аборигенов // НКДВ; ПМА, 1986. Тетр. 1. Л. 154. Тетр. 2. Л. 35.

37. ПМА, 1986. Тетр. 2. Лл. 1-5, 45-46.

38. Соколова З. П. Народы Севера СССР…; Шишло Б. Коренные народы Сибири и новая Россия: Доклад на Международном коллоквиуме «Сибирские народы: культурное возрождение в контексте новой России», 3-6 ноября 1993 г., Париж // КБ, № 1. 1994.

39. Роон Т. П. Экономические изменения…

40. Миссонова Л. И. Архивы Сахалина...

41. Роон Т. П. Экономические изменения…; Миссонова Л. И. Архивы Сахалина...; О мерах по восстановлению оленеводства...

42. См. Маевич А. Ф. Ороки в прошлом и настоящем…; Роон Т. П. Экономические изменения…; Лайгун Н. А. Жизнедеятельность коренных малочисленных народов Сахалина: реальность и перспективы // НКДВ; Соловьев Н. В. Зона социального бедствия…; Миссонова Л. И. Архивы Сахалина...

43. Роон Т. П. Экономические изменения…

44. Донской Ф. С. Пути завершения перевода...

45. Сирина А. А. Преемственность в организации среды жизнедеятельности: На примере эвенков верховьев р. Нижняя Тунгуска // ЭО, № 2. 1992.

46. Соколова З. П. Народы Севера СССР...; Шишло Б. Коренные народы Сибири…

47. Пика А. И. Демографическая политика в районах проживания народов Севера: проблемы и перспективы // Региональные проблемы социально-демографического развития. М., 1987.

48. Начеткина А. Я. О состоянии законодательства по вопросам коренных малочисленных народов Севера // Известия ИНБП, № 3. 1999; см. также: она же. Об участии коренных малочисленных народов Севера в деятельности государственных органов местного самоуправления Сахалинской области // НКДВ.

49. Соловьев Н. В. Нефтегазовый комплекс...

50. Лайгун Н. А. О ходе проведения мероприятий по международному десятилетию коренных народов мира в Сахалинской области // Известия ИНБП, № 3. 1999.

51. Соколова З. П. Народы Севера СССР…

52. Афонина В. Н. Глобальная экология и проблемы культурной традиции // ВОиП.

53. Здравомыслова О. М., Козлов В. В. О методах изучения образа жизни коренных народностей Севера // Региональные проблемы социально-экономического развития. М., 1987.

54. Соколова З. П. Народы Севера СССР…; Шишло Б. Коренные народы Сибири…

55. Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы и традиционное природопользование  народов Севера // Вестник АН СССР, № 5. 1982.

56. Федоренко Н. П., Реймерс Н. Ф. Экология и экономика – эволюция взаимоотношений: От «экономии природы» до «большой» экологии // ФПГЭ.

57. Таксами Ч. М. Промышленное освоение Сибири и Дальнего Востока и малые народы Севера: К проблеме формирования и адаптации рабочего класса // Краткое содержание докладов годичной научной сессии ИЭ АН СССР: 1974-1976 гг. Л, 1977; Краснопольский Б. Х., Леонтьев В. В., Стома Ю. А. Подготовка национальных кадров на крайнем северо-востоке СССР в условиях интенсификации освоения северной зоны Тихоокеанского региона // XIV Тихоокеанский научный конгресс. СССР, Хабаровск, август 1979 г.: Тезисы докладов – Комитет L. Т. 2. Хабаровск, 1979; Алексеенко Е. А. Промысловая культура коренного населения Туруханского региона // КТНС.

58. Федоренко Н. П., Реймерс Н. Ф. Экология и экономика... 

59. ЭАИЭ.

60. См. Натаров А. Н. Лагерь Желтый Гром – экологическая альтернатива индейцев традиционалистов // ЭАИЭ.

61. Там же.

62. Субкоманданте Маркос. Другая революция: Сапатисты против нового мирового порядка. М., 2002.

63. Роон Т. П. Экономические изменения…

64. См. Родионов В. Краснокожие «квартиранты» // Новое русское слово. Нью-Йорк, 2005. 16 мая.

65. ОПНО. См., напр.: Бэг Р. Участие местного населения в процессе разработки управленческих решений в Севеннах; Инглис Дж. Развитие биосферных заповедников на севере Канады; Коули М., Лифф Б. К. Расширение влияния биосферного заповедника в западной части Канады посредством привлечения местного населения; Моралес Х. Л. К самообеспечивающемуся развитию; Нитшман Б. Биосферные заповедники и общества традиционного природопользования и др.

66. Начеткина А. Я. О состоянии законодательства…

67. Соловьев Н. В. Нефтегазовый комплекс…; Роон Т. П. Экономические изменения…

68. Лайгун Н. А. О работе администрации Сахалинской области по выполнению постановления Совета Министров Российской Федерации «О государственной программе развития экономики и культуры малочисленных народов Севера в 1991-1995 гг.» // КБ, № 2. 1994; она же. О ходе проведения мероприятий по международному десятилетию корен-ных народов мира в Сахалинской области // Известия ИНБП, № 3. 1999; она же. Жизнедеятельность коренных малочисленных народов Сахалина: реальность и перспективы // НКДВ.

69. Пустовалова Л. Когда безвластие, процессом правит шаман // Советский Сахалин, 2005. 27 января.

70. Кравченко С. Ноглики: неизвестное об известном // Наши острова, 2005. 23 февраля.

71. См. Начеткина А. Я. О состоянии законодательства…

72. Интернет-газета «Ямал-информ», 2005. 9.06 – www.

73. Пустовалова Л. Когда безвластие…

74. См. Светланова К. Аборигены решили самоорганизоваться // Наши острова, 2005. 16 февраля; см. Наши острова, 2005. 9 марта; Советский Сахалин, 2005. 27 января.

75. www.dni.ru/news/russia; www.utro.ru/news/2005; подр.: сайт «Экологическая вахта Сахалина»: http://Sakhalin.environment.ru.

76. Лайгун Н. А. О ходе проведения мероприятий…; она же. Жизнедеятельность ко-ренных малочисленных народов...

77. ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 181-182.

78. См. Миссонова Л. И. Архивы Сахалина…

79. ПМА, 1984. Тетр. 1. Лл. 62-67.