ГЛАВА ВТОРАЯ.
ТРАДИЦИОННОЕ ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЕ:
ИНТЕРЭКОСИСТЕМА САХАЛИНА

1. Адаптация к природной среде:

экологическая обстановка и хозяйственно-культурные типы

ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ. При рассмотрении материала данной главы следует принять во внимание ряд общих положений.

Во-первых, конкретная природная среда предоставляет осваивающей ее группе (этносу, обществу) набор возможностей, которые выступают и ограничениями. От этого в решающей степени зависят темпы, характер и особенности культурного развития.

Во-вторых, в отличие от популяций и сообществ животных, человеческие группы обладают способностью внебиологической, социокультурной адаптации к среде обитания; в наиболее общем смысле это культура. Культурное развитие коллектива происходит в системе прямых и обратных связей с данной природной средой (адаптивно-адаптирующая система или система активной адаптации).

В-третьих, в культуре ведущую роль имеет материальное производство, которое протекает под сильным воздействием социальных и духовных (идеологических) факторов, оказывающих обратное влияние на экономику, хозяйствование, эксплуатацию природы.

В-четвертых, адаптивная вариантность этнических культур заключается в том, что разные народы по-разному коадаптируются с одной и той же природной средой; эта вариантность предстает через набор специфических черт, которые отличают этнокультуры. Поэтому в этнографических исследованиях проблема «природа – общество» теоретически рассматривается как система «природа – этнос» (или группа этносов).

В-пятых, этнические культуры присваивающего и ранних ступеней производящего хозяйства в условиях общинно-родового уклада (традиционности) развиваются в соответствии с экологическими возможностями освоенной среды, в большей степени адаптируясь к ней, нежели адаптируя ее к своим потребностям.

В-шестых, различные реальные варианты связей в системе «природа – этнос» (этноэкосистеме) отражают не только уровень развития данного народа или этнической группы, но и этнолокальное своеобразие присущих ему механизмов социокультурной адаптации.

СУТЬ СОЦИАЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ. «Суть адаптации, – отмечает Э. С. Маркарян, – состоит в приведении системы в соответствие со средой для самосохранения данной системы» 1. Развитие общества подразумевает адаптацию к той природной среде, в которой общество оказывается. Развивается же общество с помощью орудий труда, производственных процессов (хозяйственно-промысловой деятельности) и через социальную организацию 2. Таков инструментарий специфически человеческой, социокультурной адаптации.

На рассматриваемой стадии социально-культурного развития понятия «экономика», «производство», «хозяйственно-промысловая деятельность», по сути, совпадают или весьма близки к понятию «природопользование». Хотя «экономика» в общем смысле шире «природопользования», однако примем во внимание, что подлинная экономическая структура общества есть совокупность отношений людей друг к другу и к природе. Эта структура не сводится только к производству предметов, но включает и производство самого общества, воспроизводство людей такими, какими их хочет видеть общество, каковы они ему необходимы. Данный процесс обусловливает социальный, политический, духовный процессы в обществе. Обращаясь к духовному аспекту, надо иметь в виду, что нравственные воззрения почерпнуты обществом, в конечном счете, из практических отношений. Внимательное рассмотрение убеждает, что и эмбрионы других духовных явлений кроются в материальных, биологических и социальных потребностях человеческого вида. Со временем духовный аспект в общественном сознании оказывается оторванным от материального основания и приобретает относительно самостоятельное значение. Взаимосвязь, нерасчлененное единство (синкретизм) и взаимообусловленность явлений и процессов, происходящих в социуме, особо характерны для традиционных обществ (общинно-родового уклада), в коих «производство идей, представлений, сознания, то есть духовное производство, было вплетено в материальную деятельность и материальное общение людей» 3.

ЭКОЛОКАЛЬНАЯ КАРТИНА. При этноэкосистемном рассмотрении природопользования необходимо в первую очередь принимать во внимание природный базис – среду обитания, которая предоставляет определенный набор условий и ресурсов для развития обитателей, что определяет характер развития. Рассмотрим характеристики природной обстановки Сахалина, определявшие здесь контуры традиционного природопользования.

1. Прежде всего, это островное, относительно изолированное положение, замкнутость, территориальная ограниченность пространств и набора местных ресурсов, пригодных для освоения. В сравнении с ближайшими континентальными территориями сходных природно-климатических условий, населенными социокультурно близкими этническими группами, островное положение должно было накладывать ряд дополнительных лимитов на развитие как по пути экстенсивного хозяйственно-промыслового освоения, так и в сторону интенсивного производящего хозяйства. Это должно было способствовать формированию хозяйственно-культурных типов (ХКТ) соответствующего своеобразия.

2. Большая протяженность острова с севера на юг обусловила широкий набор разных природно-климатических и ландшафтных зон. Так, север острова близок к природно-климатическим условиям циркумполярной тундровой зоны, а юг – к умеренной полосе, характерной, например, для Приморского края.

3. Значительная разница климатических условий по линии «север-юг» дополняется различиями на востоке и западе, особенно в сравнении северо-восточного и юго-западного побережий. Первое испытывает максимальное воздействие холодных ветров и течений Охотского моря, открытого северной части Тихого океана и Арктике; для второго характерен ряд смягчающих факторов, включая влияние теплого течения Куросио, «разогревающего» отгороженное островом Хоккайдо и самим Сахалином Японское море. Если на севере и северо-востоке нет значительных лесных массивов, то в юго-западном углу, во флористически богатой тайге, произрастает ряд южных эндемиков. Меридиональные горные хребты в средней и южной частях острова создают «мозаику» микроклиматических условий, резко отличающих западные и восточные склоны, долины и побережья. В Тымовской долине, защищенной хребтами, природно-климатические условия близки к умеренно континентальным: морозная, сухая зима и довольно теплое, хотя и дождливое лето.

Все это создало широкий набор экологических предпосылок к многообразию промысловых занятий аборигенного населения и наложило ряд ограничений на природопользование, обусловленных маргинальным, местами близким к субполярному климатом.

Следует отметить весьма своеобразные условия для традиционного природопользования в плане экологического набора возможностей в условиях островных экосистем 4. С одной стороны, здесь всегда существовала более прямая, жесткая и непосредственная связь коллективов со средой. С другой же стороны, исторически раннее, в постледниковое время, освоение человеком морского побережья с его высокой биопродуктивностью резко увеличило ресурсный ассортимент и возможности промыслов. Это весьма характерно для приморских систем хозяйственно-культурной адаптации и в еще большей мере островных систем, обладающих максимальной протяженностью литоральной линии.

Климатические и почвенные особенности, ограниченные, замкнутые пространства и пересеченный рельеф с большей долей горных массивов по сравнению с равнинными и низменными, – не оставляли плодотворных возможностей для развития земледелия на архаическом уровне. Также было мало экологического смысла развивать пашенное земледелие и связанное с ним животноводство. При освоении Сахалина Россией специалисты отмечали, что удобных для земледелия пространств на острове очень мало из-за крутизны горных склонов и заболоченности долин. Здесь все годные для пашни и огородов земли занимал лес, из-за чего он в ходе земледельческой колонизации оказался обреченным 5.

До начала освоения русскими, а южной части – японцами, Сахалин был на большинстве пространств покрыт тайгой, особенно богатой в южной и центральной частях острова, в долинах и по склонам крупных рек (Сусунайская, Тымь-Поронайская низменности, долины рек Лютога, Найба, Лангери, Набиль, Ныш и др.) и на водораздельных хребтах. Крупные реки – Тымь, Поронай, Лютога, Найба, множество их притоков и малых рек, впадающих в лагуны и моря, изобиловали рыбой, особенно проходными породами дальневосточных лососей. Исключительными рыбными богатствами отличалась прибрежная полоса моря (наряду с лососевыми, это сельдь, навага, корюшка, камбала и др.). Как отмечал И. Поляков, «во время хода прекраснейших сортов разных видов лососей, реки и речки кажутся иногда естественными живорыбными садками. Даже трудно поверить, какой массой идут эти рыбы. В то же время весной подходит к берегам острова в южных его частях громадными рунами сельдь» 6. В прибрежных водах обитали китообразные и ластоногие, встречались обширные колонии съедобных моллюсков и водорослей, на скальных берегах – многочисленные птичьи базары.

В северной части острова и на многих частях побережья лес постепенно переходил в тундровые пространства, по большей части заболоченной мари. Здесь, как и на склонах сопок, были обширные ареалы произрастания различных ягод, перемежаемые высокопродуктивными ягельниками. Повсеместно на острове во множестве росли съедобные грибы.

При всех этих естественных богатствах особая уязвимость местных экосистем объясняется обширными пространствами многолетней и вечной мерзлоты, покрытой тонким слоем весьма скудной почвы, песка или торфа, мха и растительности.

Характерные с точки зрения промысловых занятий или их сочетаний природно-ландшафтные типы острова включают:

– равнинные и пойменные леса;

– таежные участки долин малых рек;

– горную тайгу;

– лесотундровые участки побережья

– тундру или марь с мозаикой возвышенных участков, занятых низкорослым лесом;

– ягельники и ягодники тайги и лесотундры;

– песчаные побережья, занятые полезной растительностью;

– эстуарии крупных рек и широкие морские заливы;

– крупные приморские озера типа лагун или закрытых заливов;

– мелкие озера, старицы, заболоченные участки водных пространств;

– крупные нерестовые реки;

– мелкие речки с обилием нерестилищ лососевых рыб;

– скально-рифовые участки или косы морского берега с популяциями ластоногих;

– прибрежную зону моря с богатыми морскими ресурсами, обилием ластоногих (в том числе с лежбищами на льдах), птичьими базарами, колониями моллюсков и водорослей.

ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ. По-видимому, природные условия Сахалина в мезолитическое и неолитическое время не предоставляли благоприятных возможностей для зарождения здесь земледелия, хотя само его ведение при умелой интродукции в раннеисторическое и историческое время полностью не исключалось. С другой стороны, те же условия не позволяли развиваться ни специализированному крупностадному оленеводству, наподобие таймырского или чукотского, ни специализированному зверобойному промыслу чукотско-эскимосского типа. Зато богатство ихтиофауны практически повсеместно, и на севере, и на юге, и на восточном, и на западном берегу, и на побережье, и внутри острова, – предоставляло самые благоприятные условия для комплексного хозяйствования на основе относительно прочной оседлости с ведущей ролью рыболовства.

С этнокультурной точки зрения, в экологических условиях Сахалина, равно как и в Приамурье, в рамках Амуро-Сахалинской историко-этнографической области (ИЭО), «скрестились культура древних рыболовов, собирателей и морских зверобоев с культурой оленеводов и охотников» 7. При этом все типы природопользования включали как ведущий компонент именно рыболовство, которое всегда было на Сахалине важнее собирательства, оленеводства, добычи морзверя, приморского собирательства и охоты. Рыболовство – основа любой возможной в экосистемах острова модели жизнеобеспечения.

ЭТНИЧЕСКАЯ РАСПРЕДЕЛЕННОСТЬ. Я рассматриваю традиционное природопользование нивхов, айнов, ороков и, отчасти, эвенков, якутов и нанайцев. Все они, кроме айнов, относятся к малочисленным народам Севера и проживают (за исключением айнов, эмигрировавших в конце 1940-х гг. в Японию) на Сахалине по настоящее время.

Нивхов (гиляков) и айнов следует отнести к давним аборигенам острова; нивхи, возможно, автохтоны 8. Но прямых свидетельств о более раннем, чем айны, проживании на острове нивхов нет. Прежде считалось, что айны обжили Сахалин в раннеисторическое время; последующие исследования выявили, что их наиболее вероятные предки оставили на острове отчетливые следы эпохи неолитической культуры дзёмон 9.

По имеющимся сведениям, ороки (ульта/уйльта, тж. орочоны) появились на Сахалине не позднее XVII в., но возможно, что они жили здесь и раньше 10.

Эвенки (тунгусы) впервые зафиксированы на острове в 60-х гг. XIX в. 11. Если сначала они лишь наезжали сюда с промысловыми и торговыми целями, то вскоре часть их ограничила кочевки с оленьими стадами пределами северной части острова. Якуты, по мнению исследователей, появились на острове одновременно с эвенками и всегда были крайне малочисленны. Отдельные якуты переселялись на Сахалин и в начале XX в. 12.

В конце XIX – начале XX вв., а отчасти и раньше, на Сахалин проникали малочисленные группы ульчей (ольчи, мангуны), нанайцев (нани), негидальцев (негда) и других этносов Приамурья. Целями были охота, другие промыслы и торговля 13. Об ульчах известно, что в начале XX в. они жили в низовьях реки Поронай, и смешивались с ороками 14. Ныне ульчей как этнической группы на Сахалине нет. Негидальцы на Сахалин проникли, видимо, вместе с эвенками и якутами в очень малом числе. В пос. Вал Ногликского района сегодня проживает, по моим данным, лишь одна смешанная негидальско-орокская семья.

Что касается нанайцев Сахалина, то основная часть их переселилась на остров, главным образом в зал. Терпения (Поронайский район), после Великой Отечественной войны, в конце 1940-х – начале 1950-х гг., из Приамурья. Айны, напротив, за небольшим исключением (от 100 до 200 человек по разным оценкам), в 1947-1949 гг. эмигрировали на остров Хоккайдо 15. Потомки оставшихся на Сахалине айнов растворились в местном населении. В 1983-1986 гг. мне доводилось встречаться с отдельными потомками от орокско-айнского, корейско-айнского и польско-айнского браков.

Хотя в книге исследуется природопользование коренных народов Сахалина, я использую в ней и сведения по эвенкам, негидальцам, нанайцам, оленным (отунгушенным) якутам Сахалина – группам пришельческим. У этих групп комплекс хозяйственно-бытового уклада и духовной культуры, включая воззрения на природу и отношение к ней, чрезвычайно близок к соответствующим чертам аборигенных народов. Это объяснимо, я думаю, общей принадлежностью к Амуро-Сахалинской ИЭО со множеством сходств в очень тонких нюансах ХКТ одного уровня. Такая общность способствовала тесному сближению традиционных пришельческих групп с аборигенами, быстрому и успешному вживанию первых в культуру и природопользование вторых. Поэтому социокультурной оппозиции «абориген–пришелец», как происходило при появлении пришельческих групп японцев, русских, в меньшей степени корейцев, не возникало или она была весьма слабой.

НИВХИ. Сахалинские нивхи могут быть охарактеризованы наибольшей и давней степенью оседлости. Известно, что главным фактором оседлости в этнокультурах и соответствующих им ХКТ доземледельческого уровня выступает рыболовство, а нивхи – типичный народ-ихтиофаг. У сахалинских нивхов было лишь сезонное, ограниченное кочевание в промысловых целях и в пределах угодий, традиционно принадлежавших их территориально-родовым общинам. Промысловое кочевание сочеталось с наличием долговременных селений, которые могли существовать столетиями. Имелись и летние поселения. Информация о многих нивхских селениях восходит к XVII в., т. е. к самым ранним русским письменным известиям. Ареал обитания нивхов Сахалина последовательно сокращался из-за неуклонного увеличения численности пришельческого населения 16. Нивхи издавна населяли северную часть Сахалина, их следов на Южном Сахалине не обнаружено. На западном берегу южный предел нивхского расселения в XIX в. находился близ сел. Пиля-во/Пильво (около 50о с. ш.), а на востоке несколько севернее 17. По восточному берегу часть нивхов жила и значительно южнее, вплоть до зал. Терпения 18. Живут они здесь и ныне. Сахалинская группа нивхов делится на территориальные подгруппы, отличающиеся особенностями хозяйственного уклада: западную, восточную и тымовскую.

АЙНЫ. Вторым этносом прочной и древней оседлости были айны, жившие к югу от ареала нивхов – на западном побережье начиная примерно с 40о с. ш., на восточном – от зал. Терпения. Далее ареал айнов простирался до южных мысов Сахалина 19. Существенной особенностью айнов, как и нивхов, было преимущественное проживание на морском побережье, близ богатых рыбой заливов, лагун, устьев рек. Помимо постоянных селений летнего типа, у северных общин айнов имелись зимние, несколько удаленные вглубь, к сопкам и лесу. В прошлом айны селились и внутри острова, в долинах рек Лютога, Сусуя, Найба, Такоэ и даже в верховьях Пороная и Тыми, но известно лишь о трех их селениях на юге, в Сусунайской долине – Такоэ, Экураки и Кой 20.

О территориально-родовых или племенных группах айнов сведений мало. Известно, что северные (так называемые тарайкинские) существенно отличались от южных, обитавших в заливе Анива и поблизости; кроме того, были ощутимые различия между айнами восточного и западного берегов. О родоплеменном делении или его следах кратко упоминал Ф. Депрерадович. Прослеживаются реликты социальной организации с традиционными лидерами, в чем можно усмотреть остатки прежнего родоплеменного деления 21.

ОРОКИ. Ороки считаются выходцами из Приамурья, из района реки Амгунь и верховий реки Удыль 22. Письменные источники характеризуют их как давних насельников восточно-сахалинского побережья 23. Предания говорят об их переселении на остров в самом узком месте Татарского пролива 24; о чем свидетельствует топонимика западно-сахалинского побережья, хотя обосновались они на противоположном берегу. Эти пришельцы вклинились в ареал нивхов, а затем и айнов. В конце XIX – начале XX вв. ороки делились на две территориальные группы, северную и южную. Ареал северной группы простирался от зал. Пильтун до стойбища Даута близ Набильского залива и еще южнее, до Луньского залива. Кочевание с оленями захватывало весь север, включая п-ов Шмидта. Южная группа выпасала оленей значительно южнее, по рекам, впадающим в оз. Тарайка (Невское) и залив Терпения, и осела в этом районе. Часть южных ороков, потеряв в конце XIX в. оленей, усвоила оседлый уклад, близкий к нивхскому 25.

ЭВЕНКИ И ЯКУТЫ. Эвенки, несмотря на малочисленность, освоили широкий ареал по западному и восточному берегам Северного Сахалина. Южной границей их кочевания на западе были, по-видимому, окрестности мыса Виахту, на севере они достигали полуострова Шмидта. Эвенки, таким образом, вторглись в ареалы нивхов и ороков. Первоначально в результате размежевания с ороками они кочевали по берегу Татарского пролива, но затем стали расселяться шире. В конце XIX – начале XX вв. они были зафиксированы в среднем и нижнем течении реки Тымь, а позднее – на Поронае. Якуты на Сахалине относились к группе так называемых отунгушенных или оленных, т. е. ведущих образ жизни такой же, что и эвенки. Они кочевали вместе с эвенками, а позже и с ороками 26.

ХОЗЯЙСТВЕННО-КУЛЬТУРНЫЕ ТИПЫ И ЭТНОЛОКАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ. Рассматривая традиционное природопользование Сахалина, следует учитывать следующее:

– его практика представляет собой, в целом, локальные проявления общих тенденций Амуро-Сахалинской ИЭО и, шире, малых народов Сибири, Севера и Дальнего Востока;

– общность исторических судеб и стадиального уровня социально-экономического развития, давние социально-культурные контакты, сходства хозяйственной технологии, экологического опыта, мировоззрения, свойственные населению более широкого региона, облегчали задачу сосуществования на острове разных по происхождению, месту первоначального обитания, языку и другим этнокультурным чертам групп;

– тесные взаимоотношения этносов в замкнутом, относительно изолированном пространстве сделали исторически неизбежными многочисленные взаимовлияния и заимствования, существенно обогатившие каждую этническую культуру;

– и все же однородного сплава культур и хозяйственных укладов не произошло; взаимно обогащаясь, этносы сохраняли своеобразие культур и природопользования.

Проникавшие на Сахалин этнические группы, даже будучи носителями других ХКТ (эвенки и отунгушенные якуты – группы кочевой оленеводческой культуры), ввиду малочисленности не разрушали общие контуры аборигенного культурно-хозяйственного уклада, природопользования, образа жизни (тем более что в эти контуры уже была вписана оленеводческая культура ороков). Иными словами, они не адаптировали «под себя» культурную среду, в которую попадали, а «вписывались» в нее – и соответствующим образом вели себя по отношению к естественной среде, в природопользовании. В то же время пришельцы приносили некоторые весьма полезные для аборигенных культур инновации.

Система отношений народов Сахалина с естественной средой обитания предстает в виде сложной мозаики этнолокальных моделей (ЭЛМ) природопользования. Понятие ЭЛМ, как и понятие ХКТ, имеет теоретический, модельный характер и представляет собой более дробное подразделение по сравнению с ХКТ. Иными словами, тот или иной локальный вариант ХКТ может включать несколько ЭЛМ.

Группа народов, входящих в одну ИЭО, нередко оказывается носителем нескольких ХКТ. Это характерно и для народов Сахалина. ХКТ исторически складывались как экохозяйственные группы под влиянием, с одной стороны, набора природных условий и ресурсов, а с другой, – в соответствии с этнокультурными особенностями. Поскольку ХКТ коррелируют с конкретными экогеографическими ареалами, постольку сходные ХКТ в разных природных условиях и частях света не бывают тождественными; каждый местный вариант теоретически единого ХКТ обладает экологической и этнической спецификой. Являясь реальными феноменами пространственно-временных форм взаимодействия человечества с природой, ХКТ типологически рассматриваются как присущие данным общностям социокультурные системы, связывающие людей со средой обитания через хозяйственную деятельность 27. Связь традиционного коллектива с природным окружением не ограничивалась хозяйством, а охватывала всю систему жизнеобеспечения и образ жизни.

Итак, традиционное природопользование осуществлялось в рамках исторически сформировавшихся локальных вариантов ХКТ, каждый из которых мог быть представлен несколькими ЭЛМ. Варианты ХКТ содержали как ряд общих или сходных черт, так и существенные различия, вплоть до уровня ХКТ (присваивающее – производящее хозяйство).

Наибольшее распространение на Сахалине получили основные черты ХКТ рыболовов бассейнов больших рек и морского побережья холодной зоны умеренного пояса. Самыми характерными представителями этого типа были нивхи, близкими к нему – нанайцы.

Очень близким к этому типу хозяйственным укладом жили айны, которые, однако, проявляли ряд оригинальных черт, свойственных носителям ХКТ более южных береговых собирателей и рыболовов умеренно-теплого пояса. Характерные признаки второго типа в наибольшей степени сохраняли айны Хоккайдо, сахалинские же айны ввиду общности (на севере) или сходности (на юге) экологических условий с нивхами и длительных и тесных с ними контактов демонстрировали заметный сдвиг в сторону первого типа.

Ороков относят к ХКТ таежных охотников-оленеводов, каковыми признаются также эвенки (и оленные якуты). Но ороки сформировали оригинальный вариант, соединив черты таежных охотников-оленеводов и рыболовов морского побережья нивхского типа.

Наконец, достаточно выраженными оказались признаки, близкие к ХКТ арктических морских зверобоев. Наиболее характерные черты этого ХКТ были представлены у нивхов, но ярко проявлялись они и у айнов севера, менее выраженно – у ороков.

Типы природопользования якутов и негидальцев, судя по свидетельствам информаторов, мало отличался от таковых у ороков и эвенков. Соответствующей литературы по этим двум группам почти нет, а по сахалинским эвенкам крайне мало 28.

В природопользовании народов Сахалина мы видим черты четырех ХКТ при их существенном взаимопроникновении (исключая оленеводство – производящий ХКТ) и при двух вариантах бытования: относительной оседлости (нивхи, айны, нанайцы) и относительном кочевании (ороки, эвенки, якуты, негидальцы).

При прочной оседлости нивхов и айнов они практиковали сезонное промысловое кочевание, точнее сказать, переселения на летние сезоны к морю, к рыболовецким угодьям. Кажется, к такому образу жизни термин «кочевание» мало применим; это скорее «двуоседлость»: на морском побережье летом – и ближе к тайге и сопкам зимой. С другой стороны, родовые общины ороков кочевали по определенным, постоянным, традиционно избранным и экологически обоснованным маршрутам в пределах освоенного ареала, который был фактически их «чертой оседлости». Кочуя, они имели постоянные селения вблизи моря, где сооружали капитальные жилища, присущие оседлой жизни; там же находились их культовые места, включая кладбища. Как отмечал на материалах исследований Дальнего Востока российский правовед В. В. Солярский, такие черты образа жизни и хозяйственных занятий, как определенная промысловая территория, распределенная между родами, общинами и семьями, заставляют «признать, что в действительности фактически бродячих инородцев не существует». Всецело это следует отнести и к аборигенам Сахалина, в частности, и к оленеводам-орокам. При их производственном кочевании, оседлость выражалась в долговременности поселений; так, самое крупное и известное в прошлом орокское селение Даута во времена Л. Я. Штернберга существовало уже 200 лет. По его описанию, быт ороков в сел. Даута мало чем отличался от айнского и нивхского 29.

Как уже упомянуто, различные территориальные этнические группы Сахалина сформировали, исходя из набора имеющихся экологических ресурсов, этнолокальные модели (ЭЛМ) природопользования, по-разному сочетавшие признаки нескольких ХКТ. Этнолокальная модель представляет собой комплекс жизнеобеспечения, функционирующий как общность территориально-родовых единиц на их экологической базе с центром в месте поселения и периферией освоенной территории. ЭЛМ могли объединять несколько селений, в том числе с этнически разным или смешанным населением.

Экономическое благополучие населения Сахалина обеспечивалось в первую очередь главным ресурсом – лососевой рыбой. Она составляла важнейшую статью питания не только у нивхов и айнов, но и у ороков и эвенков. Владение поголовьем оленей давало определенные преимущества, однако – из-за невозможности на ограниченных пространствах острова вести крупнотабунное оленеводство – мясо оленя не могло сколько-нибудь значительно заменить рыбу. Стада у ороков насчитывали в среднем от 10 до 30 голов, причем так было и в середине XIX в., и в XX в. Животных забивали на мясо в исключительных случаях, в основном при выбраковке или в ритуальных целях. Эвенки держали более крупные стада – по 100-200 и более голов, но и такое поголовье, не могло стать надежным источником продовольствия. Поэтому оленеводство на Сахалине имело преимущественно транспортное значение, и даже у эвенков рыба выступала более существенной статьей питания, нежели оленина. В то же время есть данные о том, что ороки и эвенки сравнительно с нивхами придавали большее значение охоте, нежели рыболовству 30.

РЫБОЛОВСТВО. Принципы и приемы традиционного рыболовства у сахалинских народов весьма схожи и хорошо описаны на примере нивхов 31. Это ловля самодельными крапивными неводами и небольшими сетями в заливах, лагунах, на морском мелководье и в низовьях рек; промысел с помощью различного рода стационарных ловушек (наиболее типичное сооружение – заездка) в низовьях, на среднем течении, в верховьях и притоках. Зимой практиковался лов через прорубь (лунку) с помощью уды, остроги или крючка. Помимо лососевых, которых промышляли с мая по декабрь, ловили много других пород – морских, речных, озерных, ручьевых.

Большинство этих приемов, как показывают полевые материалы, характерны и для ороков: живущие на общей территории в одних экологических условиях, с единым набором биотических ресурсов жители практиковали общую рыболовецкую технологию. Очевидно, ороки, а потом и эвенки, как новопоселенцы, более заимствовали эту технологию у аборигенов, нежели вносили свои инновации в локальную промысловую культуру.

Это кажется очевидным при сопоставлении с соответствующей технологией айнов. В ней обнаруживается более заметное, чем у ороков и эвенков, этнокультурное своеобразие по сравнению с нивхами, которое можно объяснить длительным развитием на собственной этноэкологической основе. У айнов, кроме общих с нивхами черт технологии, обнаруживается набор собственных орудий, устройств и приемов. Это ловля острогой марек (маре) с загибающимся «усом», летом и зимой – из потайного шалаша (орун цисе), имеющего отличия от нивхского 32, а также уникальное использование при ловле рыбы собак 33.

МОРСКОЙ ЗВЕРОБОЙНЫЙ ПРОМЫСЕЛ. После рыболовства эта отрасль играла важнейшую роль в природопользовании аборигенов Сахалина. Нивхов следует признать лучшими мастерами морского зверобойного промысла. Мясо и жир морзверя считались у всех народов острова не только исключительно питательными, но и целебными, по сути незаменимыми. Существенной особенностью зверобойного промысла на Сахалине было применение нивхами и ороками сверхдлинного, до 25 м и более, плавающего гарпуна (лыхнивхск., даргиорокск.), а также плавающей ловушки. Главным же орудием промысла был гарпун с поворотным соскакивающим наконечником. Ластоногих промышляли как на лежбищах, так и во льдах. Практиковались подкрадывание к местам лежек и подкарауливание у лунки и на краях полыньи, а также установка в лунке ловчей снасти с несколькими крючками. С распространением огнестрельного оружия возросло значение охоты с лодки, что, уже в XX в., существенно изменило всю модель традиционного промысла ластоногих 34. Применение плавающего гарпуна зафиксировано и у айнов 35.

Ороки свидетельствовали о более высоком мастерстве и более важной роли морского зверобойного промысла у нивхов по сравнению с ними 36. Айны, кажется, мало чем уступали нивхским зверобоям. Существенное своеобразие обнаруживал их промысел сивучей на острове Тотомосири (Монерон) 37. По-видимому, айны освоили морской зверобойный промысел самостоятельно, о чем могут свидетельствовать хоккайдские археологические материалы, показывающие существование этой отрасли еще у протоайнов раннего дзёмона, притом в уникальном сочетании с первобытным земледелием 38. Но в заливе Терпения и некоторых других местах нивхи, айны, ороки, а кое-где еще и эвенки и якуты, живя совместно, вступали в родственные и побратимские отношения и практиковали промыслы, например, охоту на ластоногих, по общей технологии и фактически сообща 39.

Объектами морской охоты были белухи, косатки, дельфины. Известно о промысле китов айнами в прошлом. У всех сахалинских народов, имели важное потребительское значение и выброшенные на берег погибшие киты 40. Эвенки и якуты не были искусны в морзверобойном промысле и, видимо, не акцентировали на нем промысловое внимание 41.

ОХОТА. Применительно к Нижнему Амуру и Сахалину А. В. Смоляк выделила охоту на крупного зверя, имеющую потребительский характер, и на пушного зверя, значение которой было в основном товарное 42. Но очевидно, что товарному промыслу пушного зверя исторически предшествовал меновой, а ему – такой же преимущественно потребительский, что и охота на крупных животных. Роль традиционной охоты на Сахалине была в некоторых местах сопоставима со значением морского зверобойного промысла.

Наиболее крупными и важными объектами охоты были медведь и северный олень. Прежде айны юга промышляли оленя, близкого к хоккайдскому или уссурийскому видам («лань», «изюбрь»), но к началу XX в. он исчез. Охота на медведя велась, в общем, так же, как и у других народов Амуро-Сахалинской ИЭО. Это был осенний и зимний промысел. В теплый сезон этого зверя промышляли в исключительных случаях 43. До распространения огнестрельного оружия обычными были выходы охотников на медведя с копьями 44. Практиковалось убиение медведя в берлоге. Фольклорные материалы айнов создают впечатление о крупных масштабах медвежьей охоты в прошлом. У нивхов и ороков до середины XX в. нередки были охотники, на счету которых числились десятки медведей 45.

По-видимому, принципиальной разницы в охотничьей практике у нивхов и ороков не было. Однако преимуществом последних было использование в охоте верховых оленей, в том числе для подкрадывания к зверю. При транспортировке туш убитых медведей и оленей народы Сахалина использовали нарту (оленью или собачью). В промысле оленей практиковались облава, загон, поколка, приманивание диких хоров с помощью важенок домашнего стада, а также выслеживание одиночного зверя.

Охоте айнов был присущ ряд своеобразных черт, отличающих их от северных народов. Главная из них – применение яда суруку из корня аконита (борца), которым смачивались наконечники стрел лука или самострела. Самострел устанавливался либо в комплексе с изгородью, либо отдельно, замаскированным на зверовой тропе. Самострел использовали и нивхи, и ороки, применялся он у народов Приамурья и Приморья, однако использование яда ни у кого, кроме айнов, неизвестно. Правда, в древности, примерно с III по VII-VIII вв., ядом в военных и промысловых целях пользовались сушени, илоу и мохэ – племена, жившее в Приморье и Приамурье. По источникам тех времен прослеживаются и другие черты культуры этих этносов, поразительно сближающих их с айнами 46. Это может оказаться подтверждением более широкого  расселения айнов в далеком прошлом.

Кроме оленя и медведя, на Сахалине промышляли кабаргу, множество пернатой дичи и пушного зверя. В охоте широко использовались собаки. При охоте на птиц применялись снасти типа пут или сетей, главным же оружием был лук. Пушной промысел, по-видимому, очень древнее занятие; его следы уходят в палеолит. В новое и новейшее историческое время его роль существенно возрастала – уже с XVII-XVIII вв., со времен известной практики взимания ясака пушниной, и с развитием меновой торговли, а еще более – при внедрении товарно-денежных отношений. На мелкого зверя нивхи, айны, ороки применяли традиционные удушающие или давящие устройства, многие из которых впечатляют изобретательностью; и неохотно переходили на металлические капканы 47.

СОБИРАТЕЛЬСТВО. Растительная пища на острове не была лишь дополнением к рыбной и мясной, а составляла важный компонент диеты нивхов, ороков, айнов. Кроме того, в собирательство входит заготовка различного растительного сырья (крапивы, луба для плетения и ткачества у нивхов и айнов, коры для покрытия жилищ, бересты для изготовления посуды и другой бытовой утвари), стройматериалов, материалов для изготовления орудий труда и оружия, сбор растений и минеральных ресурсов для лечебных и магических целей. В целом собирательская отрасль входила в основу жизнеобеспечения. Масштабы заготовки растительной пищи как для потребления в свежем виде, так и впрок, были сопоставимы, например, у айнов Хоккайдо, с рыбным промыслом, что убедительно показал Х. Ватанабе. Видимо, не меньшими были они и у народов Сахалина 48.

Существенной и, возможно, древнейшей отраслью у нивхов было приморское собирательство водорослей, ракообразных, моллюсков 49. Это показывают масштабы раковинных куч охотской культуры. Одинаково масштабны были эти напластования и в ареалах протоайнской культуры дзёмон и сходных культур Приморья. Сбор яиц на птичьих базарах практиковали сахалинские айны 50. Повсеместно в больших количествах заготавливались плоды, коренья, клубни, листья, побеги съедобных и лекарственных растений. Восполняли потребность в растительном белке  клубнелуковичные – лилии, рябчик камчатский, хохлатка. Уникально отмеченное у айнов употребление в пищу белой глины 51.

Этнографические материалы показывают глубокую осведомленность сахалинских народов в целебных свойствах растений, минералов и других природных средств 52. В лечебной практике использовались фитонцидные свойства рододендрона и багульника, хвойных (хвои и живицы), целебные качества чаги 53. По-видимому, айны знали целительное действие элеутерококка и аралии 54. Ассортимент лекарственных трав у них насчитывал десятки наименований, употреблялись составные отвары трав в виде чая. Айны ели грибы и вели их массовый сбор, нивхи же считали грибы несъедобными 55. Знание свойств древесных пород определяло диапазон их широкого и избирательного применения при сооружении жилищ, изготовлении лодок, нарт, инвентаря и утвари. Весьма рациональными были обычаи выбора и заготовки древесины на топливо 56.

Информация по отраслям присваивающего типа показывает высокое развитие природопользования на этом уровне. Но в комплексном хозяйстве народов Сахалина получили развитие и некоторые направления производящей экономики архаического типа, а некоторые занятия можно определить как промежуточные, переходные.

СОБАКОВОДСТВО. К сожалению, по этой отрасли информации очень мало. Транспортное собаководство было наиболее развитым у нивхов. Существовала хорошо отработанная система селекции, включающая приемы отбора, выбраковки, сортировки, ухода, воспитания, кормления, дрессировки. Летом, когда собаки не привлекались к работам, они содержались на воле; их практически не кормили, им предоставлялась свобода, и они питались тем, что добывали сами. Зимой, в связи с интенсивным использованием и суровыми погодными условиями, собаки требовали ухода и хорошего кормления. Зимней пищей нивхским и айнским собакам служили почти исключительно кости, вынутые из горбуши и других пород рыбы перед приготовлением из них юколы или копчением впрок.

Культивировавшаяся нивхами порода нартовых собак, выделявшихся статью, силой, особой агрессивностью, неприхотливостью, сравнительной легкостью в содержании, высоко ценилась на острове, в частности, у айнов. Это были выносливые, быстроходные животные, способные к дальним перевозкам по пересеченной местности и транспортировке тяжелых грузов. В 1920-х гг. врач Я. А. Воловик писал о них: «…Запряженные от 7 до 13 с вожаком вместе, они мчатся до 15 верст в час и могут бежать подряд до 8-10 часов с небольшими до 15 минут редкими перерывами» 57. Помимо нарт, собаки у нивхов и айнов запрягались в лодки при путешествиях вдоль берега моря и по рекам. Применялись они и в охоте. Нивхи и айны употребляли собачье мясо в пищу.

Айнские собаки, уступая нивхским как тягловая сила, успешно использовались при охоте и даже при рыболовстве. По-видимому, доместикация собак у нивхов и айнов происходила разными путями и в различных экохозяйственных условиях, и в результате были выведены существенно разные породы. Хотя в дальнейшем неизбежно было их скрещивание, чистопородные нивхские собаки сохранялись и считались лучшими на острове.

У ороков транспортного собаководства не было, нивхских и айнских собак они не приобретали, т. к. те не уживались с оленями. Ороки содержали породу оленегонных лаек тунгусского типа, которых, возможно, привели с собой при иммиграции на остров. Эти собаки были хорошо приспособлены как к оленеводству, окарауливая стада и не давая оленям разбредаться, так и к охоте (на медведя, дикого оленя, пушного зверя и т. д.). Орокские собаки высоко ценились у нивхов и айнов именно в качестве охотничьих 58.

СОДЕРЖАНИЕ ЖИВОТНЫХ В КЛЕТКАХ. Эта отрасль придавала особый колорит хозяйству, быту и религиозной культуре аборигенов острова, что всегда бросалось в глаза путешественникам, особенно выращивание медведей. В прошлом эти крупные животные обитали на острове в больших количествах и составляли важную статью питания. Первые европейские исследователи застали характерную для традиционного айнского общества картину: почти в каждом доме воспитывались медвежата, но никто не соглашался даже в обмен на ценные вещи уступить воспитанников пришельцам 59. По свидетельству Н. В. Буссэ, на Южном Сахалине (более освоенном тогда, чем северная часть острова) медведей было очень много. Но уже к концу XIX – началу XX вв. – в связи с колонизацией, резким увеличением населения, хозяйственным освоением, вырубкой лесов – этот зверь быстро убывает. Б. Пилсудский отмечал колоссальную деградацию медвежьего промысла на Южном Сахалине: «Медведей убивают сейчас очень мало. На восточном берегу айны за 2 года убили всего 5 медведей» 60. Соответственно, все меньше их содержалось в клетках.

Отличием выращивания в клетках медведей и других животных от охоты на них был преимущественно не хозяйственный, а социально-религиозный смысл, связанный с тотемическими представлениями и общинно-родовой организацией. Медведей выращивали для убиения на ритуальном празднике; такие же ритуалы существовали для некоторых других животных, например, выращиваемых лис. Но поскольку в прошлом медведей воспитывали практически в каждом доме и айны, и нивхи, это занятие имело и потребительское значение. Как отмечал Л. Я. Штернберг, нивху во время охоты «не раз выпадает случай добывать молодых животных, и всякий раз, когда он находит это выгодным для себя, он их вскармливает; так он вскармливает лисиц ради меха, молодых орлят ради перьев» 61. Перья орлов употреблялись для оперения стрел и как украшение; у айнов они были важной статьей торговли с японцами. Иными словами, мы сталкиваемся со специфическими особенностями архаической стадии животноводства клеточного типа, мотивы появления которого были «неутилитарными», но со временем приобрели даже товарный характер.

Медвежат айны и нивхи добывали, как правило, при охоте на медведей в берлоге; случалось это ранней весной, т. к. медведица вынашивает потомство в период зимней спячки. Поэтому зачастую получали новорожденных, но ловили и уже подросших медвежат летом. Выращивали сначала в доме, вместе с детьми, затем помещали медвежонка в клетке-срубе на подворье. Айнские женщины выкармливали медвежат собственным грудным молоком. Современные нивхи, со своей стороны, этот обычай отрицают, но он зафиксирован и у них, причем с отчетливыми религиозными признаками 62.

Кроме медведей и лисиц, нивхи и айны содержали в клетках птиц – филинов, орлов 63. Медведей и орлов содержали в клетках и ороки 64.

ЗАЧАТКИ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ. Есть определенные предположения об этом на основе известной информации, которая весьма красноречива. Считается, что сахалинские и другие малые народы Дальнего Востока до появления цивилизованных пришельцев земледелием не занимались и его не знали. Это представляется бесспорным применительно к нивхам и орокам, но не столь очевидно по отношению к айнам. Долгое время предполагалось, что огородничество у хоккайдских айнов появилось под влиянием японцев. Но затем было обнаружено, что Хоккайдо наряду с Хонсю входило в один из самых ранних очагов первобытного земледелия, следы которого восходят к раннему дзёмону 65. Японские исследователи Хоккайдо к примеру, сообщали: «…Даже до 1715 г. айны вели мелкое земледелие на юго-западе Хоккайдо, но нет определенных доказательств, достаточных для того, чтобы утверждать о его заимствовании от японцев…» 66. Косвенные и прямые данные позволяют предполагать, что примитивное земледелие у айнов Хоккайдо сформировалось самостоятельно; позднейшее влияние японцев не смогло полностью его изменить. Приемы огородничества и орудия земледелия у айнов всегда отличались от японских 67.

Первичные шаги к выращиванию растений зафиксированы и у других народов Дальнего Востока, правда, не на Сахалине. Так, нанайцы и удэхейцы Приморья и Приамурья не только заготавливали дикорастущий женьшень, но и пересаживали его в потаенные места и десятилетиями выращивали; многие семьи имели свои плантации, передававшиеся по наследству. Чем старее корень женьшеня, тем больше вес и сильнее лечебные свойства. Но старый женьшень – редкая находка в тайге. Этим, видимо, и объяснялось появление плантаций женьшеня у аборигенов Дальнего Востока. Вот что рассказал В. К. Арсеньеву старый нанаец Дерчу Одзял (выведенный как литературный герой под именем Дерсу Узала в одноименной книге), решив подарить ему свою плантацию: «Он говорил о том, что, будучи еще молодым, от одного старика китайца научился искать женьшень и изучил его приметы. Он никогда не продавал корней, а в живом виде переносил их в верховья реки Леру и там сажал в землю. Последний раз на плантации женьшеня он был лет пятнадцать тому назад. Корни все росли хорошо: всего там было двадцать два растения» 68.

Надо отметить, что природные условия ряда местностей Сахалина, в принципе, пригодны для земледелия архаического уровня, хотя зарождение его здесь, равно как и развитие на традиционной основе, крайне сомнительны. Однако нельзя категорически утверждать, имея в виду соответствующую информацию по Хоккайдо, что отмеченное исследователями конца XIX – начала XX вв. огородничество айнов на юго-западе Сахалина было заимствованным у японцев или русских; этот вопрос вообще не изучался. Что касается нивхов, другого народа глубокой оседлости и давних аборигенов острова, живущих значительно севернее, то, хотя искать следы первичного земледелия в этой экологической зоне нет смысла, однако у них обнаружен комплекс народной мелиорации, связанный с контролем и уходом за ягодными и другими растительными угодьями, например, местами произрастания крапивы. А это считается продвижением к зачаткам земледелия 69.

Разумеется, чтобы традиционная культура сделала решающий шаг к земледелию, нужны соответствующие экологические и исторические предпосылки. Таковых, видимо, не появилось. И если айны Южного Сахалина могли освоить огородничество под воздействием хоккайдских соплеменников, с которыми состояли в длительных и тесных связях, то для других народов Сахалина либо не было необходимости в этом, либо не появлялось возможности: природа предоставила им набор ресурсов и ограничений, который привел к формированию ХКТ на присваивающей основе. Но исследование элементов воздействия аборигенов на природу с тем, чтобы сохранить и даже нарастить ее полезный для человека потенциал, т. е. действий по экологическому воспроизводству, – имеет принципиальное этноэкологическое значение. Эти действия как бы компенсировали невозможность перейти к производящим отраслям, к земледелию и животноводству.

ОЛЕНЕВОДСТВО. Эта традиционная отрасль, которая определяется как оленеводство таежного типа, существовала на Сахалине в двух этнических вариантах – орокском и эвенкийском, которые несколько отличались друг от друга. В целом оленеводство резко выделяло два названных этноса, сближало их и в какой-то мере изолировало от айнов и нивхов. Существенной особенностью отрасли в обоих вариантах выступал ее неспециализированный характер, совмещение с охотой, собирательством, развитым рыболовством, а у ороков – и с морским зверобойным промыслом. Это обусловливалось малочисленностью оленьих стад, ограниченностью пространств, в частности, кормовых угодий, относительной оседлостью. Все это делало необходимым и возможным сочетание транспортного оленеводства с отраслями, общими для всех островитян.

В теплое время года ороки выпасали стада близ моря, совершая периодические перекочевки в соответствии с традиционной системой пастбищеоборота. Практиковался вольный выпас. Такой практике во многом способствовало отсутствие на Сахалине волков и малочисленность других хищников, опасных для копытных. Сахалинские медведи прежде на оленей нападали редко, росомах на острове мало. Но контроль стад был достаточно эффективным и осуществлялся объездом с помощью пастушеских собак – оленегонных лаек.

С наступлением осени стада устремлялись в верховья рек, к водораздельным хребтам. У подножий сопок или в сопках проходил гон. Зиму ороки со стадами проводили в тайге, где меньше снега, больше возможностей прокормить оленей и богаче охотничьи угодья. В это время велась охота на медведей, диких оленей, таежную птицу, пушного зверя.

Весной стада спускались к побережью, где происходил отел. Отелившихся важенок привязывали, и этого было достаточно, чтобы удерживать вблизи все стадо – как приплод, так и взрослых оленей обоих полов. Особое внимание уделялось уходу за новорожденными и молодняком, причем этим занимались женщины.

У ороков было два вида коралей – зимние и летние. В коралях велась интенсивная работа со стадом. Народные знания включали правила ухода, профилактику и лечение болезней животных, селекционную работу (сортировку, выбраковку, кастрацию, межпопуляционный обмен во избежание имбридинга и т. д.), дрессировку под вьюк, под седло и в упряжку. Как уже сказано, на мясо оленей забивали крайне редко. Но в период выкармливания оленят женщины доили оленух, молоко которых отличается высокой питательностью, шло на изготовление сметаны и масла и весьма разнообразило меню 70.

Некоторые аспекты изучения оленеводства указывают на неисследованность самой проблемы доместикации животных. Истоки доместикации большинства прирученных видов, по новейшим данным, уходят в первобытную эпоху. Есть свидетельства о том, что волк был приручен в Восточной Европе и в Сибири верхнепалеолитическими охотниками. На стоянках Олд-Кроу и Драйк-Крик на Аляске обнаружены кости собаки возрастом 30 тыс. л. Следовательно, начало доместикации этого вида в Сибири и на Дальнем Востоке должно быть еще древнее. Думается, не позднее мезолита началось одомашнивание оленя, но есть подозрения о его приручении к концу верхнего палеолита, в мадлене 71.

Сопоставление самого факта столь протяженной эволюции с этнографически известным традиционным состоянием оленеводства наводит на мысль о крайне медленном и длительном процессе, о его истоках в постепенном симбиотическом сближении копытных и человека. Видимо, становление и развитие отрасли протекало не только в течение длительного срока, но и при крайней осторожности со стороны человека. Известно, что все современные попытки приручить пойманных молодых особей дикого оленя всегда оказываются неудачными: они заканчиваются стрессом и гибелью животных. Отсюда явно неверна гипотеза о приручении диких животных путем ловли их первобытными охотниками. Думается, правильнее представил этот процесс С. А. Семенов – как постепенное взаимопривыкание охотников и контролируемых ими стад с последующим управлением ими и воздействием на них человека. Эта гипотеза представляется весьма реалистичной при сравнении с реконструкцией доместикационной модели камелидов (лам) в Южной Америке, включавшей три этапа: ограниченной специализированной охоты; контроля территории и популяций животных, привыкших к постоянному присутствию людей; стадное содержание одомашненных лам, включая контроль их скрещивания 72.

По всей видимости, сходным образом осуществлялось приручение северного оленя. При этом в одомашненных стадах сохранялись некоторые повадки диких животных, что объясняет их быстрое дичание при утрате контроля людьми. Видимо, традиционные оленеводы, как и собаководы, были заинтересованы в определенной степени свободы животных. Этот оптимум свободы сочетался с хорошей дрессировкой и смирным поведением животных, что выгодно отличало старые орокские стада от колхозно-совхозных. Некоторая «дикость», видимо, была полезна и тем, что повышала выживаемость и облегчала уход. Для поддержания и улучшения породы оленей у ороков считалось полезным, чтобы важенки время от времени приносили потомство от диких самцов. Правда, за диких порой принимались одичавшие домашние олени и их потомство, смешанное с дикими. Именно это доказывает, что интербридинг с дикими популяциями был обычным; помимо домашних и диких популяций, существовали в разной мере метисированные группы.

Порода оленей, которую содержали ороки, была ощутимо крупнее оленей материковых пород, в том числе и тех, с которыми пришли на остров эвенки. Со временем оленьи стада ороков и эвенков перемешивались, в результате все олени стали мельче, но все же еще недавно оленеводы могли отличать потомство той или иной породы.

 

2. Аборигены – пришельцы:
противоречия сосуществования и этноэкологические последствия

ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ. Исторически длительные периоды времени коренное население Сахалина существовало в относительной изоляции, объясняющейся островным положением, но изоляция, видимо, не была полной даже в первобытные времена. Через узкий Татарский пролив, замерзающий зимой, и на плавсредствах летом поддерживались межэтнические культурные контакты с Приамурьем, а через пролив Лаперуза – с Японскими островами при посредстве айнов Хоккайдо. Суровое Охотское море выступало барьером, изолировавшем Сахалин от Курильских островов и Камчатки.

Глубоко периферийное местонахождение, островное положение, замкнутые рамки и ограниченные пространства налагали отчетливый и неповторимый отпечаток своеобразия на этнокультуры Сахалина. Тем не менее с древних времен прослеживается влияние на островитян окружающего мира с населяющими его народами, главным образом с юга и запада. В разные периоды оно имело различный характер – от торговых контактов до военных конфликтов и от мелких инфильтраций до крупных вторжений.

Есть гипотеза о раннем проникновении человека из пределов Северного Китая в интерстадиале Рисс I-II, 200-150 тыс. л. н., по сухопутному перешейку на существовавший тогда Сахалино-Хоккайдский полуостров. Но около 150 тыс. л. н. трансгрессия (повышение уровня моря) на несколько тысячелетий отделила Сахалин от материка и Хоккайдо. В VI-I тыс. до н. э. аборигены Сахалина сдерживали экспансию амурской культуры, а далее, вплоть до XI-VIII вв. до н. э. – культурную экспансию с Японского архипелага. Затем, в условиях кризисных экоклиматических изменений в регионе, прослеживается культурная миграция на остров финального дзёмона и эпидзёмона 73.

Первые из зафиксированных историческими источниками проникновений на остров цивилизованных народов восходят к XIII в., когда айны дали организованный отпор монгольскому войску, а косвенные данные свидетельствуют и о более ранних вторжениях. Но ни эти, ни имевшие место в XVII-XVIII вв. пришествия 74 не были массовыми, разрушительными, продолжительными или частыми, и потому не повлекли существенных изменений в укладе, этнокультурах и природопользовании. Постепенно входившие в употребление металлические изделия, ткани и другие материальные и технологические инновации (например, ковка металлов) были результатами стабильных культурных и торговых контактов, в том числе транзитных – из Китая через Приамурье и из Японии через айнов Хоккайдо. Они органично усваивались коренным населением и входили в его традиции.

 «КОРЕННЫЕ» И «ПРИШЛЫЕ». Первоначальных насельников данной местности в этнографии принято называть автохтонами, т. е. аборигенами древнейшего проживания. На Сахалине за таковых можно условно принять нивхов. Айны, несомненно, аборигены. Не исключено, что айны Сахалина, известные путешественникам и этнографам, представляли собой потомков смешанного населения – пришлого с более южных территорий (Хоккайдо, Хонсю) и древних автохтонов – носителей охотской культуры.

Аборигенами следует считать и ороков: XVII в., самый поздний срок их появления на острове, вполне дает на это право. В принципе, абориген – это давний пришелец, миновавший стадию старожильчества, укоренения. Эвенки и якутов – это сегодня прочно укоренившиеся старожилы Сахалина. Недавними старожилами можно считать нанайцев.

Такое подразделение достаточно условно. Старожилы – это не столь давние, но уже укоренившиеся пришельцы, а в свое время пришельцами были и аборигены, к примеру, ороки и айны Сахалина. Пришельцами нельзя называть лишь автохтонов, но есть очень мало примеров на планете изначально коренных для данной территории групп.

ИНФИЛЬТРАЦИИ И ВТОРЖЕНИЯ. Эти термины имеют отношение к проблемам миграций, контактов мигрирующих групп с аборигенными и дальнейшего их сосуществования. В сущности, из миграций – в форме либо инфильтраций, либо экспансий – состоит вся палеоантропологическая и этноисторическая летопись человечества. В раннеисторический период на Сахалине состоялась встреча двух аборигенных культур – нивхской, носители которой распространялись с северо-запада, и айнской, продвигавшихся с юга. Позднее на острове появились ороки. Три этноса образовали определенную общность культуры, материальной и духовной, и выработали согласованное, адаптированное к островной экологии природопользование. Хотя исторические источники, фольклор и эпос нивхов, айнов и ороков свидетельствуют о войнах трех народов, все же их сосуществование не обрело характер враждебного или вредоносного по отношению друг к другу 75. Им удалось, «вписываясь» в природную среду, создать совместную социокультурную среду, взаимообогатив друг друга, но каждый этнос сохранил свое культурное лицо.

Еще позже эвенки, вторгшись в ареал ороков, на время ощутимо осложнили хозяйственно-экологическую ситуацию, ввиду чего имели место межэтнические конфликты, в основном из-за кормовых и промысловых угодий и ресурсов. Это вторжение привело к необходимости пересмотра традиционно сложившейся системы владения и пользования угодьями. «…Раньше всякий род владел вполне определенной территорией, не позволяя, чтобы ею пользовался какой-либо чужой род, – писал Б. О. Пилсудский. – Следы этого деления тундры – пастбища для оленя и поля для охоты – видны еще из следующего: после появления в 1860-х годах тунгусов была заключена с ними сделка, и тундры левого берега р. Тыми были отданы в пользование тунгусам, а ороки оставили за собой тундры правого берега этой реки». Таким образом, это перераспределение было мирным. Но тунгусы, отмечает далее автор, «не хотели считаться с поставленными им условиями и начали бродить по всему пространству Сахалина, где только могли найти пригодные для своих оленьих стад пастбища». Из дальнейшей информации следует, что это привело к бессистемному выпасанию оленей у ороков юга, на территории, прилегающей к зал. Терпения и устью реки Поронай. Возможно, северных ороков такая «бессистемность» не коснулась. Можно предположить далее, что старая родовая система ульта не без влияния тунгусов-пришельцев распалась. Кроме того, к концу XIX в. имели место разногласия между эвенками и аборигенами из-за сокращения запасов соболя 76. Тем не менее и аборигены, и пришельцы вполне «притерлись»; оленеводство ороков и тунгусов выстраивалось на основе территориального распределения и ухода за конкретными кормовыми и промысловыми угодьями, но уже на территориально-общинном и семейно-артельном принципах с реликтами родоплеменного деления. Два народа сходной оленеводческой культуры довольно быстро сблизились через смешанные браки. Обе формы сахалинского оленеводства к XX в. все более приобретало черты смешанной орокско-эвенкийской отрасли. Со временем учащались случаи содержания оленей нивхами и айнами 77.

АККУЛЬТУРАЦИЯ КАК ФАКТОР РАЗРУШЕНИЯ. По материалам Сибири известно, что многие группы русских переселенцев XVII-XVIII вв. добивались успешной адаптации к природной среде и местным формам «инородческого» быта и природопользования за счет усвоения локальной основы. Это весьма распространенное явление при контактах и долговременном проживании аборигенов, старожилов, пришельцев. «В Байкальской Сибири примером таких стойких взаимосвязей служат более чем трехсотлетние тесные взаимоотношения русско-, монголо- и тунгусоязычного населения в обыденной, повседневной жизни и в духовной сфере, отмеченные религиозным синкретизмом и общим сибирским отношением к территории обитания как к территории жизнеобеспечения» 78.

Однако начавшаяся в начале – первой половине и усилившаяся к концу XIX в. экономическая и политическая экспансия японцев и русских на Сахалин имела совсем иной характер и повлекла далеко идущие, крайне неблагоприятные последствия для этнокультур и традиционного природопользования. В этнографической науке такие явления иногда называют «асимметричными культурными контактами», при которых «малый этнос» ждет «множество трудностей и болезненных передвижек во всех сферах деятельности и, конечно, в психологическом плане, в сознании» 79. В исторических работах, посвященных указанному периоду, эти последствия пока недооценены. Освещены пагубные для естественных богатств острова и жизни аборигенов процессы экспансии японских торговцев и рыбопромышленников, а затем и тюремной колонизации острова Россией, однако мало прослежена непосредственная связь происходивших этнокультурных разрушений с обеднением и разрушением природной среды. Еще не делалось попытки проанализировать меняющуюся этноисторическую ситуацию с точки зрения нарушений экологического гомеостаза и социокультурного баланса в природопользовании острова.

Из-за неисследованности этой проблемы в прошлом, когда не существовало не только методов подобного анализа, но и цельного мировоззренческого, а тем более этноэкологического взгляда на происходившие процессы, – по сей день сохраняется возможность превратных толкований и оценок. В частности, это представления об аборигенных культурах по их состоянию к началу XX в. как имманентно им присущему. Свойственные старой этнографии XIX в. представления о том, что цивилизованные народы застали «инородцев» в изначальной неразвитости, «первобытности» и «дикости», успешно перекочевали из дореволюционных в послереволюционные работы.

В течение всего ХХ века аборигены чаще всего рассматриваются через евроцентристскую призму и, соответственно, изображаются субъективно – как плохо приспособленные (жильем, одеждом, средствами промыслов) к суровой природе, лишенные социальной энергии, пассивные фаталисты и т. п. Распространенные воззрения на вымирание «инородцев» при их столкновениями с «культурными нациями» как на «естественный процесс» и «объективный закон», почерпнутые из западной этнологии и выступающие наукообразным оправданием колониальной политики, вели к обоснованию их «русификации» и «приобщения к цивилизации» опять же в рамках евроцентристской парадигмы. Такие идеологические и практические подходы даже при благих намерениях сначала царской администрации, а потом, при идейной модернизации, и советской власти, вели к аккультурации аборигенов, которая подразумевала полную замену их традиционной культуры, быта, промыслового хозяйства как «отсталых», полных «суеверий» и «темноты», на пагубные для этих народов «прогрессивные» новшества, по сути, национально чуждые.

Неверные взгляды, подходы и выводы объяснимы и тем, что каждое новое поколение цивилизованных пришельцев заставало аборигенное бытие, во-первых, неизученным и непонятным, а во-вторых, как результат колонизаторской аккультурационной деятельности их предшественников. Деградация культуры и вымирание туземцев, в частности, на Сахалине были во многом – и, в сущности, в основном – следствием действия иноземных культурных систем, будь то японская или русская, быстрого, массового и растущего по темпам и количеству появления на острове (как и в более обширном регионе) пришельцев, вооруженных совершенной, но малопригодной для данной экологической среды технологией, равно как и идеологией «преобразователей жизни» и «покорителей природы».

До начала этих процессов существование аборигенов было нормальным и  вполне благополучным, чему есть много свидетельств прямых и косвенных 80. Они решали любые проблемы бытия и взаимодействия со средой обитания на собственной традиционной основе и сформировали успешно адаптированные к экологии острова этнические культуры.

Представляется, что историческая оппозиция «абориген–пришелец» потенциально содержит в себе опасность деструктивных последствий для туземных этноэкосистем. Но характер и масштабы их зависят от количественных и качественных характеристик. Это, во-первых, численность прибывающих групп в отношении к площади освоения и численности аборигенов; во-вторых, темпы и динамика проникновения; в-третьих, степень различий в хозяйственно-экологических традициях и практике у тех и других, в технологической части и идеологии хозяйствования.

Негативные последствия вплоть до фатальных могут быть вызваны, к примеру, тем, что экологический опыт и практика природопользования пришельцев, сложившиеся в иных природно-климатических и культурно-стадиальных обстоятельствах, в новых условиях «не работают», не подходят к природной и культурной среде, «не вписываются» в экологические и этнокультурные системы. Это кажется неизбежным, если речь идет о столкновении разных социально-экономических формаций, существенно разных вариантов и тем более уровней ХКТ. Нередко у пришельцев отсутствуют приемлемые для местной хозяйственно-экологической специфики ценностные установки и ориентиры, приемы охраны природы и т. д., и наоборот – присущие им неприемлемы в данных условиях 81.

Когда пришельцы немногочисленны, не облечены финансово-экономической и административной властью, негативные изменения не столь существенны, так как новопоселенцы вынуждены адаптироваться к новым условиям с учетом или в основном через заимствование локального экологического и хозяйственного опыта. Негативных изменений может и не быть, если пришельческая этнокультура сходна с аборигенной. Нет неизбежной опасности и при  постепенных инфильтрациях пришельцев, хотя бы и носителей резко отличающихся хозяйственных форм: в этом случае привнесенные инновации не разрушают местные традиции, а либо «отбраковываются» ими, либо постепенно усваиваются.

УСЛОВИЯ КАТАСТРОФЫ. Совершенно иные процессы происходят при массовом вторжении пришельцев в течение короткого исторического периода, в результате чего они резко увеличивают численность населения региона, особенно если пришельцы начинают превышать численность аборигенов, и тем более, когда этот процесс происходит в нарастающей динамике. Это создает предпосылки неминуемой этноэкологической катастрофы. Во-первых, наступает демографическое перенасыщение территории, из-за чего природная среда подвергается быстрой и резкой переэксплуатации и лишается возможности адаптироваться к новому антропогенному прессу. Во-вторых, это подрывает основу местного традиционного природопользования, рассчитанного на стабильную, благополучную и малозаселенную природную среду; иными словами, неизбежно разрушение и экологических, и базирующихся на них и связанных с ними этнокультурных систем. В-третьих, параллельно нарастают и начинают преобладать чуждые и вредоносные для данного региона хозяйственно-экономические формы, разрушающее и местную среду, и местное природопользование. Все это разрушает контуры аборигенных этнокультур, сужает и опустошает поле их природопользования, естественную базу, без которой они обречены на гибель, а вместе с ними и носители этих культур.

КАК ЭТО ПРОИСХОДИЛО. Именно так развивались события на Сахалине в течение XIX – начала XX вв. и позже по нарастанию. Так продолжается по сей день. Нарастание неблагоприятной для аборигенного населения этнодемографической ситуации отражено в Приложениях (См. I. Таблицы 1-7). Дестабилизация традиционного природопользования коренных этносов происходила двумя путями. Во-первых, через истощение, загрязнение и разрушение природной среды (это было в значительно большей мере разрушение, чем освоение и преобразование), что подрывало экологическую и социально-экономическую базу этнокультур. Во-вторых, через внедрение новых хозяйственных форм и отношений, доселе здесь неизвестных и локально неэкологичных, не адаптированных к природной специфике региона. Аборигены были вынуждены приспосабливаться к быстро меняющимся условиям (экологическим, экономическим, социальным), но это в большинстве случаев было невозможным, так как традиция не предусматривает адекватную реакцию на подобные ускорения, скачки и взломы экосоциокультурной стабильности. Поэтому аборигены забрасывали традиционные занятия, которые уже не обеспечивали жизнь, и искали новые источники существования, а в их поисках попадали в колониальную кабалу, пауперизировались, люмпенизировались и деградировали.

Первый путь начинался с интенсивного, хищнического, возрастающего лова рыбы, в первую очередь лососевых и сельди, сначала только японскими, а потом и русскими предпринимателями 82 (См. Приложения, I. Табл. 8-10). Это существенно подорвало рыбные запасы, особенно лососевых, сузило возможности традиционной отрасли и привело к невыполнимости задач традиционного жизнеобеспечения – настолько, что во многих местах начались периодические голодовки, болезни и вымирание туземцев. Из-за потерянных промысловых угодий, в частности, рыболовных тоней, богатых рыбой заливов и устьев рек, аборигены вынуждены были искать другие, заведомо худшие места обитания. Хозяйствование пришельцев часто принимало характер целенаправленного и грубого сгона туземцев с насиженных мест. «Японцы, имея в виду одну лишь свою пользу, крайне стесняют гиляков, орочон и айнов, запирая почти наглухо реки…на все время производящейся рыбной ловли, – писал еще в 70-х гг. XIX в. Ф. М. Августинович. – Такое самоуправство японцев наносит большой вред сахалинским инородцам, поставляя их иногда в невозможность заготовить для себя необходимое количество рыбы на зиму, от этого нередко появляется между ними голод, а вследствие голода и смертные случаи» 83. Отмечая резкое уменьшение запасов рыбы в водах Сахалина, П. Ю. Шмидт в 1905 г. отмечал, что промысел лососевых не должен нарушать веками сложившееся естественное равновесие, превосходить размеры промысла коренного населения, иначе происходит прогрессирующее сокращение популяций рыбы. Спустя десятилетие В. В. Солярский констатировал: «Принимающий широкие размеры голод среди инородцев обыкновенно сопровождается развитием эпидемии с высокой смертностью». Наконец, в материалах отчета уполномоченного Сахалинского ревкома А. Ильина за 1925-1926 гг. отмечено, что за время российской колонизации нивхское население было почти вытеснено из района г. Александровска, из отдельных мест в Тымовской долине и на западном побережье 84.

Нарастало уничтожение лесов. Мне не удалось отразить этот процесс статистикой: цифровых данных почти нет. А. Фон-Фрикен писал, что за лесопользованием никто не следит, а судьба сахалинских лесов предрешена: по мере заселения острова и развития на нем хлебопашества леса уничтожаются без возобновления. В больших масштабах лесной покров сводился на топливо, в еще больших поглощался пожарами. Пожары сопутствовали освоению острова, во многих местах были ежегодными 85. Учитывая комплексную роль леса в экосистемах, ясно, что это приносило наибольший ущерб экологии острова.

Заселение долин все большим числом ссыльнопоселенцев вело к разрушению экосистем и вытеснению туземцев, сопровождалось их криминализацией и жестокими притеснениями. Усиливался браконьерский отлов пушного зверя, росли и масштабы охоты на крупную дичь. По-видимому, в течение XIX в. в южной части острова был истреблен местный вид оленя 86. Из-за молевого сплава и загрязнения воды многие реки перестали быть нерестовыми, что также вынуждало коренное население покидать речные долины и устья. Разрушению и загрязнению среды способствовали примитивные методы добычи каменного угля. Перепромысел ластоногих на лежбищах о. Тюлений привел к кризису охоты на морзверя у жителей зал. Терпения, а последующее введение русскими властями охранного режима на этом острове лишило их традиционного источника существования. Браконьерские наезды японских промысловиков на лежбища Тотомосири (о. Монерон) наносили ущерб его популяциям и экономическим интересам айнов 87.

Второй путь выражался во внедрении на острове иных социально-экономических отношений и принципов эксплуатации природной среды, резко противоречащих традиционным и все более их отрицающих. Развитие товарного рыболовства стало мощным конкурентом, во многих местностях – могильщиком традиционной отрасли, которая была основой этнокультур острова. Первыми еще в начале XIX в. испытали это айны юга, которые к середине столетия в основной массе были закабалены японцами, превратившись в наемных бесправных рабочих на сезонных рыбных промыслах Южного Сахалина. Неумолимые изменения жестко вынуждали туземцев, дабы выдержать конкуренцию с пришельцами и выжить, забрасывать традиционные формы природопользования, даже если естественные условия для таковых имелись, и идти в наем, участвовать в новых формах хозяйствования, насколько это было для них возможно, – земледелии, скотоводстве, промышленном рыболовстве, переходить к товарной форме пушного промысла и т. д. 88.

ЭТНОЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ. Эти процессы влекли необратимые сдвиги, невыносимые испытания для людей традиционных культур. В угрожающе нараставшей динамике со второй половины XIX в. на острове начались массовые эпидемии, голодовки, обнищание, культурная и хозяйственная деградация, вымирание «инородцев» 89. Прогрессирующая экспансия, объективно разрушительная, сопровождалась прямым насилием, неофициальным презрением к культуре и жизни островитян, притеснениями, дискриминацией, обманами, спаиванием, для пресечения которых у администрации штрафной колонии не было ни политической воли, ни особого желания, ни возможностей 90.

Командированный на Сахалин в конце XIX в. правительственный чиновник России Н. Новомбергский, обозревая предыдущий период, констатировал: «Инородцы вымирают… Рыболовные участки у них отняла тюрьма, охоту на зверя подорвали поселенцы, при этом водка и эксплуатация на каждом шагу» 91. Ситуацию на начало XX в. отразил ученый-исследователь П. Ю. Шмидт: «…Природные богатства вполне гарантировали существование инородцев до тех пор, пока последние не пришли в соприкосновение с цивилизацией. Лишь с появлением на Сахалин сперва японцев, а потом русских жизнь айнов, орочей (имеются в виду ороки. – В. Д. К.) и гиляков стала тяжелее: лучшие места рыболовства были заняты пришельцами, зверь распуган и истреблен огнестрельным оружием; наконец, водка и занесенные новые болезни довершили остальное…» 92.

Разумеется, параллельно аборигены испытывали многостороннее положительное культурное воздействие, но я его не рассматриваю по двум причинам. Во-первых, положительные влияния не коснулись традиционного природопользования, то есть темы книги; в этой сфере происходило только разрушение. Во-вторых, то, что было внесено позитивного, несоизмеримо с трагическими разрушениями и потому не может служить оправданием или рассматриваться в качестве компенсации. В ряде работ отмечается, что правительственная регламентация рыболовства с наделением туземцев рыболовными участками и правом бесплатной их эксплуатации, другие меры конца XIX – начала XX вв., упорядочивавшие природопользование, при всей их ограниченности, положительно сказались на экономическом состоянии коренного населения 93. Но и в этих случаях этнолокальным моделям наносился растущий ущерб: традиционное рыболовство вытеснялось промышленным, товарным, а вовлечение в него туземцев лишало их прежних возможностей вести комплексное промысловое хозяйство, на которых основывались их этнокультуры.

К началу XX в. самыми разрушенными оказались зоны традиционного природопользования на юге Сахалина, особенно в районе зал. Анива и близ Мауки (айны), в зал. Терпения и на прилегающих территориях (айны, нивхи, ороки), в Тымовской долине (нивхи, эвенки и ороки). Но крайнем севере острова природная среда и традиционный уклад сохранились в значительной целостности. Эти таежно-тундровые районы оленеводства ороков и эвенков, ряд заливов по восточному берегу, прибрежные и внутренние территории севернее мыса Погиби по западному берегу, а также полуостров Шмидта, не были подвергнуты тюремной или вольной колонизации, здесь не возникло портов и припортовых селений, не было дорог. Они оставались труднодоступными, поэтому здесь традиционные модели природопользования сохранились дольше, чем в других местах.

3. Интерэкосистемная структура острова

ПОНЯТИЕ ИНТЕРЭКОСИСТЕМЫ. Традиционное природопользование острова, рассматриваемое с точки зрения сосуществования и взаимодействия четырех основных этнических групп, их общих и особенных черт взаимодействия со средой обитания, не позволяет выйти на признание реального существования здесь теоретически постулируемых этноэкосистем. Представляется, что эта модель взаимодействия природы и общества вообще может находить реальное подтверждение в новейшей истории достаточно редко. Можно предположить, однако, что чем далее в глубь времен, тем теоретическая вероятность существования в чистом виде этноэкосистем более реалистична.

Например, применительно к раннему средневековью можно рассматривать взаимодействие аборигенов Хоккайдо с локальной природной средой как этноэкосистему айнов, то есть как моносистему «этнос-природа». Однако и здесь нужны существенные уточнения. Первые смутные сведения о проникновении на юг Хоккайдо японских военных отрядов восходят к VII в. н. э. Через пролив Цугару (красноречиво называвшийся по-японски Ватари, «переправа») между о-вами Хонсю и Хоккайдо происходили постоянные передвижения в двух направлениях японских, айнских и метисированных японско-айнских групп. С XV в. начинается история Мацумаэского клана, созданного на Хоккайдо бежавшими из Японии изгоями, которые покорили часть айнских племен и породнились или вступили в союзнические отношения с другими. Сбор дани, закабаление аборигенов, неэквивалентная торговля неизбежно деформировали контуры традиционного природопользования. В XVII-XVIII вв. начинается эпоха японского владычества на Хоккайдо, сопровождающаяся переселенческой политикой, геноцидом, ассимиляцией и японизацией айнов 94.

Таким образом, уже применительно к XVIII в. теоретически рискованно трактовать природопользование на Хоккайдо как этноэкосистему. Я обратился к этому примеру как одному из самых «чистых» образцов этнической «монокультуры» на Дальнем Востоке, поскольку на протяжении длительного исторического времени остров был заселен единственным этносом – айнами. Во многих же других примерах из дальневосточного региона речь неизбежно будет идти о сложно миксированной этнической истории, об издревле полиэтническом населении, эксплуатирующем одну и ту же экологическую среду; и даже если отдельные этносы внутри этой общности имели собственные «экологические ниши», они при этом были тесно и многосторонне связаны социокультурными контактами, в том числе и по поводу природопользования и его продуктов.

ПОЛИЭТНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ С ПРИРОДОЙ. На примере Сахалина мы видим такие формы взаимодействия конкретных групп и их среды обитания, где отдельные этносистемы не выделить и следует констатировать более полиэтническую, интернациональную, нежели моноэтническую, национальную специфику отношений с природой.

Во-первых, ареалы айнов и нивхов соседствовали и взаимопроникали (в районе зал. Терпения, на реке Поронай, на западном и восточном побережье), существовали не только смешанные нивхско-айнские браки, но и смешанные селения. Ороки жили территориально «встроенными» в ареалы айнов и нивхов. Известно о существовании в недавнем прошлом айнско-орокского хала (рода). Были и нивхско-айнские, и нивхско-орокские роды, а также совместные селения. А. В. Смоляк писала: «Установлено, что на Нижнем Амуре и Сахалине  отсутствовали не только “чистые” народы, но и “чистые” роды» 95.

Эвенки, влившись в эту мозаику, внесли существенные поправки в местные модели природопользования и усилили смешанное потомство. Таким образом, межэтническая картина на Сахалине стала напоминать соответствующую ситуацию в Приамурье, где в составе каждого этноса существуют роды, смешанные с другими этносами, в том числе с нанайцами, айнами, нивхами, орочами, удэгейцами, негидальцами и т. д. 96.

Во-вторых, все четыре островных народа, если отрешиться от частной специфики оленеводства, присущей двум из них, эксплуатировали не только одну и ту же территорию, но и одни и те же экологические ресурсы и их наборы, т. е. общие экологические ниши. И эксплуатировали они их, преследуя однотипные цели жизнеобеспечения, на основе единых или близких технологий, наборов орудий, приемов природоохраны, религиозных воззрений и ритуальной практики. Как отмечала А. В. Смоляк, характерным для народов Нижнего Амура и Сахалина было то, что «бытование тех или иных орудий промысла определялось не этническими особенностями той или иной группы, а экологическими условиями» 97. Общность природопользования скреплялась перекрестным обменом продуктами промыслов. Учитывая все это, также невозможно выделить какие-либо частные экосистемы, с которыми были бы связаны соответствующие отдельные этносистемы.

И в-третьих, при самом строгом учете этнокультурной специфики следует признать, что преимущественно не она определяла характер природопользования. Независимо от расовой и национальной принадлежности, языка, особенностей исторического развития, психического склада и т. д., основные занятия в системе жизнеобеспечения строились исходя из экологических особенностей мест проживания и на базе производственного, промыслового, экологического опыта, как правило, лишенного сколько-нибудь значимых этнических отличий или, даже при наличии оных, не содержащего каких-либо существенных взаимоисключающих элементов. Отчетливо выделяются хозяйственно-экологические зоны или ареалы, о совокупности которых в связи с их своеобразием можно говорить как о мозаике этнолокальных моделей (ЭЛМ). Однако не обнаруживается какой-либо зависимости между этнической принадлежностью групп и спецификой этих ЭЛМ или связи между нею же – и освоением именно данного природного участка.

Все это характеризует комплекс отношений традиционного общества и освоенной им природы как интерэкосистему сложное, многокомпонентное переплетение и взаимопроникновение нескольких этнических систем социокультурной адаптации к одной и той же природной среде, из которых отдельные этноэкосистемы не вычленяются. Здесь напрямую применим первый закон экологии: «Всё связано со всем».

МОЗАИКА ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЯ. Традиционное природопользование на Сахалине, насколько оно поддается модельной реконструкции на период, предшествующий массовой пришельческой колонизации, предстает как сложная мозаика хорошо «притертых» этнолокальных моделей, выделяемых, впрочем, тоже довольно условно, в целях, которые я бы назвал таксономическими. У некоторых моделей в некоторых отношениях резкие отличительные черты, конечно, были, особенно если сравнивать максимально удаленные друг от друга. Зато территориально близкие модели демонстрируют очевидные сходства, незначительные различия и плавные переходы внутри всей интерэкосистемы.

Упомянутая мозаика включала локальные варианты ХКТ в различных сочетаниях, причем отдельные отрасли могли быть в этнокультурном смысле более или менее «чистыми» либо составными. Но конкретный набор в каждом данном месте рыболовства, охоты, морского зверобойного промысла, собирательства, оленеводства и их оригинальное сочетание зависели не от этнического состава населения, а от набора экологических ресурсов.

Бесспорно, редкость обращения эвенков к промыслу ластоногих выступает как этнокультурное отличие; в силу таких же отличий нивхи и айны, проживавшие совместно с ороками и эвенками в низовьях Пороная и в зал. Терпения, в массовом порядке не осваивали оленеводство. Но со временем, если бы интерэкосистема сохранилась, это скорее всего бы произошло. В подавляющем большинстве случаев и ситуаций основной набор отраслей был равно присущ всем четырем этническим общностям.

Широкая комплексность хозяйства сахалинских этносов показывает успешную встроенность в экологическую среду, а каждая ЭЛМ выступает как конкретное проявление такой адаптации. В целом надо признать, что проблема этнокультурной специфики существует и требует основательной проработки. Но я предполагаю, что отмечаемая в ряде исследований особая специфика адаптации разных народов к одной и той же природной среде при более глубоком изучении может оказаться не столь уж особой и к тому же неуклонно стирающейся по мере совместного их проживания на одной территории.

ХАРАКТЕРИСТИКА ЭЛМ. В значительной мере гипотетически можно наметить хозяйственно-экологические зоны с соответствующими этнолокальными моделями (ЭЛМ).

1. Лесотундровые пространства, выходящие к северной части Татарского пролива, на Амурский лиман, Сахалинский залив и Охотское море. Здесь при прочих примерно равных промысловых условиях, успешнее всего реализовывались возможности оленеводства (пространства кормовых угодий), охоты и промысла ластоногих (заливы Луньский, Набильский, Ныйский, Чайво, Пильтун, лагуны западного берега). Здесь сформировались:

ЭЛМ северных ороков и эвенков – включала сезонные рыболовство, таежную охоту, морской зверобойный промысел (мало выраженный у эвенков) и вспомогательную роль таежно-тундрового собирательства при основной  круглогодичной роли оленеводства;

ЭЛМ восточносахалинских нивхов – была широко комплексной: при ведущей роли промысла лососевых и почти сравнимой с ней – промысла ластоногих, успешной была таежно-тундровая охота (медведь, дикий северный олень, пушная, водоплавающая и лесная дичь) и таежно-тундровое собирательство.

ЭЛМ западносахалинских нивхов – отличалась большим разнообразием объектов рыбной ловли в Сахалинском заливе и Амурском лимане, а также прибрежного собирательства южнее, в Татарском проливе.

Чем севернее, тем меньше возможностей для собирательства, так как наборы и морских, и наземных видов беднее. То же относится и к лесной охоте: чем севернее, тем лесов меньше и тем в них меньше дичи. В местностях, примыкающих к полуострову Шмидта, хозяйство должно было приобрести выраженный сдвиг к специализированному рыболовецко-зверобойному, со значительной ролью охоты на водоплавающую дичь, которой здесь особенно много на тундровых озерах, в поймах, устьях рек и в лагунах .

2. Внутренняя часть Тымовской долины и верховья реки Поронай. Низовья Тыми совпадали с южным пределом кочевания северных ороков и эвенков. Характерная ЭЛМ одна:

ЭЛМ тымовских нивхов. Сложности морского зверобойного промысла, для занятия которым местное население должно было спускаться в устье реки и пользоваться угодьями тамошних общин, компенсировались за счет возможностей таежной охоты, дававшей продукт (например, пушнину) для обмена на продукты морских промыслов. Намного богаче по сравнению с северными зонами были ресурсы собирательства. Нивхи Тыми демонстрировали ведущий рыболовецко-охотничий комплекс хозяйства; добыча лососевых рыб дополнялась ловлей верховых и ручьевых рыбных пород.

3. Низовья реки Поронай, окрестности оз. Невское (Тарайка) и побережье зал. Терпения с прилегающими территориями. Условно можно выделить три модели, однако реально это было скорее несколько полиэтнических моделей:

ЭЛМ южных нивхов, ЭЛМ северных айнов и ЭЛМ южных ороков, в значительной степени сходные и взаимовстроенные благодаря совместной эксплуатации единой территории, межэтнической кооперации, а также межэтническому торговому обмену и межэтническим бракам, что предполагало совместные религиозные церемонии (праздники, моления, жертвования, шаманскую практику). Для этих моделей характерна наивысшая комплексность: морское, речное и озерное рыболовство, развитой морской зверобойный промысел на базе богатейших лежбищ ластоногих нескольких видов, промысел китообразных, таежная охота, в том числе на медведя и дикого северного оленя, разнообразное приморское и таежно-тундровое собирательство. В морском зверобойном промысле была возможность высокопродуктивной охоты на ценного морзверя – морского котика и на крупный вид ластоногих – сивуча. Оленеводство, которым занимались ороки и немногочисленные группы тунгусов, мало изменяло сходные контуры трех моделей природопользования. Тесные контакты и взаимовлияния приводили к тому, например, что часть южных ороков, потеряв оленей, перешла к образу жизни, подобному нивхскому и айнскому; и напротив, айны и нивхи приобщались к оленеводству.

4. Юго-восточное побережье и прилегающие к нему территории; холодное, но богатое ресурсами море, обилие нерестовых рек, обширные пространства горной тайги:

ЭЛМ восточных айнов. Ее следует охарактеризовать значительным ослаблением контактов с северными группами, исключая соплеменников, живших близ устья р. Поронай, оз. Тарайка и по побережью зал. Терпения. Здесь не было групп, занимавшихся оленеводством, и не возникало проблем контакта с оленеводческой культурой. В хозяйственном комплексе на первом месте традиционно стояли рыболовство и таежная охота; важное, но меньшее, чем в зал. Терпения, имел промысел ластоногих. Чем южнее, тем больше ресурсов предоставляло приморское собирательство и таежные собирательские промыслы.

5. Юго-западное побережье с относительно мягким климатом, более теплым, не замерзающим зимой морем, обилием мелких нерестовых рек и богатой горной тайгой:

ЭЛМ западных айнов, которая содержала ряд сходных черт с юго-восточной ЭЛМ, при более богатых ресурсах приморского собирательства и более скромных возможностях охоты на морзверя. Исключение составлял Мауканский район, жители которого занимались промыслом ластоногих на о. Тотомосири (Монерон). Селения айнов южнее Мауки остались наименее исследованными с точки зрения природопользования. Отмечалось наличие старых огородов, но исконно айнские они или нет, неясно: уже в конце XIX в. айны жили здесь, смешиваясь с японцами и корейцами. Регион очень рано подвергся японизации и данная ЭЛМ в начале ХХ в. разрушилась.

6. Побережье зал. Анива и примыкающая к нему местность:

ЭЛМ южных айнов, имевшая, видимо, много сходств с предыдущей, но в наибольшей степени уже к середине XIX в. деформированная вторжением и хозяйствованием японцев, что повлекло вымирание и уход айнов из этих мест в более северные местности, главным образом на восточное побережье. До японской экспансии естественные богатства этой зоны – побережья, тайги и прилегающей акватории – давали возможности комплексного хозяйства, соизмеримые с побережьем зал. Терпения, при еще более богатых запасах даров моря и таежного собирательства. Возможно, рыболовство, охота и собирательство играли примерно одинаковую роль в структуре жизнеобеспечения. Несомненно, были хорошие возможности промысла ластоногих и, кроме того, здесь велась добыча китов.

РАССЕЛЕНИЕ В СТРАТЕГИИ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ. Поскольку повсеместно основой ЭЛМ всегда был рыбный промысел, то наличие рыбы и мест, удобных для ее лова, определяло расселение аборигенов, а в целом комплекс занятий определялся конкретным набором остальных ресурсов. Все селения нивхов, айнов и ороков располагались либо на побережье заливов и лагун, либо на богатых лососевой рыбой реках; чаще всего это были места возле устьев рек или, реже, недалеко от нерестилищ внутри острова.

Почти целиком присваивающий характер природопользования определял способ расселения. Независимо от этнической принадлежности жителей, селения были мелкими, часто из 2-3, реже – более 10 жилищ, окруженными хорошо освоенными и продуктивными угодьями и удаленными на значительное расстояние друг от друга, особенно на севере, в самых бедных экосистемах. Этот способ отражает специфику этнокультурной адаптации к среде обитания, не терпящей перенаселения и интенсивных эксплуатационных нагрузок; это – часть общей стратегии жизнеобеспечения. Только так мог быть достигнут комплексный характер хозяйствования при равновесном, сбалансированном с возможностями среды природопользовании. То, что на взгляд путешественников, исследователей и администраторов представало как незаселенная, безлюдная местность, способная принять огромную массу переселенцев, на самом деле было природно-хозяйственным ареалом, загруженным антропогенным воздействием в оптимальной мере. Экологическое правило «оптимум меньше максимума» в социоприродной обстановке Сахалина как бы стремится к превращению в принцип «оптимум есть минимум».

При малочисленности территориальных общин задачи традиционного хозяйства и вся стратегия жизнеобеспечения решались через сезонное чередование занятий, использование различного рода ловчих устройств, позволявших дистанционно контролировать территорию, через перелогу с периодической сменой угодий, временно табуируемых для «отдыха», и половозрастное разделение труда. Широко применялась социальная кооперация – межсемейная внутри селения, реже межобщинная и межэтническая.

КРАТКИЕ ВЫВОДЫ. Исследование показывает, что взаимоотношения аборигенного населения Сахалина с освоенной ими естественной средой обитания, включающего территории главного острова, островов Монерон, Тюлений и примыкающие акватории, представляли собой цельную интерэкосистему (ИЭС), а не арифметическую сумму или механический набор этноэкосистем. ИЭС, в отличие от этноэкосистемы (ЭЭС), т. е. комплекса «один этнос – одна экосреда», включает в себя несколько этносов, объединенных культурными, социальными и экологическими связями, которые совместно взаимодействуют с единой средой обитания, освоенной сообща и эксплуатируемой солидарно, на основе однотипных промыслово-хозяйственных технологий и сходных традиций ее контроля, охраны, сбережения и мелиорации вплоть до элементов воспроизводства. Разновременность включения отдельных групп в ИЭС ничего принципиально не меняет, как и наличие у отдельных этнических групп занятий, не свойственных другим группам, т. к. в конечном итоге общего во взаимодействии со средой у этносов оказывается значительно больше, чем особенного, а особенное не отрицает общее, как исключения не отрицают правило.

ИЭС острова, рассматриваемая как цельный феномен единства природы и человека в конкретных координатах пространства и времени, предстает структурой природно-культурных единиц – этнолокальных моделей природопользования (ЭЛМ). Это – «ячейки», из которых состоит ИЭС; каждая предстает конкретно-территориальным единством данной группы и освоенной ею среды. В этом, по моему заключению, на локальном уровне проявляется функционирование реальных хозяйственно-культурных типов (ХКТ).

Существенным свойством ЭЛМ следует признать то, что этническое начало в них не является ни ведущим, ни существенным, хотя некоторым оно придает отчетливое своеобразие. Наконец, все ЭЛМ существуют и функционируют не автономно, тем более не автаркически, а в тесных и многосторонних связях с другими в рамках ИЭС – природопользовательских, экономических, социальных, религиозно-духовных.

_____________________

 

1. Маркарян Э. С. К экологической характеристике развития этнических культур // ОиП.

2. Хлобыстин Л. Н. Проблемы социологии неолита Северной Евразии // ОСР.

3. См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., . 2-е изд. т. 3; т. 13; т. 20; т. 25. Ч. II. 4. Подр. см.: Василевский А. А. Особенности историко-культурных процессов в зоне перехода от материковой к островной суше: Остров Сахалин, эпоха первобытности // КБ, № 4. 1993.

5. Новомбергский Н. Остров  Сахалин. СПб, 1903.

6. Поляков И. На Сахалине // Живописная Россия, т. XII: Восточные окраины России. СПб, 1895.

7. Таксами Ч. М. Охотники, рыболовы и собиратели Амурского бассейна и Сахалина // ОСР.

8. Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии и истории нивхов. Л., 1975.

9. См. Голубев В. А., Лавров Е. Л. Сахалин в эпоху камня. Новосибирск, 1988; Горбунов С. В., Прокофьев М. М. (Без заголовка: Критика и библиография) // КБ, № 1. 1990; Василевский А. А., Самарин И. А., Плотников Н. В. Археологическая экспедиция научно-исследовательского сектора Южносахалинского педагогического института: итоги полевого сезона 1992 г. // КБ, № 3. 1993; Василевский А. А. Каменный век острова Сахалин. Автореферат дисс… д. и. н. Новосибирск, 2003.

10. Шренк Л. И. Об инородцах Амурского края. Т. I: Часть географическо-историческая и антрополого-этнографическая. СПб., 1883.; Васильев Б. А. Основные черты этнографии ороков: Предварительный очерк по материалам экспедиции 1928 г. // Этнография, № 1. 1929; Смоляк А. В. Влияние экологических факторов на исторические процессы // Особенности естественно-географической среды и исторические процессы в Западной Сибири. Томск, 1979.

11. Патканов С. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев // Записки РГО по отделению статистики: Т. I. СПб., 1912.

12. СК, 1898. Ч. I; ПМА, 1986. Тетр. 2. Л. 42.

13. Штернберг Л. Я. Материалы по изучению гиляцкого языка и фольклора: Т. I. Ч. 1. СПб., 1908; Смоляк А. В. Ульчи: Хозяйство, культура и быт в прошлом и настоящем. М., 1966; ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 177-179.

14. Пилсудский Б. О. Отчет по командировке к айнам и орокам о. Сахалина в 1903-1905 гг. // ИРК, № 7. СПб., 1907; Народы Дальнего Востока СССР в XVII-XX вв.: Историко-этнографические очерки. М., 1985.

15. Прокофьев М. М. Новое об айнах о. Сахалина: Из неопубликованных материалов Б. А. Жеребцова за 1946 г. // ЭИСОКМ, вып. II. Южно-Сахалинск, 1985; Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Кто вы, айны? Очерк истории и культуры. М., 1990.

16. Таксами Ч. М. Охотники, рыболовы и собиратели…

17. Шренк Л. И. Об инородцах...

18. Pilsudski B. Materials for the study of the Ainu language and folklore. Cracow, 1912.

19. Шренк Л. И. Об инородцах...

20. Невельской Г. И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России. Хабаровск, 1969; Рудановский Н. В. Обзор местности о. Сахалина // Восточное Поморье, № 23. 1866; Шренк Л. И. Об инородцах...; Кириллов Н. В. Айно: Предварительное сообщение // СК, 1898. Ч. II; Пилсудский Б. О. Некоторые сведения об отдельных айнских стойбищах на о. Сахалине // ЗОИАК, т. 10. Владивосток, 1907; Штернберг Л. Я. Дневник путешествия к восточным гилякам и орокам // Известия ИНБП, № 5. 2001 – www.

21. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция 1853-54 гг.: Дневник 25 августа 1853 г. – 19 мая 1854 г. СПб., 1872; Депрерадович Ф. Этнографический очерк южного Сахалина // Сборник историко-статистических сведений о Сибири и сопредельных ей странах. Т. 2. Вып. 1. СПб, 1875; Пилсудский Б. О. Отчет по командировке…; он же. Некоторые сведения…; подр. см.: Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Кто вы, айны?

22. НС.

23. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии Восточной Азии: I. Племя айнов // ИОЛЕАЭ. Т. XX. Кн. 2. Вып. 1. М., 1876; Шренк Л. И. Об инородцах...; СК, 1899. Ч. I; Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; Лебедев Е. В. Советский Сахалин. М., 1933; Сем Ю. Проблема происхождения ороков Сахалина // Общие закономерности исторического развития народов Советского Дальнего Востока. Вла-дивосток, 1955; Петрова Т. И. Язык ороков (ульта). Л., 1967; Смоляк А. В. Этнические процессы у народов Нижнего Амура и Сахалина. М., 1975; Маевич А. Ороки в прошлом и настоящем // КБ, № 2. 1994.

24. ПМА, 1986. Тетр. 1. Л. 158.

25. СК, 1898. Ч. I; Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; Лебедев Е. В. Советский Сахалин; ПМА, 1986. Тетр. 2. Лл. 27-30; Смоляк А. В. Южные ороки: Этнографические заметки // СЭ, № 1. 1965; Роон Т. П. Традиционная система оленеводства ульта // КБ, № 3. 1994.

26. СК, 1898. Ч. I; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности сахалинских гиляков // Записки Приамурского отдела РГО. Т. IV. Вып. IV. Хабаровск, 1898; Патканов С. Статистические данные...; Победа Советской власти на Северном Сахалине. 1917-1925 гг.: Сборник документов. Южно-Сахалинск, 1959. Таксами Ч. М. Охотники, рыболовы и собиратели…; Роон Т. П. Традиционная система...; ПМА, 1986. Тетр. 2. Лл. 29-30.

27. См. Левин М. Г., Чебоксаров Н. Н. Хозяйственно-культурные типы и историко-этнографические области // СЭ, № 4. С. 4; ОСР; ПЧиПС; Андрианов В. Б. К методологии исторического исследования проблем взаимодействия общества и природы // ОиП; Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А. Народы. Расы. Культуры. М., 1985.

28. См. Афанасьев Г. Жизнь эвенков Сахалина // Тайга и тундра, № 2. 1930; Таксами Ч. М. Тунгусские народы на Сахалине // Страны и народы Востока, вып. 6. М., 1954; Ермолова Н. В. Эвенки Приамурья и Сахалина: Формирование и культурно-исторические связи. XVII – начало XX вв. – Дисс… к. и. н. Л., 1984.

29. Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; Солярский В. В. Современное правовое и культурно-экономическое положение инородцев Приамурского края. Хабаровск, 1916; Штернберг Л. Я. Дневник путешествия к восточным гилякам…

30. Там же. С. 9; Бошняк Н. Экспедиции в Приамурском крае // Морской сборник, № 12. СПб., 1858; Смоляк А. В. Традиционное хозяйство и материальная культура народов Нижнего Амура и Сахалина: Этногенетический аспект. М., 1984; ПМА, 1986. Тетр. 1, Л. 143.

31. Таксами Ч. М. Нивхи: Современное хозяйство, культура и быт. Л., 1967; он же. Основные проблемы этнографии...

32. Watanabe H. The Ainu ecosystem: Environment and group structure. SeattleLondon, 1973.

33. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии... С. 85; АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1.

34. ПМА: 1983. Тетр. 2. Лл. 2-5, 8-9; 1984. Тетр. 2. Лл. 170-172. Тетр. 3. Лл. 22-23; 1986. Тетр. 1. Лл. 63-64, 69-70, 126-129, 150-151.

35. Мицуль М. С. Очерк острова Сахалина в сельскохозяйственном отношении. СПб., 1898.

36. ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 150-151.

37. ЦГА ДВ. Ф. 1133. Оп. 1.

38. Васильевский Р. С., Лавров Е. Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982.

39. Пилсудский Б. О. Отчет по командировке…; Роон Т. П. Традиционная система оленеводства...; Она же. Промышленное освоение и правовые проблемы коренных народов Сахалина: 90-е годы //Известия ИНБП, № 1. 1988 – www.

40. Буссе Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Пилсудский Б. О. Краткий очерк экономического быта айнов на о. Сахалине // ЗОИАК, т. X. Владивосток, 1907; Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии...

41 ПМА, 1986. Тетр. 2. Лл. 36-37.

42. Смоляк А. В. Традиционное хозяйство...

43. Буссэ. Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Pilsudski B. Materials...; ПМА, 1983. Тетр. 2. Л. 70.

44. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь: С Предисловием и Приложениями. Казань, 1885. Приложения; ПМА, 1984. Тетр. 3. Л. 30.

45. ПМА, 1983. Тетр. 2. Л. 70.

46. Окладников А. П., Деревянко А. П. Далекое прошлое Приморья и Приамурья. Владивосток, 1973. С. 303-304, 306, 309, 311; Ларичев В. Путешествие в страну восточных иноземцев. Новосибирск, 1973. Пилсудский Б О. Краткий очерк экономического быта…

48. См. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Предисловие; Пилсудский Б. О. Краткий очерк экономического быта...; Крейнович Е. А. Нивхгу: Загадочные обитатели Сахалина и Амура. М., 1973; Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии…; Watanabe H. The Ainu ecosystem...

49. Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии...

50. ЦГА ДВ. Ф. 1133. Оп. 1.

51. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Приложения; Pilsudski B. Materials...; Пилсудский Б. О. На медвежьем празднике айнов острова Сахалина // Живая старина, вып. I-II. Петроград, 1915; НАИМГиГ. Ф. 207; ПМА, 1986. Тетр. 1. Лл. 107-108.

52. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Предисловие. Приложения; Кириллов Н. В. Айно....

53. Крейнович Е. А. Нивхгу...; Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии...; Косарев В. Д. Рациональное и иррациональное в традиционном природопользовании народов Приамурья и Сахалина // ЭИСОКМ, вып. V. Южно-Сахалинск, 1987.

54. См. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Предисловие. Приложения.

55. СК, 1898. Ч. II; Кириллов Н. В. Айно...; Анучин Д. Н. Материалы для антропологии...; Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Приложения.

56. Пилсудский Б. О. Краткий очерк экономического быта…; Pilsudski B. Materials...; Крейнович Е. А. Нивхгу...; ПМА: 1983. Тетр. 1. Лл. 55-56; тетр. 3. Лл. 69-70; 1984. Тетр. 2. Лл. 43-46, 94; 1986. Тетр. 1. Лл. 67-69. Тетр. 2. Л. 38.

57. АЛЧИЭ. Ф. 22.; Таксами Ч. М. Основные проблемы этнографии...; ПМА: 1983. Тетр. 1. Лл. 85-86; 1986. Тетр. 1. Лл. 75-76; Пенская Т. В. Малые народы Сахалина в 1927-1928 годах: По страницам дневников врача Я. А. Воловика // Материалы к изучению истории и этнографии населения Сахалинской области. ЭИСОКМ, вып. IV. Южно-Сахалинск, 1986.

58. Васильев Б. А. Основные черты этнографии...

59. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии...

60. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; ЦГА ДВ. Ф. 1133.

61. Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны: Статьи и материалы. Хабаровск, 1933.

62. Пилсудский Б. О. На медвежьем празднике…; Крейнович Е. А. О культе медведя у нивхов: Публикация и анализ текстов // Страны и народы Востока, вып. XXIV. М., 1982.

63. Пилсудский Б. О. Отчет по командировке…; он же. На медвежьем празднике...; Крейнович Е. А. Нивхгу…; Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 1980.

64. Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; Алпатов Л. Сахалин: Путевые заметки этнографа. М., 1930; НС; Петрова Т. И. Язык ороков (ульта). Л., 1967; Пилсудский Б. Из поездки к орокам о. Сахалина в 1904 г. Южно-Сахалинск, 1989.

65. Васильевский, Лавров, Чан Су Бу. Культуры каменного века...

66. Watanabe H. The Ainu ecosystem...

67. НАСОКМ. Оп. 1.; АЛЧИЭ. Ф. 8; Идзумо фудоки. М., 1966; Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь...; Watanabe H. The Ainu ecosystem...

68. Кучеренко С. Эти ревущие перекаты… // Дальневосточные путешествия и приключения, вып. 5. Хабаровск, 1974; Арсеньев В. К. Дерсу Узала. Владивосток, 1983.

69. Таксами Ч. М. Культурные традиции рыболовов и морских зверобоев Приамурья, Сахалина и Охотского побережья // КТНС; Семенов С. А. Происхождение земледелия. Л., 1974.

70. Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; НС; Ермолова Н. В. Эвенки Приамурья и Сахалина...; Косарев В. Д. Экологическая обусловленность традиционного воспитания и социализации у ороков // Материалы к изучению истории и этнографии населения Сахалинской области. Южно-Сахалинск, 1986; Роон Т. П. Традиционная система…; ПМА: 1983. Тетр. 1. Лл. 53-54; 1984. Тетр. 2. Лл. 91-92, 120-122, 135-141, 143-144; Тетр. 3. Лл. 21-22, 56; 1986. Тетр. 1. Лл. 138-139, 140, 143-144, 159-162, 170-172; тетр. 2. Лл. 18-20, 26-27, 51.

71. Ефименко П. П. Первобытное общество. Киев, 1953; Массон В. М. Экономика и социальный строй древних обществ: В свете данных археологии. Л., 1976; Окладникова Е. А. Волокуши индейцев равнин в этногенетическом и этноэкологическом аспектах // ЭАИЭ.

72. Семенов С. А. Происхождение земледелия; Башилов В. А. Аякучо и Хунин – два микроочага производящего хозяйства в перуанских Альпах // ЭАИЭ.

73. Василевский А. А. Каменный век острова Сахалин.

74. Стефан Д. Сахалин: История // КБ, № 1. 1992; Василевский А. А. Размышления о городищах империи Цзинь, древних народах и эпохе средневековья на Сахалине // КБ, № 2. 1994; Кириллов Н. В. Айно...; Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России. Т. 1: Данные географические и этнографические. Иокогама, 1909.

75. См. Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Приложение; Пилсудский Б. О. Аборигены острова Сахалина // Живая старина, вып. II-III. СПб., 1909; Pilsudski B. Materials...; Маевич А. Ороки в прошлом и настоящем // КБ, № 2. 1994.

76. Пилсудский Б. Из поездки к орокам...; Маевич А. Ороки в прошлом и настоящем.

77. Пилсудский Б. О. Некоторые сведения…; Васильев Б. А. Основные черты этнографии...; ПМА, 1989. Тетр. 2. ЛЛ. 45-460.

78. Патканов С. Статистические данные...; Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы и традиционное природопользование народов Севера // Вестник АН СССР. № 5. 1982; Снытко В. А., Рященко С. В., Батуев А. Р., Рагулина М. В., Труфанова Т. Н. Этноэкологические факторы в решении проблем сбалансированного развития территорий Байкальской Сибири // Интернет-сайт «Народы России: Единство и разнообразие». 14.05.2005 – www.narodru.ru/articles2369.html.

79. 12. Сирина А. А. Преемственность в организации среды жизнедеятельности: На примере эвенков верховьев р. Нижняя Тунгуска // ЭО, № 2. 1992.

80. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Добротворский М. М. Айнско-русский словарь. Предисловие; Поляков И. С. На Сахалине // Живописная Россия, т. XII: Восточные окраины России. СПб., 1895; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности…; ЦГА ДВ. Ф. 1133.

81. См. Бромлей Ю. В. Культура и этнические аспекты экологии // ОиП. М., 1981; он же. Современные проблемы этнографии: Очерки теории и истории. М., 1981.

82. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Новомбергский Н. Остров Сахалин; Кириллов Н. В. Айно...; Пилсудский Б. О. Некоторые сведения…; Лилеев. Остров Сахалин: Географический и статистический сборник. СПб., 1906; Солярский В. В. Современное правовое и культурно-экономическое положение инородцев Приамурского края. Хабаровск, 1916; Лебедев Е. В. Советский Сахалин… См. тж. Приложения: Таблицы 8-10.

83. Августинович Ф. М. Жизнь русских и инородцев на о. Сахалине // Всемирный путешественник, № 2. СПб, 1874.

84. Шмидт П. Ю. Морские промыслы острова Сахалина: Отчет Министерству земледелия и государственных имуществ. СПб., 1905; Солярский В. В. Современное правовое положение инородцев…; Роон Т. П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке // Известия ИНБП, № 3. 1999.

85. Фон-Фрикен А. Река Лютога и ее долина // СК, 1898; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности...; Новомбергский Н. Остров Сахалин; ЦГА ДВ. Ф. 1133; Лилеев. Остров Сахалин; Алпатов Л. Сахалин...

86. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности...; ЦГА ДВ. Ф. 1133.

87. Пилсудский Б. О. Нужды и потребности…; он же. Краткий очерк экономического быта...; Панов А. А. Сахалин, как колония: Очерки колонизации и современного положения Сахалина. М., 1905.. См. тж. Приложения: таблицы 11-12.

88. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Пилсудский Б. О. Краткий очерк экономического быта...; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности…; он же. Отчет по командировке...; он же. Некоторые сведения…; Pilsudski B. Materials...; Лилеев. Остров Сахалин...; Солярский В. В. Современное право-ое...; ГАСО. Ф. 1.; Таксами Ч. М. Охотники, рыболовы и собиратели...

89. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Пилсудский Б. О. Нужды и потребности…; Лилеев. Остров Сахалин...; Солярский В. В. Современное правовое...; Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды...

90. Буссэ Н. В. Остров Сахалин и экспедиция...; Поляков И. С. На Сахалине...; Кириллов Н. В. Айно...; Пилсудский Б. О. Отчет по командировке…; он же. Некоторые сведения…; Солярский В. В. Современное правовое...; ЦГА ДВ. Ф. 1133.

91. Новомбергский Н. Остров Сахалин.

92. Шмидт П. Ю. Остров Сахалин // Русское богатство, № 4. СПб., 1905.

93. ЦГА ДВ. Ф. 1133; Лилеев. Остров Сахалин; Солярский В. В. Современное правовое...

94. Подр. см.: Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Кто вы, айны?

95. См Штернберг Л. Я. Дневник путешествия…; он же. Путешествие от Александровска до Сортуная: Краткий предварительный отчет // Известия ИНБП, № 5. 2001; Стеблина Н. П., Роон Т. П. Демографические процессы популяции уйльта (ороков) Сахалинской области // Известия ИНБП, № 3. 1999; Смоляк А. В. Традиционное хозяйство… М., 1984.

96. См. Штернберг Л. Я. Гиляки, орочи, гольды...

97. Смоляк А. В. Традиционное хозяйство…