ГЛАВА ПЕРВАЯ.
ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЕ AB OVO

1. «Априорные модели»

Почти четверть века назад, знакомясь с интересующей меня научной (философской, исторической, археологической, этнографической, палеоантропологической, экологической) проблематикой, восходящей примерно к 1950-м гг., я убедился, что существующие в науке оценки взаимоотношений человека и окружающей среды резко разнятся между собой, подчас в диапазоне диаметральных противоположностей. Конечно, я не первый обратил внимание на это. В 1981 г. ленинградский этнограф В. Р. Кабо, проведя обзор соответствующих точек зрения, выделил три характерных "априорных" утверждения и подверг каждое аргументированной критике 1. Идя по его следам, я пришел к тому, что – огрубленно, опустив нюансы, – все точки зрения можно свести к четырем условным моделям:

1. "Гармоничная" или "равновесная". Человек вписан в среду как ее часть. Взаимоотношения близки к идиллии, обе стороны сосуществуют непротиворечиво. "Человек, – сказано, к примеру, о всех коллективах, от первобытности до "явно производящего хозяйства", – является одним из компонентов и факторов жизни природы... Характер его воздействия на природу мало отличается от воздействия животного на природу" 2.

2. Пассивно-приспособительная. Сходна с первой, но акцент перенесен на медленное развитие общества и несущественное его влияние на экологическую среду. Типичное мнение: "Человечество в начале своего пути обладало крайне ограниченной возможностью воздействия на природные процессы. Пассивное отношение к окружающему миру, стремление к нему приспособиться было характерно для человечества в течение длительного исторического периода" 3 .

3. "Оборонческая". Природа теснит человека, он терпит от нее тяжкие лишения, отчего его жизнь полна суеверного страха. Сторонник данной схемы полагает, что "на первоначальных стадиях истории человечества в силу примитивности орудийной деятельности и неразвитости труда человек брал от природы то, что она сама производила. Следствием этого было полное подчинение человека природе... Переход к производящей экономике означал начало преобразования природы" 4.

4. Активно-разрушительная (хищническая). Человек берет над природой верх и ведет себя как разрушитель. Это убедительно доказывается на этнографическом материале и экстраполируется на первобытность. Смысл примерно таков: и археология, и этнография показывают, что эксплуатируемые человеком популяции всегда развивались под мощным хозяйственным прессом аборигенного населения, ни гармонии во взаимоотношениях социальных групп и среды обитания, ни баланса между ресурсами и численностью населения не было ни в первобытности, ни в самые недавние, “этнографические” времена. Такое этнотрадиционное природопользование сравнивается со "спиралевидной моделью развития" в палеолите, когда имели место истощение ресурсов, истребление фауны и т. п. 5.

КРИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР. При этом разнообразии взглядов и оценок следует внимательно рассмотреть проблему – для начала если не саму по себе, то парадокс противоречивых ее толкований. Конечно, образцы, вырванные из контекста, могут выглядеть утрированными. Но когда вы вникаете в разнобой оценок, поданных под одной обложкой сборника статей, научных докладов или их тезисов, либо знакомитесь с совокупностью работ разных авторов на данную тему, – картина предстает весьма противоречивая.

Можно понять, что философско-мировоззренческие обобщения (от первобытности до «явно производящего хозяйства») вне конкретных исторических и доисторических фактов – верны не более, чем притянутые к этим обобщениям факты этнографического плана, безосновательно проецируемые в неопределенно давнее прошлое. Трудно согласиться с распространенным мнением о «крайне ограниченной возможности воздействия древнего человека на природные процессы», если неизвестно, о ком идет речь — ашельском архантропе, мустьерском палеоантропе или, скажем, сапиенсе мадленской эпохи. Ведь известно, что освоение древнейшими людьми огня (а это случилось в древнем ашеле, если не раньше) дало столь мощное средство воздействия на естественное окружение, что уже в раннем палеолите ландшафт заселенных регионов Африки был ощутимо преобразован их огнетворной активностью, а несколько позднее та же активность изрядно изменила флористический состав обширных регионов Северо-Западной Европы 6. Высказывается мнение о важной, если не решающей функции «управляемого огня», с помощью которого разрушалась среда обитания и кормовая база мегафауны уже в нижнем плейстоцене 7.

Еще одно характерное утверждение: «Важной чертой первобытной планомерности была сознательная ориентация на традиционный объем производства, что являлось одной из характерных черт механизма приспособления первобытных коллективов к окружающей среде», при том, что якобы «каждый первобытный коллектив всегда соотносил планируемые результаты производства с возможностями среды обитания» 8. Обосновывается такое экологического планирования  в палеолите примерами из природопользования якутов, кетов и нивхов; насколько они «первобытны», могут сказать изучающие их этнографы.

Приходилось не раз читать призывы: любой социальный вопрос надо рассматривать в определенных исторических рамках, учитывая конкретные особенности в пределах данной эпохи. И предупреждения: сравнивая эпохи, помнить, что ни одно из известных этнографам племен не может отождествляться с обществами палеолита и неолита. «Культура современных народов – сложное напластование разновременных по своему происхождению явлений, – справедливо указывал В. Р. Кабо. – К сожалению, все еще имеют место попытки, не руководствуясь объективными научными критериями, рассматривать явно разновременные по своему происхождению явления, зафиксированные у современных народов.., как прямые свидетельства, например, эпохи первобытного стада... Использование этнографического материала в целях сравнительно-исторической реконструкции должно делаться с обязательным учетом изменений, которые произошли в культуре и общественных отношениях того или иного народа на протяжении тысячелетий» 9.

РАМКИ ДОПУЩЕНИЙ. Можно, оперируя данными по тем или иным обществам, регионам, эпохам, предположить и обосновать существование разных типов отношений человека с природой. И, представляя их в диалектическом развитии, правомерно допустить любую из возможных линий экологического поведения: человек мог быть «покорителем» природы или обороняющимся от нее, «вписываться» в среду или «противостоять» ей, терпеть поражения или торжествовать победы... Так, весьма по-разному, возможно, и бывало. Бывали и разные промежуточные, переходные стадии. Проблема, однако, в том, чтобы разобраться: как, когда, почему люди приходили к данной модели, что было вначале, а что потом. Иначе не выделить особенное из массы общего и не понять процесс в целом.

С уверенностью можно предположить, что само выделение человека из животного мира как социального, мыслящего и производящего существа принципиально противопоставило его остальной части природы. Поэтому нельзя согласиться с такой распространенной, трактовкой: «В первобытном обществе... все коллективы человека находились в равновесии с природой...» 10. С одной стороны, мы не вправе рассуждать столь обобщенно, априори записывая все первобытное общество в «естественные экологи», чтившие природу, точно арсеньевский Дерсу Узала. А с другой, речь идет об истории первобытного общества, об огромном хронологическом отрезке эволюции, так что нельзя принимать за одну и ту же величину адаптационную активность на всем протяжении палеолита, полагая, что человек все это время оставался ординарной частью «уравновешенного целого».

ПРОЦЕСС В ДИНАМИКЕ. В истории развития охотничье-собирательских коллективов была последовательность разных этапов. Начиналось, возможно, с применения костезуборогового инструментария австралопитеками 2-3 млн л. н. и изготовления хабилисами 1,5-2 млн л. н. ранних орудий. Как считает В. В. Бунак, для наиболее ранних стадий охоты были присущи отделение от стада и захват детенышей, а несколько позже, после умножения численности, охотничьи коллективы переходили к настоящей охоте на крупных животных, что повлекло за собой развитие камнеорудийной индустрии для разделки шкур и отделения мяса от костей 11. Затем разворачивалось все более активное и искусное применение в охоте огня и естественных или искусственных загонов архантропами, археологически документированное не позднее 400-500 тыс. л. н. Постепенно охота все более специализировалась, первобытные общины сосредоточивали промысловое мастерство на двух-трех видах крупной добычи.

Эта технология вполне созрела к мустьерской эпохе при  развитой орудийной индустрией и относительной оседлости. Усовершенствованные облавные охоты, выраженная специализация и почти заброшенное собирательство были характерны для неандертальцев в ледниковых условиях на протяжении от 200 до 30 тыс. л. н. Высокоспециализированный хищнический промысел крупных животных, в основном стадных, вели верхнепалеолитические неоантропы, вооруженные совершенной и разнообразной охотничьей техникой; этот агрессивный тип природопользования был человеческим ответом на климатический вызов самой суровой ледниковой эпохи – Вюрма, начавшейся около 80 тыс. л. н.

Такая жизнеобеспечивающая стратегия в конце плейстоцена – начале голоцена, когда совершались резкие климатические сдвиги,  постепенно, по мере оскудения фауны, ценой голодовок, депопуляций, деградации духовной культуры и радикальных изменений в социальной организации, – сменялась комплексным промышлением разнообразной, в основном мелкой дичи с применением дистанционного оружия, орудий-автоматов и других достижений человеческого ума. По-видимому, тогда вновь получило широкое развитие собирательство, а охота все более дополнялась постоянным рыболовством.

Способы охоты и других промысловых занятий в системах жизнеобеспечения были весьма разными в финале палеолита, когда перед людьми маячила реальная угроза вымирания от голода; в мезолите, когда шла порой (или местами) мучительная, полная лишений перестройка промысловой стратегии на фоне полного или почти полного исчезновения крупных стадных животных; в неолите, когда первые опыты зарождающегося производящего хозяйства еще не могли дать достаточный продукт жизнеобеспечения, а потому содержание животных и выращивание растений лишь дополняли старые занятия – охоту, собирательство, рыболовство, морской или приморский промыслы.

Во многих географических регионах, в силу экологических условий и соответствующей специфики культур, на первый план вышло производящее хозяйство – земледелие, животноводство либо сочетание того и другого; в других обстоятельствах производящие отрасли длительное время эффективно сочетались с охотой, рыболовством, собирательством. Во многих случаях ведущую роль продолжали играть присваивающие отрасли, а производящие были лишь дополнением в жизнеобеспечении. Наконец, в ряде мест природопользование до новейшего времени оставалось чисто присваивающим, но и в этих случаях есть важные различия между локальными моделями не только в наборе хозяйственных занятий, но и в уровне развития. Не менее значительные различия, что и в пространственных формах, должны были быть в хронологических, стадиальных формах.

От первых орудий австралопитеков до зарождения животноводства и земледелия – все это «первобытное общество». Да и на последующих исторических этапах разные стадиальные и локальные системы природопользования демонстрируют исследователям исключительное многообразие и сочетание подходов людей к отношениям с природой.

ЖИВОТНЫЙ ОПЫТ. Очевидно, в самом начале был этап, когда природопользование во многом базировалось на дочеловеческих знаниях и навыках жизнеобеспечения – на опыте, которым предки первых людей уже располагали, будучи еще животными. А поскольку между этими состояниями – животного и человеческого – не могло существовать ни непроходимой грани, ни резкой, одномоментной метаморфозы, напротив, постепенный переход от одного состояния к другому занял огромный период времени, – легко представить, как долго первобытный охотник вел себя наподобие животного-хищника. Можно сказать, что на этой стадии человек обеспечивал себя жизнью «на раз», на сегодня, но не средствами жизни на завтра. До поры до времени такая адаптация к природной среде могла быть успешной – но лишь до того момента, очевидно, пока человек не ощутил в должной мере на себе, на собственной шкуре, на своем желудке и общем состоянии бытия прогрессирующее обеднение эксплуатируемой им среды. Известные данные указывают на то, что этот переломный момент наступил весьма поздно – в верхнем палеолите, притом ближе к его финалу. Без сомнения, опыт природопользования к тому времени у человека был обширный и богатый. Однако экологический опыт с его системой природоохранных, средосберегающих традиций, с существенными элементами планирования своего будущего, с комплексом обратной связи, – видимо, на этом этапе еще отсутствовал.

Став людьми, «производящие существа» обращались с миром сущим все более по-своему, по-человечески. Но для накопления подлинного экологического опыта (упрощенно говоря, умения «правильного обращения с природой») нужны были, видимо, не только время, но и весомые причины. Ведь даже если древний природопользователь уже почувствовал на себе прогрессирующее оскудение освоенного им пространства, это еще не значит, будто он осознал, что это – последствия его неверного экологического поведения. И даже пусть он уже осознал связь своей неразумной активности с ухудшением качества естественной среды, убыванием ее ресурсов, – мог ли он знать, как ему изменить свою пагубную практику? Это знание могло появиться только как итог множества проб и ошибок, для чего требовался длительный этап «перестройки». А до этого момента универсальной реакцией на все вызовы природной среды у гоминид могли быть только рефлексии, вытекающие из экологической оппозиции «хищник – жертва». Привычные исторические и атеистические схемы гласят, что первобытный человек был вечной жертвой перед лицом грозной природной стихии. Но данные палеолитоведения свидетельствуют, что жертвой была природная среда, а возвышающийся человек превращался в грозную стихию.

ТРАНСФОРМАЦИИ. Наиболее общей предпосылкой к такому развитию эволюционных событий было то, что с завершением антропосоциогенеза люди вносили все более целенаправленные и результативные изменения в окружающую среду. И хотя поначалу их деятельность не оказывала заметного влияния на экосистемы (но это справедливо лишь для ранних фаз нижнего палеолита), но близкая к биологическому состоянию модель все быстрее трансформировалась в социально активные формы 12. Очевидно, уже в древнем ашеле «оборонческая» или «пассивно-приспособительная», оппортунистическая стратегия гоминид, если она и имела место, сменялась наступательной, а позднее она оказалась активно-разрушительной: человек взобрался на вершину «пищевой пирамиды», стал главенствующим хищником. Но этот триумф, как не раз повторялось и в дальнейшей истории, сменился в финале верхнего палеолита трагическим фиаско. «Чем совершеннее становились способы и орудия охоты, тем интенсивнее шел процесс истощения животных пищевых ресурсов, тем острее ощущалась нехватка питания. Голод... становился все более частым гостем человека» 13. Специфическое для палеолитического человека природопользование все сильнее загоняло его в порочный круг и вело к тяжелой развязке.

2. Проблема верхнепалеолитического кризиса

ПОДХОДЫ И ОЦЕНКИ. Случившиеся в верхнем палеолите разные исследователи оценивают неоднозначно и даже называют по-разному: экологическим кризисом, кризисом охотничьего хозяйства, кризисом взаимоотношений человека и природной среды. Есть мнение, что такие кризисы – закономерное, повторяющееся явление, которое лежит в основе вызревания резких сдвигов в общественном развитии (так называемых «неолитической революции»,  затем «городской революции», позже – «промышленной революции»), связанных со сменой типа экономики; при этом «существенную роль играло доведение до крайней степени противоречия между производительными силами и естественными условиями производства» 14. Я буду пользоваться определением «верхнепалеолитический кризис», имея в виду экстраординарное экологическое событие, приведшее к резким изменениям не только в охотничьем хозяйстве первобытных людей, но и в их социальной организации и во всей культуре. Причинно-следственную связь между экологическим кризисом (резкие климатические изменения с катастрофическими количественными и качественные изменениями в экосистемах, выразившимися в исчезновении ряда крупных стадных и некоторых хищных животных) и кризисом охотничьего хозяйства, а также соответствующим социально-культурным кризисом едва ли можно оспорить. Но связь предшествующей эволюции охотничьих занятий гоминид с наступившими изменениями в массе и видовом составе промысловых животных – вопрос остродискуссионный.

Результаты исследований по ряду регионов Евразии, Африки и Нового Света дали ряду исследователей основания предполагать, что отчасти еще на начальных этапах первобытности, еще больше в мустье, но с особой силой в верхнем палеолите противоречия между возвышавшимся человеком и его естественным окружением усугублялись. Аргументами служат данные о хищнических способах массовых облавно-загонных охот, когда животные истреблялись в количествах, превышавших рациональные потребности общин, об охоте на молодняк и т. д. Выражаются мнения, что человек уже располагал широкими возможностями неэквивалентного взаимодействия со средой и активно ими пользовался, что вело к существенным нарушениям ее целостности 15. Вооруженный интеллектом, охотничьим инструментарием (эффективным оружием архантропа и палеоантропа оказался огонь), технологией коллективного промысла, палеолитический природопользователь стал самым опасным на земле хищником. Первой его жертвой оказался, возможно, пещерный медведь, который активно вытеснялся из каменных лабиринтов или истреблялся в них с конца ашеля и был, видимо, в основном уничтожен в начале верхнего палеолита; затем его судьбу разделили десятки видов крупных копытных, включая мамонта.

ПРЕДПОСЫЛКИ И ФАКТОРЫ. Генеральная предпосылка к неэквивалентному взаимодействию гоминид с естественным окружением содержалась в самом их переходе к использованию «видоизмененных природных предметов». Как полагал советский антрополог В. П. Якимов, «это было началом выхода предков человека из-под влияния только биологических факторов эволюции. Для существ, переступивших этот порог, открывались почти безграничные возможности для преодоления закономерно возникавших противоречий между необходимостью их дальнейшего эволюционного развития и относительно ограниченными природными потенциями животного организма. Изготовление и постоянное совершенствование орудий труда были основными факторами последующего биологического процветания и широкой территориальной экспансии древнейших гоминид» 16.

Одну из версий развития первобытной охотничьей активности выдвинул эколог Роберт Л. Смит, предположив, что палеолитические охотники лишь косвенно способствовали вымиранию множества видов, промышляя не избирательно, как животные-хищники, а истребляя животных всех возрастных групп и всех особей подряд. Это привело к исчезновению отдельных видов и вызвало «эффект домино», обусловив вымирание многих других, включая хищников, связанных с ними пищевыми цепями. Автор сравнивает ситуацию, в которую попал мамонт как главный объект усиливавшейся охоты, с положением современных китов, чрезмерный промысел которых поставил их на грань исчезновения 17. Таким образом, налицо было то, что сегодня называют злостным браконьерством.

 Мощным катализатором нерационального природопользования с весьма древних этапов стала специализация охоты и ее загонно-облавная организация. Очень рано первобытные охотники выяснили, что при надлежащем умении убить крупную дичь намного легче, чем заготовить такое же количество пищи охотой на мелких животных. Еще с олдувайской эпохи начинается промысел мегафауны, даже слонов. Подсчитано, что взрослая особь слона давала не менее 1 т мяса 18. Учитывая жару в Африке и теплые климатические условия Евразии олдувая и ашеля, следует предположить, что в большинстве случаев община охотников не могла потребить такую массу пищи, и значительная ее часть пропадала. Человек привыкал к подобному расточительству, и очень рано оно стало нормой.

НАРАСТАЮЩАЯ ТЕНДЕНЦИЯ. «Бесцельное истребление огромного количества животных, много больше того, что может быть рационально использовано, является характерной чертой подобного рода облав... Помимо массового истребления, облавы приводили и к распугиванию промысловых животных», – охарактеризовал природопользование палеолита С. Н. Замятнин 19. «Истреблению фауны содействовали и успехи в организации охоты загоном... Убивали намного больше, чем могли употребить в пищу», – полагал Я. Я. Рогинский 20. И хотя такие выводы сделаны главным образом применительно к верхнему палеолиту, они напрашиваются и при анализе ископаемых следов более ранних эпох.

Еще с олдувайской эпохи «среди костей преобладают принадлежащие молодым особям. Это отмечено на многих палеолитических стоянках. Вероятно, молодое и неопытное животное легче было отогнать от стада и убить» 21. Многие свидетельства эпохи ранних архантропов аналогичны. Раскопки в пещере Шандалья, между балканской Адриатикой и Северной Италией, показали: в слое виллафранка, древностью около 1 млн л. н., преобладают костные остатки крупных животных – медведя, лошади, кабана, оленя – и главным образом молодых особей 22. «Значительное число окаменелых остатков неполовозрелых млекопитающих на месте стоянок человека прямоходящего указывает, что первобытные люди прекрасно знали, насколько проще справиться со слабым молодняком» 23. Остатки добычи показывают, что уже раннепалеолитические люди (синантропы в Азии, ашельский человек в Европе) были охотниками на крупных животных; кости мелких животных начинают массово встречаться только в самом конце верхнего палеолита 24.

В ашеле первобытный охотник активно истреблял молодняк в популяциях своей основной промысловой фауны. Архантропы испанских стоянок Торральба и Амброна (нижний ашель, около 400 тыс. л. н.) уделяли основное внимание охоте на слонов. Исключительное обилие костных остатков здесь даже навело исследователей на подозрение, что они открыли «мясозаготовительный цех». Животных с помощью огня и дыма загоняли в болото, где они не могли быстро передвигаться, и убивали деревянными копьями, заостренными на огне. Непропорционально большое количество – до 30% добычи – оказалось молодняком 25. Ашельское жилище в гроте Лазаре, Франция, обильно содержало кости горных козлов, пойманных и съеденных в возрасте около 5 месяцев 26. Раскопки на стоянке Таубах, Германия, показали, что охотники убивали преимущественно молодых слонов и носорогов, отделяя их от взрослых и загоняя в ямы, замаскированные ветвями. Среди костных остатков 55,4% принадлежали 2-3-летним носорогам, 16% – взрослым, 12, 6% – старым 27. На ашельском местонахождении Бурбах, также в Германии, раскопаны остатки бегемотов, в основном молодых 28. В позднеашельском гроте Выхватинцы, Молдавия, среди следов охотничьей фауны преобладали кости молодых особей мамонта, шерстистого носорога, зубра, северного оленя, пещерного медведя и пещерного льва 29.

Насколько показывают результаты открытий в широком ареале Евразии, ближе к верхнему палеолиту тенденция усиливалась. В трех культовых комплексах неандертальцев – в пещерах Вильдкирхли, Вильденманнлислох и Драхенлох – кости молодых медведей составляют от 41% до 80% 30. Обследования многих пещер Европы, в которых жили или охотились на пещерного медведя неандертальцы, показывают чудовищные масштабы истребления этого зверя; охота принципиально ориентирована на промысел в основном молодняка возрастом 2-4 года 31. И так повсеместно там, где в пещерах со следами мустьерского и верхнепалеолитического человека находят скопления костей медведя.

В среднем палеолите гоминиды превратились в активно хищническую силу. Мустьерские стоянки Молодова I на Днестре, Сюрень I в Крыму и в других местах демонстрируют узкоспециализированную охоту, активный промысел молодняка, признаки истребления дичи в размерах, превышающих потребности, промысел лишь ради шкуры не только мелкой дичи (песец, лисица), но и крупной (сайга, лошадь) 32. «Начало значительных изменений человеком некоторых элементов природы на больших пространствах следует связать с серединой палеолита, т. е. временем существования неандертальцев» 33. Но еще с ашеля охота становится узкоспециализированной: «основным объектом охоты являлись обычно один-два, реже три вида животных». На кавказских стоянках кости пещерного медведя составляли от 90 до 98% остатков добычи 34. И те виды, которые человек привыкал промышлять, в близкой исторической перспективе оказывались обреченными на истребление.

ТОЧКА БИФУРКАЦИИ. Крайне заинтересованное отношение к молодняку прослеживается по остаткам специализированной охоты на мамонта, к исчезновению которого первобытные охотники имеют прямое отношение. Верхнепалеолитический человек на обширных пространствах Евразии сосредоточивал свой охотничий инстинкт на мамонте. Видимо, в условиях ледниковья часть мяса добытых животных-гигантов могла запасаться впрок. Но это не меняет общей характеристики хищничества: люди уже хорошо освоили узкоспециализированную охоту, добывая 1-3 вида крупных животных, пренебрегая другими видами и допуская потрясающую расточительность. Охота на мамонта давала общинам в 6 раз больше мяса, чем охота на остальных животных, вместе взятых 35. Но мамонтов добывали еще и ради шкуры, бивня, костей. В регионах, где мамонтов было мало или они не водились, специализация сосредоточивалась на других видах мегафауны. Это были шерстистый носорог, уже исчезающий пещерный и сохранившийся бурый медведь, бизон или бык, лошадь, сайга, горный козел, кабан, северный олень и т. д.

С совершенствованием охотничьих орудий и технологии, умножением численности первобытных коллективов и расширением промыслов практика облавных и загонных охот становилась все более опустошительной. Истреблению подвергались все особи, каких удавалось охватить облавой и загнать в ловушку, без различения пола и возраста: больные и старые, сильные и молодые, но в первую очередь гибли детеныши и беременные самки.

С одной стороны, охотничьи занятия в описанном стиле (облава, загон, массовый забой, узкая специализация, направленное истребление молодняка или, напротив, поголовное истребление стада) оказались столь успешным средством жизнеобеспечения, что к финалу мустье собирательство отступает на задний план. С другой стороны, такие тенденции все сильнее ставили основные промысловые популяции под жесточайший пресс человека и в конце концов вели к их истреблению. Может быть, на рубеже мустье и верхнего палеолита еще оставалась историческая альтернатива («обратимость – необратимость»), но еще до финала верхнего палеолита точка бифуркации, видимо, была пройдена.

Как это и бывает при экологических событиях, проблема обнаруживается лишь тогда, когда уже неразрешима или трудноразрешима. Хотя многие популяции были подорваны, возможно, еще в мустье (пещерный медведь) и к середине верхнего палеолита (мамонт, шерстистый носорог и др.), все же «заметные изменения в составе промысловых животных начинают выступать лишь в конце верхнего палеолита»: на западе Европы мамонт почти полностью исчезает, на Восточно-Европейской равнине он еще обитает в значительных количествах, однако среди охотничьих остатков обнаруживается все больше костей мелких животных 36.

Агрессивно-истребительный характер палеолитических охот хорошо исследован и описан. В ряде мест обнаружены гигантские скопления костей убитых (часто – единовременно) животных, и нерасчлененные скелеты свидетельствуют о том, что убитые животные были брошены за ненадобностью. Во многих случаях масса уничтоженной фауны в десятки и сотни раз превышала потребность промыслового коллектива в пище 37.

С. Н. Замятнин привел пример подобной промысловой практики по данным французской верхнепалеолитической стоянки Солютре, где у подножия высокого обрыва, к которому охотники сгоняли табуны диких лошадей, были обнаружены костные остатки от 50 до 100 тыс. особей этого вида 38. О том же явлении в Восточной Европе В. Н. Гладилин со ссылкой на археологические исследования И. Г. Пидопличко писал: «Примером хищнической охоты... в палеолите может служить Амвросиевское костище, где были обнаружены костные остатки до 1.000 зубров... Наряду с разрозненными костяками здесь были найдены полные или почти полные скелеты зубров в анатомическом порядке. Это позволило... сделать вывод о том, что число убитых зубров в Амвросиевке превзошло возможности рационального использования их древними охотниками» 39. Прослежено, что огромное стадо было загнано в овраг и перебито. В облаве могло участвовать до 100 человек, найдено свыше 300 наконечников копий вперемешку с костями зубров 40. Какой бы крупной ни была община (или группа общин), выделившая для облавы 100 человек, такого количества особей добыть не требовалось: скелеты множества зубров сохранились в анатомическом порядке. Похоже, палеолитический охотник, загоняя в безвыходную ситуацию стаи животных, резвился, как волк в стаде коров или хорек в курятнике.

Судя по широкой географии аналогичных свидетельств, таковой была всеобщая практика охоты в ту эпоху, не имевшая никаких признаков «экологической благоразумности» или «заботы о завтрашнем дне». Свидетельства хищнических способов охоты обнаружены в Старом Свете от Франции до Восточной Сибири, от Европы до Юго-Восточной Азии 41. То же происходило и в Новом Свете, но там истребительные итоги хронологически более сдвинуты к периоду 13-11 тыс. л. н. Это объяснимо динамикой миграции: люди, проникнув через Берингию, осваивали здесь новую экологическую среду на основе того опыта, тех способов и навыков, которые принесли с собой. Эти события подробно освещены в западной литературе и нашли отражение в монографии М. И. Будыко 42.

ПОЛЕМИКА О ПРИЧИНАХ. Хотя сам факт верхнепалеолитического кризиса подтвержден комплексом данных смежных наук и в принципе неоспорим, далеко не все авторы признают причастность к нему первобытного человека. Разброс мнений, особенно ярко проявившийся в 1970-1980 гг., варьирует от убедительных аргументов о плейстоценовых гоминидах, которые привели практику хищнических охот к трагическому финалу, до полного отрицания причастности человека к вымиранию множества биологических видов на рубеже плейстоцена-голоцена. Спорна и хронология, в рамках которой протекали истребление или вымирание крупных копытных и трофически связанных с ними хищников.

К убежденным в «вине человека» авторам в первую очередь относятся американский ученый П. Мартин и проводивший соответствующие исследования советский археолог И. Г. Пидопличко. М. И. Будыко в монографии по глобальной экологии (которую я бы назвал скорее исследованием исторических аспектов глобального природопользования) дал обзор точек зрения и взглядов на причины и суть проблемы 43.

К дискуссии привлекались главным образом материалы по Западной Европе, Сибири и Северной Америке, отчасти – по Африке, Южной Америке и Австралии. В Восточной и Юго-Восточной Азии, как считается, кризиса либо не было вообще, либо он протекал в слабых формах. Наряду со свидетельствами палеонтологии и археологии, имеют значение геологические и палеоклиматологические выводы о рамках и масштабах оледенения и об остроте экологических проблем в постледниковый период. По данным разных наук, кризис в весьма острых формах охватил огромный ареал от Англии, Скандинавии, Северной Европы до Италии, Крыма, Кавказа – и от Испании и Франции до Чукотки и Восточного Китая. Его рамки в общем совпадают с зонами оледенения равнин и колоссально разросшимися в Вюрме горными ледниками Европы и Азии. Крупные климатические и экологические сдвиги в постледниковую эпоху оказали косвенное влияние не только на перигляциальные регионы, но и на обширные субтропические и тропические территории – зону Средиземноморья, Ближний Восток, некоторую часть Африки, Среднюю Азию, часть Южной Азии, Мезоамерику и юг Южной Америки.

По мнению П. С. Мартина, первобытный человек решающим образом способствовал исчезновению многих биологических видов не только в умеренных, но и в южных широтах 44. Его материалы опираются на данные по Северной Америке, отчасти по Западной Европе и Африке. Сходна позиция исследователя верхнего палеолита Восточной Европы И. Г. Пидопличко 45. В пику им археолог К. Батцер посчитал, что причиной вымирания видов стала их высокая специализация, не позволившая приспособиться к природным сдвигам. Один из его аргументов – вымирание наряду с копытными и хищников, животных не промысловых 46. Другой точки зрения придерживается Г. И. Лазуков, полагая, что масштабное воздействие людей на природную среду началось только в неолите 47.

Таковы крайние позиции. Многие же авторы считают, что человек не мог не иметь отношения к исчезновению такого количества мегафауны, составлявшей его основную охотничью добычу, но его влияние было скорее косвенным, через разрушение среды обитания и нарушение экологического равновесия, чем прямым, через истребление 48.

Видимо, наступление верхнепалеолитического кризиса не свести к одной причине или к простой сумме нескольких. Он наступил не «в чистом виде», целиком из-за хищничества гоминид, а на фоне сильных и быстрых природно-климатических сдвигов по окончанию вюрмской ледниковой эпохи. Однако надо учесть, что между плиоценом и голоценом (2,0–0,1 млн л. н.) это была пятая смена глобального климатического режима. Уже были ледниковые эпохи Дунай, Гюнц, Миндель, Рисс с соответствующими потеплениями межледниковий, но столь катастрофического вымирания фауны не происходило. Значит, климатические изменения не могли быть основной или единственной причиной. Кроме того, окончание Вюрма могло оказать катастрофическое влияние на животный мир лишь в регионах оледенения и вокруг них, в умеренной полосе. В Африке оледенения не было, климатические изменения ощущались слабо, и все же в конце верхнего палеолита и в начале мезолита (12-8 тыс. л. н.) там вымерло 30% видов крупных млекопитающих. Много видов исчезло, а поголовье оставшихся резко сократилось и в Америке 49.

Если даже допустить, что сами по себе палеолитические охотники, при всей их экологически вредной природопользовательской стратегии, не могли вызвать столь масштабные вымирания видов, – стоит все же признать их провоцирующую, способствующую или дополняющую роль. Как объясняет Роберт Л. Смит, из-за резких колебаний, нестабильности климата, тенденции к неуклонному потеплению, изменению кормовой базы – способности крупных млекопитающих к выживанию существенно слабели, а хищническая активность человека настолько уменьшала численность популяций, что многие из них уже не могли вернуть утраченные позиции в стратегиях выживания. Истребляя промысловые популяции, палеолитический охотник способствовал увеличению численности их конкурентов – одни травоядные теснили других. Наконец, как хищник человек оказал свою долю давления на травоядную фауну. В конце концов травоядные могли не выдержать совместного действия людей, волков, саблезубых тигров и т. д. Столь же сочетанными, как эти действия, оказались последствия: крупные млекопитающие исчезли, численность человека резко уменьшилась, а вместе с тем вымерли и некоторые хищники, например, саблезубый тигр 50. Так драматически сработал гомеостатический механизм экосистем.

Итак, согласимся с резюмирующим высказыванием М. И. Будыко: «...Окончание культуры палеолита в Европе, возможно, было в известной мере результатом неразрешимого противоречия между созданной человеком... техникой массовой охоты на крупных животных, обеспечившей временное изобилие пищи и сделавшей возможным увеличение численности населения, и ограниченностью природных ресурсов для этой охоты, которые через некоторый период времени оказались исчерпанными» 51. Он придал важное значение демографическому фактору: совершенствование охот давало изобилие пищи, это вело к росту населения, что, в свою очередь, могло ускорить критическую развязку.

СИСТЕМНЫЙ ДОГМАТИЗМ. Что же произошло к финалу верхнего палеолита с точки зрения теории систем? Здесь следует вспомнить то, о чем шла речь в начале книги. По мере внедрения в историю первобытности, археологию, этнографию и культурологию экологического подхода и категорий системной экологии, проявился, как мне представляется, своего рода новый догматизм. Взаимоотношения общества и природы стали рассматривать как единство (систему) «общество–природа». Известно, что всякая функционирующая система стремится к установлению в ней гомеостаза, т. е. динамического равновесия. Это верное положение не гарантирует верные выводы. Предполагается, например, что в системе «первобытный человек – окружающая среда» по указанной причине должны были существовать гомеостатические, равновесные и как бы равноправные, гармоничные отношения, поскольку «человек являлся частью экосистем» и был в них «вписан». Но из того, что система стремится к гомеостазу, а первобытный человек был частью такой системы, не следует, что гомеостаз должен иметь место в любой рассматриваемый момент: теоретически могут быть фазы, когда гомеостаза еще нет или уже нет.

В экосистемах есть ситуации, когда о гомеостатическом единстве и гармоничной системе говорить не приходится. Взаимодействие первобытных людей со средой обитания развивались в разных режимах, не демонстрирующих гармонии. И это отнюдь не уникальный случай. «Антагонизм между средой и живым существом постоянен, – считает А. Валлон. – Живое существо живет за счет среды, но рискует, преобразуя ее по мере продолжающегося обновления, сделать ее непригодной для собственного существования. Между живыми видами также обнаруживаются подобные противоречия» 52.

Надо учесть общетеоретический характер и модельно-упрощенное определение системы «общество–природа» применительно к взаимодействию первобытных людей со средой обитания. Во-первых, единой системы не то что глобального (таковая начала создаваться лишь в эпоху Великих географических открытий, а полностью сформировалась к середине – второй половине ХХ века), но и регионального уровня не было; была мозаика часто и подолгу не связанных между собой локальных социоэкосистем. А во-вторых, с системных позиций человеческая культура – это адаптивно-адаптирующая система, которая не только сама приспосабливается к среде, но и приспосабливает к себе среду 53. Речь идет о современной, пусть и глубоко традиционной культуре; что же касается первобытности, то проблема к тому и сводится, чтобы определить, когда гоминид «выделился из природы», когда первобытное общество наряду с адаптивными свойствами, присущими всем биологическим видам, проявило свойства адаптирующие, активно воздействующие на среду.

«ВЫПИСКА» И «ПРОПИСКА». Ныне вид Homo sapiens, став глобальным и доминирующим на Земле, сомкнулся в планетарную социосистему, активно разрушающую биосферу. Следовательно, и применительно к современности гомеостаза в системе «человечество – биосфера Земли» нет. Наряду с этим неизбежен вывод: человек очень давно «выписался» из экосистем, в которых когда-то, как предполагается, был «прописан». Сегодня он «выписан» в масштабах планетарной экосистемы, однако неопределенно давно люди могли локально и регионально «выписываться» из экосистем, равно как и «прописываться» в них. Вспомним примеры с Месопотамией, Малой Азией, Сахарой, трипольской культурой, Мезоамерикой, островом Пасхи, – и вернемся к верхнепалеолитическому кризису.

Я предполагаю, что уже описанная предыстория природопользования гоминид, начиная с олдувайской эпохи и по финал древнекаменного века, как раз и означает  демонстрацию того, как первобытный человек «выписывался» из экосистем. Но верхнепалеолитический кризис не был глобальным, хотя и охватил обширные территории Европы, Азии, Африки и Америки. Как уже сказано, есть убедительные свидетельства о том, что в Африке он не был столь катастрофичен, как в Европе и Северной Америке, а в юго-восточных регионах Азии, возможно, кризиса не было вообще или он был очень слабым 54.

Обширный региональный характер верхнепалеолитического кризиса оставлял первобытным обществам возможность выжить в очень узких рамках. Не будь кризис столь пространственно-масштабным, возможно, люди нашли бы выход из него путем перемещения из опустошенных местностей в другие, с нетронутыми ресурсами. Так было, когда верхнепалеолитический человек вслед за мигрирующими популяциями промысловой дичи проник по Берингии в Новый Свет. Расселяясь там, он продолжал прежнюю истребительную природопользовательскую стратегию, вследствие чего и в Северной Америке последовал такой же кризис, что и в Евразии, но только с некоторым отставанием. Однако такие возможности перемещения в новую «экологическую нишу» были далеко не везде.

СМЕНА СТРАТЕГИИ. По большинству исследованных стоянок Западной и Восточной Европы видно, что на рубеже палеолита и мезолита люди вынуждены были резко менять стратегию жизнеобеспечения, в противном случае им грозило вымирание вслед за крупными копытными. В результате их агрессивной деятельности и на фоне резких природно-климатических изменений к финалу верхнего палеолита на обширных пространствах исчезли или резко сократились десятки видов промысловой фауны. Людям пришлось заняться промыслом мелкой и одиночной дичи. Археологически прослежено, как по мере ухудшения экологической обстановки целые костяки, залегавшие в анатомическом порядке (то есть животные убиты, но не съедены), сменяются тщательно обработанными и расколотыми костями; как мелкие животные, ранее добываемые ради меха, со временем тоже идут в пищу; как крупную и мелкую дичь сменяют в качестве пищи моллюски... Нарастала тенденция к вынужденно более комплексной, более полной утилизации добычи 55. А это уже элемент «новой адаптации», собственно экологического опыта.

То был период мельчания человеческих популяций, существенной деградации культуры, в частности, глубокого упадка изобразительного искусства, дробления крупных специализированных охотничьих общин, болезненной социальной и природопользовательской перестройки, возвращения к подвижному, бродячему образу жизни после тысячелетий относительной оседлости 56. С другой стороны, вызов, брошенный природой, привел к ряду технических инноваций, появлению многих изобретений, совершенствованию охотничьих промыслов с помощью дистанционного оружия (лук и стрелы, усовершенствованные копья и дротики, бумеранг, болас и т. д.), автоматических устройств для ловли мелких животных, освоения новых отраслей, включая рыболовство, приморское собирательство, морской зверобойный промысел, и к дальнейшей эволюции социальных систем.

КОМПЛЕКС ГОМЕОСТАЗА. Итак, в верхнем палеолите, включая его финал, гармоничных отношений общества и природы не было: ситуация развивалась прямо противоположным образом. Между тем для известных этнографам «вписанных» в экосистемы коллективов характерны вполне выявляемые механизмы регуляции хозяйственной деятельности, позволяющие эффективно использовать природные ресурсы, не разрушая при этом собственную экологическую нишу, не нарушая природный баланс, сохраняя гомеостаз в системе «общество – среда», в общем, не подрывая основ своего существования. Причем эти механизмы действуют не «естественным» (стихийным) путем, как при взаимодействии животных со средой, а через культуру, социальные институты, идеологию, в первую очередь через религиозные традиции, связанные с общинно-родовым укладом.

Весь этот культурный комплекс императивно влияет на масштабы и характер эксплуатации людьми естественного окружения, диктуя рамки и контуры природопользования, обеспечивая рациональное планирование и экофильную (природоохранную, ресурсо- и средосберегающую) линию поведения 57. Упомянутые механизмы включают традиционные нормы промысла дичи, вылова рыбы, сбора растений, обращения с лесом, водой, огнем, касаются количества изъятия ресурсов, подходов к хозяйственно-промысловым занятиям, их сроков; среди норм есть регламентирующие, ограничительные и запреты (табу).

Разумеется, установить наличие или отсутствие такого комплекса в ископаемых культурах почти невозможно. Но есть по крайней мере один отчетливый признак, который можно признать надежным «маркером». Экологический опыт любого охотничьего коллектива диктует запрет на убой, особенно в массовом количестве, молодняка дичи. Рациональный смысл здесь очевиден: установка на убой молодняка означала бы промысел намного большего числа особей для получения необходимой массы продукта, чем взрослых животных, и вела бы к подрыв воспроизводящих сил популяций, в конечном счете ведя к их сокращению и истреблению. Поэтому традиция внушает: животное должно вырасти и дать потомство, после чего его можно убить. На Северном Сахалине я выявлял такое убеждение у всех информаторов – нивхов, ороков, эвенков, нанайцев.

В животном же мире хищник, как уже разбиралось, не делает разницы, кого добыть, он не упускает случая добыть детеныша, а зачастную детеныши и молодняк становятся первыми жертвами, так как, их добыть легче. Теоретически, охотник палеолита некоторым образом оказывается между двумя описанными стратегиями охоты, и можно допустить для него как ту, так и другую. А этнографические примеры приводят к неправомерным аналогиям, что и отражается в некоторых «априорных моделях». Однако для ранних стадий первобытности, включая, собственно, весь древнекаменный век, регламентированное, упорядоченное природопользование гоминид не может быть теоретически обосновано: уже отмечалось, что изначально такая линия человеку как биологическому виду не была присуща, ибо отсутствовала у его непосредственных предков и других животных. А все известные данные, как подробно описано, говорит о неупорядоченном, ничем не ограничиваемом и усиливающемся хищническом натиске древнего человека на природные комплексы. Судя по сумме археологических свидетельств, палеолитические охоты демонстрируют стратегию животного-хищника, а не поведение экологически благоразумных природопользователей, каких наблюдают этнографы.

У «БЕЛОГО ПЯТНА». Обобщим уже установленное. Выделившись из животного мира, возвысившись антропосоциальной сущностью (интеллектуальной активностью, орудийной технологией, коллективной организацией) над остальной природой, человек тем самым «выписался» – и надолго – из экосистем. Чтобы вновь в них «прописаться», восстановить равновесие со средой, наладить упорядоченное, сбалансированное, экологически рациональное природопользование, – требовались фундаментальные предпосылки и долгий и трудный путь развития – типичный диалектический виток с возвращением к исходной точке на новом уровне эволюции, в новом качестве.

Для такой принципиальной перестройки связей и отношений в системе «общество – природа» нужен был серьезнейший резон; она не могла произойти сама по себе, в условиях рутинных и относительно благополучных контактов палеолитических охотников с освоенной средой. Тем не менее, как тоже уже показано, в литературе нередки утверждения о том, что все первобытные коллективы находились «в равновесии с природой». Подобные мнения либо подкрепляются ссылками на этнографические данные, что, конечно, неправомерно, либо подаются как нечто бесспорное. Думается, упрощения, безосновательные обобщения и ошибочные трактовки во многом идут от нечеткости понятия «экологический опыт». Я уже писал, что у этого термина даже не оказалось дефиниции.

3. Понятие экологического опыта

Прежде всего, возникает необходимость разграничить такие понятия, как опыт природопользования – и экологический опыт. Первое понятие может включать в себя второе, а может и не содержать его. Как же, с каких азов и на базе какого опыта начиналось природопользование в процессе антропосоциогенеза, когда формирующийся человек обзаводился орудиями, осваивал социально организованные методы промысла дичи и все более теснил своих «братьев меньших», из среды которых не столь давно выделился?

РАЗГРАНИЧЕНИЕ ПОНЯТИЙ. Дадим определение двум видам опыта, на основе которых возможно природопользование. Четко их разграничим, чтобы далее не путать и уверенно различать, поскольку в обширной литературе, рассматривающей этапы, формы, методы взаимодействия человека и природы, этого разграничения, по моим данным, недостает. Как правило, не разделены два качественно разных явления, явления двух уровней – первичного, низшего, и более высокого:

1) опыт изъятия у природы средств существования, удовлетворения текущих человеческих потребностей за счет среды обитания. Это тот чисто потребительский опыт, истоки которого лежат в животном прошлом и который человек унаследовал, а в дальнейшем обогащал и совершенствовал уже как социальное, мыслящее, производящее существо;

2) опыт взаимодействия с природой, направленный на обеспечение жизни людей, в том числе учитывающий жизненную важность заботы о промысловых популяциях, сохранения или поддержания в «работоспособном» состоянии самой среды, где обитают эти популяции и сами люди, – то есть опыт с необходимыми элементами планирования собственного будущего, обеспечения в нем позитивной перспективы. Такой опыт мог появиться лишь как продукт длительного социально-исторического развития.

Первое явление или понятие я называю праэкологическим опытом или опытом первичного (стихийного, потребительского) природопользования, второе – собственно экологическим опытом. Основное отличие в том, что на первом уровне влияние отрицательной обратной связи при воздействии человека на среду происходило на естественных – экологических и биологических – принципах. За опустошение своей экологической ниши, ареала обитания группа гоминид расплачивалась голоданием и частичным или полным вымиранием либо вынужденной миграцией в иной, еще не тронутый ареал. Все происходило примерно так же, как при взаимодействии животной популяции с другими видами и ландшафтной средой по типу «экологической триады». На втором же уровне отрицательная обратная связь уже воспринималась социокультурными механизмами группы гоминид. В соответствии с этим разрабатывался и «работал» комплекс опять же социокультурных адаптивных мер, предотвращающих разрушение и деградацию среды обитания или по крайней мере сводящих их к минимуму. Таким образом, на уровне праэкологического опыта или на стадии первичного природопользования человек обеспечивал себя жизненными средствами «на сегодня», «на раз». На втором же уровне преследовалась куда более сложная цель – обеспечение природными ресурсами «на завтра» (или «навсегда»).

В стихийном природопользовании (на базе праэкологического опыта) человек, промышляя зверя, руководствовался инстинктами выживания и продолжения рода. Он старался убить взрослого самца, зубра или мамонта, чтобы получить побольше мяса, но без колебаний убивал детенышей, самок, в том числе беременных или самок с молодняком. Не стоит сомневаться, что он попутно разорял гнездовья птиц, логовища зверей, нерестилища рыбы, нарушал сложные экологические связи между сообществами, даже не подозревая о существовании оных и о вреде своего поведения. На втором же уровне, располагая экологическим опытом, природопользователь сознательно избегал истреблять молодняк, самок с детенышами или беременных самок, прекращал охоту в определенные сроки, не вторгался в места гнездований, логовищ, нерестилищ, в иных случаях даже отказывался убивать спящего или беспомощного зверя и т. д. и т. п.

ПРАЭКОЛОГИЧЕСКИЙ ОПЫТ. Существенным элементом второго этапа должна быть социально-экологическая предусмотрительность, чего не было в первичном природопользовании, близком к животным формам. Но экологический опыт и природопользование на его базе вовсе не исключали, а, напротив, подразумевали использование тех достижений праэкологического опыта и стихийного природопользования, которые были необходимы, полезны и не противоречили новому уровню отношений с природой. Можно сказать, что теперь уже опыт первичного природопользования (праэкологический опыт) «работал» под контролем экологического опыта – более высокого достижения человеческой культуры.

Праэкологическим опытом человек не только обладал изначально, поскольку был в общем и целом вооружен им еще на животной стадии, но и, что не менее важно, не утратил в основных и существенных частях его в дальнейшем. «...Такие виды коллективной охоты, предположительно имевшие место у гоминид нижнего палеолита, как загон на обрыв, в реки и к засадам, могли представлять часть биологического наследия, полученного первыми людьми от их предков» 58. Древнейшим людям не нужно было «с чистого листа» овладевать навыками выслеживания и преследования дичи, заново учиться отличать полезные растения от ядовитых, изучать сезонные и природно-климатические особенности своего ареала, познавать, какая дичь предпочтительнее или какие части туши вкуснее... Все это и многое другое содержалось в инстинктах их предтеч-антропоидов или было освоено более ранними предшественниками. На этой животной основе праэкологический опыт использовался и прирастал. У древнего природопользователя не было причин для утраты комплекса навыков, коренящихся в животном подсознании и в соответствующих инстинктах, которые были необходимы ему для охоты, собирательства и т. д.

ОПЫТ «С НУЛЯ». Совсем иное дело – опыт с учетом упомянутой обратной связи, требовавший эмпирических знаний об экологических закономерностях, отпущенных природой эксплуатационных лимитах, о запасе прочности биоландшафтного ареала, о пределах вмешательства в экосистемы, включающий правила регуляции, ограничений и т. п. Ничего подобного ни в психической организации древнейших людей, ни в их первобытно-общинных социальных механизмах не содержалось. Этот уровень должен был постигаться воистину «с нуля». Такой опыт мог появиться единственно как результат принципиально новой адаптации, как продукт достаточно высоко развитой культуры, в общественных и духовных структурах жизнеобеспечения с их механизмами производства и воспроизводства человека. И, что не менее существенно, он возникал не просто как эмпирически осознанная необходимость, но как результат длительного и опять же эмпирического уяснения тех негативных, угрожающих самому человеку последствий, которые появлялись и усиливались из-за обратного воздействия на него разрушаемой им природной среды.

Это был весьма тяжкий и горький опыт, обретенный через драматические испытания и немалые потери, через жестокий исторический урок. В итоге верхнепалеолитического кризиса люди были поставлены – как люди, видимо, впервые – перед масштабной экологической проблемой и сложными задачами выживания, связанными с необходимостью рассчитывать действия, ограничивать потребности, беречь и экономить природные ресурсы, – там и тогда, где и когда эта ситуация имела место, конечно. Можно предположить, что только после и вследствие этого развитие первобытных коллективов в обширнейшей кризисной зоне стало входить в русло более или менее упорядоченного, экологически обусловленного природопользования, эволюционируя от самых архаичных его форм к развитым, на основе соответствующего локального опыта.

НА РАСПУТЬЕ. Конечно, экологический опыт в его цельной основе мог сложиться еще позже. Но представляется, что это должно было происходить в диапазоне от финала палеолита до начальных фаз «неолитической революции». Ведь в этих стадиальных пределах наметилось «распутье» двух принципиально разных направлений природопользования: агронеолитического, с освоением второго уровня ХКТ, на базе скотоводства и земледелия, и агонеолитического, без производящих отраслей или, если и с ними либо одной из них, то все же при главенствующей роли присваивающих, первого уровня ХКТ. Это – линия, ведущая как бы «мимо» неолитической революции или «по касательной» к ней.

Предположение о складывании экологического опыта в период от финиша палеолита до начала неолита, т. е. в мезолите, логично и потому, что в противном случае оказываются труднообъяснимыми его элементы у исторических этносов, практикующих скотоводство и земледелие. Большинство специалистов по экологии и природопользованию, прибегавших к историко-региональным обзорам (Ю. Одум, Б. Коммонер, Ж. Дорст, Р. Смит, М. И. Будыко, В. П. Алексеев, Ю. Н. Куражковский, П. Г. Олдак), едины во мнении, что «неолитическая революция» и последовавшее быстрое и масштабное развитие скотоводства и земледелия положили начало всевозрастающим экологическим проблемам и последовательно вели ко все более истощительному и разрушительному природопользованию. Во многом такая тенденция формировалась из-за резко возраставших возможностей получать более обильную и постоянную пищу, более высокой рождаемости и выживаемости, что вело к неуклонному росту населения, так называемому «аграрному перенаселению» и усилению хозяйственного пресса на эксплуатируемую среду 59. Это в целом выразил Р. Ф. Итс: «Если непосредственной причиной неблагоприятных экологических эффектов явились некоторые стороны современной научно-технической революции, то наиболее общая предпосылка экологического кризиса... была заложена уже в далеком прошлом – в переходе от присваивающего хозяйства к производящему» 60.

Таким образом, с переходом к производящей экономике человек вышел на новые возможности потребительских отношений к природе, позволявший брать у нее, во-первых, намного больше, а во-вторых, прогрессивно все больше и больше, как и при развитии охотничьего хозяйства в палеолите. Собственно, он открыл обширную и дотоле не осваивавшуюся экологическую нишу, которая исторически длительное время должна была представляться ему такой же безграничной и неисчерпаемой, как раннепервобытному охотнику – промысловая ниша палеолита. Соответственно, у него должны были быть все возможности повторить порочный круг палеолитического охотника.

В ряде случаев и мест так и происходило неоднократно: неумеренная эксплуатация среды скотоводами и земледельцами не раз приводила к локальным и региональным кризисам – экологическим, хозяйственным, социально-политическим. Да и в дальнейшем генеральная линия развития человечества – от «неолитической революции» к «городской революции», промышленному перевороту и научно-технической революции – убедительно демонстрирует выход на все тот же порочный круг при каждом очередном витке развития. Из этого можно сделать вывод, что в условиях, когда новые хозяйственные стратегии развиваются на основе прежних природопользовательских подходов, складывание экологического опыта на донаучном уровне предстает труднообъяснимым и маловероятным.

Но, с другой стороны, этнографические исследования среди народов, практикующих традиционные скотоводство и земледелие, выявляют бесспорные и прочные элементы экологического опыта. И это должно свидетельствовать именно о том, что на фазе перехода к новым занятиям от старых соответствующие первобытные коллективы уже обладали, хотя бы в зачаточной форме, экологическим опытом с присущими ему принципами природопользования, – или, по крайней мере, уже получили вышеописанный исторический урок. Показательно, что в традиционных культурах разных народов эти элементы уходят корнями в наиболее архаичные пласты, связанные с былыми или сохранившимися занятиями первого уровня ХКТ – охотой и собирательством, – но соответствующим образом переосмыслены и приспособлены для нужд новых, производящих отраслей.

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ УЛИКИ. В итоге этнографу открывается причудливый комплекс, в котором идеология природопользования, восходя к охотничье-собирательским традициям, диктует соответствующие правила в новых, производящих отраслях. Это отчетливо прослеживается, – например, у тюркских и монгольских народов Сибири и Алтая, оленеводов Сибири и Севера, айнов Хоккайдо, американских индейцев, многих африканских народов – в мифологии, номенклатуре и иерархии божеств, обычаях, имеющих отношение к земледелию или скотоводству, в циклических ритуальных празднествах с молитвами и жертвоприношениями, в традиционных нормах и запретах, которые перенесены с охотничьей фауны на домашних животных или с дикорастущей флоры на культурные растения. Широко распространенный языческий культ «матерей земли», ставших божествами скотоводов и земледельцев, покровительствующих нивам и пастбищам, демонстрирует четкие следы и преемственную связь с духами природы, с охраняемыми ими промысловыми угодьями, популяциями дичи и культом промыслового зверя 61.

Такие «работающие реликты» в традициях майя выделила А. А. Бородатова. Она пишет: «В процессе адаптации к окружающей среде у древних охотников выработался комплекс правил и запретов, позволяющий использовать природные ресурсы, не истощая их, не нарушая стабильности экологической системы. Основным методом сохранения крупных промысловых животных было строгое ограничение времени и масштабов охоты. У майя в году выделялись два охотничьих сезона, вне которых охота, прежде всего коллективная, загонная, на оленей – главных промысловых животных – категорически запрещалась... В образе богов-покровителей оленей и охотников проявлялись черты древнейшего Хозяина зверей, строго следившего за соблюдением охотничьих правил и табу... Когда после испанского завоевания на территории майя распространилось скотоводство, самые крупные из домашних животных – быки – стали ассоциироваться с оленями... Церемонии, направленные на увеличение поголовья домашних животных, стали дублировать обряды промыслового культа» 62.

Описан весьма поздний вариант религиозно-экологической трансформации. Но автор приводит и куда более ранние: «Общинники майя, перейдя не позже III тысячелетия до н. э. к земледелию, продолжали называться “ах’-кех” –  “охотниками на оленей”. Даже в эпоху развитого земледелия в государствах майя I – середины XVI в., когда охота наряду с собирательством и рыболовством являлась лишь подсобным занятием, тысячелетней давности традиции сохранялись свято. Охотничий мировоззренческий комплекс, уходящий корнями в палеолит, как и всякая идеология, обладал определенной самостоятельностью, и требовались значительные социальные потрясения, серьезная ломка традиций, чтобы его разрушить». Однако ни испанское завоевание, ни связанные с этим коренные изменения в социальной и хозяйственной жизни, ни кровавая борьба с язычеством и жесточайшее навязывание индейцам католицизма – все эти потрясения и ломки, тем не менее, к разрушению упомянутого комплекса не привели: «Окончательно земледельческий мировоззренческий комплекс, сохраняющийся и в наши дни у майя, стал господствовать только в I тысячелетии до н. э., в эпоху формирования у них государств. Именно в это время религия майя приобрела ярко выраженный аграрный характер. Однако архаичный пласт представлений, обрядности и культа, ориентированный на охоту, переплетаясь с аграрным, продолжал стойко сохраняться в земледельческом обществе» 63.

Итак, восходящий к охотничье-собирательской культуре палеолита идеологический комплекс пережил распространение аборигенного земледелия, затем – внедренного пришельцами животноводства и, вопреки этому, даже во второй половине XX века по-прежнему сохранил связь с палеолитическим охотничьим прототипом, обслуживая религиозные верования и культовую практику современного общества земледельцев. Такие трансформации при сохранении связи с истоками, судя по ряду этнографических работ, широко распространены. Очень часто они касаются экологической регламентации в производящих отраслях по «стандартам» присваивающего природопользования 64.

Таким образом, оформление в общих чертах экологического опыта в мезолите, т. е. до решающего перехода к новым «природоборческим» стратегиям, а не после того, как они были освоены, – хорошо объясняет наличие такого опыта или хотя бы сохранение в пережиточных формах (но порой и его наращивание, обогащение), у земледельческих и скотоводческих народов в индустриальную эпоху. Показательно, что всякий раз там, где такие народы сохранили хотя бы в малой мере традиционные охотничье-собирательские занятия, в них всегда обнаруживаются элементы древнего экологического опыта – природоохранные правила, промысловая этика, нормы промыслов (ограничения, регламенты, табу) и т. д., а также соответствующие верования и мифология. Напротив, не обнаружить каких-либо реликтов этой системы в урбанистических, индустриальных обществах, где представители различных этносов превратились в «просто население», утратившее связи с сельским природопользованием в какой бы то ни было форме и, соответственно, с охотничье-собирательской идеологией и этикой, с языческими традициями прошлого.

НОВЫЙ ОПЫТ И ЕГО ФУНКЦИИ. Так как я не нашел в литературе научного определения столь существенному для моего исследования феномену, как «традиционный экологический опыт» (как и термина «экологический опыт»), рискну дать свою дефиницию. Под традиционным экологическим опытом надо понимать исторически сложившийся в ходе социокультурной адаптации к природному окружению комплекс эмпирических знаний и идеальных представлений, практических навыков и связанных с их реализацией правил и норм, который направлен на сохранение динамического равновесия во взаимоотношениях данного народа с данной природной средой.

(Замечу в скобках, что при подготовке этой книги, спустя более полутора десятилетий после работы над диссертацией, я, опасаясь, что искомая дефиниция все же существует, что я ее просто не встретил, или, возможно, она появилась позже, – решил подстраховаться и сделал последнюю попытку выявить ее через поисковые системы в Интернете. Обращение к учебникам, пособиям, докладам конференций по запросу словосочетания «экологический опыт» дали нулевой результат. Затем мне удалось зайти на сайт globalistika.ru и убедиться, что ни в разделах «Биосфера» и «Экология», ни где-либо еще в этой электронной энциклопедии нужного мне определения нет. Поэтому читателям придется довольствоваться выведенной здесь формулировкой).

Традиционное накопление и передача такого опыта в эволюции природопользования такая же, как любой культурной информации: эмпирическое постижение и совершенствование в практике, закрепление в общественном сознании традиционными средствами (миф, эпос, инициация, ритуал и т. д.) и передачей ее ими же от человека к человеку («по горизонтали») и от поколения к поколению («по вертикали»).

Экологический опыт играет в социокультурной эволюции двуединую роль: обеспечивает, во-первых, сохранность естественной среды обитания как жизненного базиса – и, во-вторых, развитие в ней данной локальной группы, этноса. Таким образом, в нем содержатся компоненты, отвечающие сути природопользования (эксплуатация и охрана природной среды). Это коренное свойство традиционного природопользования неизбежно бросается в глаза при изучении этноэкосистем народов Севера, в частности, на Сахалине.

Реализуется такой опыт в практике традиционного природопользования, во-первых, через идеологию, целиком религиозную, и связанные с ней космологические представления, во-вторых, через общинно-родовые институты, в-третьих, через связанное с ними обычное право. Религиозные верования, установки и убеждения, играя интегрирующую роль в этом синкретическом комплексе, обеспечивают императивный характер традиционного регламентирования (правила, санкции, нормы, табу).

Существенный элемент опыта, – охрана среды обитания – также выступает в двоякой функции. Она обеспечивает этносу, локальной группе возможности выживания, но ограничивает рамки и тормозит темпы развития, обеспечивая ему замедленный характер.

4. Мезолитический переход

УСЛОВНОСТЬ ОБОБЩЕНИЙ. Проблема верхнепалеолитического кризиса высвечивает условность односторонних, прямолинейных и излишне обобщенных построений, опирающихся на представления о «скачках» и «гранях». Далеко не всё в событиях конца плейстоцена – начала голоцена, и не во всех природно-климатических зонах, протекало однозначно и однотипно. Кризис назревал постепенно в течение верхнего палеолита (а предпосылки складывались еще раньше). При этом вызревали не только причины катастрофического финала верхнепалеолитических охот, но и предпосылки, позволившие людям в конце концов преодолеть кризис, найти новый путь к выживанию и развитию.

Хотя, в общем и целом, к верхнему палеолиту возобладала коллективная загонно-облавная охота на крупных копытных одного-трех видов, все же в течение этого периода одновременно (хотя не повсеместно) усиливалась и зональная специализация охотничье-промыслового хозяйства с тенденцией от меньшего к большему разнообразию и к большей дифференциации 65. По некоторым оценкам, уже переход от раннепалеолитической техники макролитов к микролитической вкладышевой технике верхнего палеолита был вызван сокращением крупной добычи и постепенным переходом к охоте на мелкого зверя в мадлене, если не раньше 66. Да и первые орудия-автоматы и орудия дистанционного действия (лук, различные ловушки, копья с копьеметалками, болас и т. п.) начали появляться еще в палеолите. И этой усовершенствованной техники «оказалось достаточно, чтобы подорвать пищевую базу», но также и «поставить первобытные общины перед необходимостью перехода к новому, более высокому уровню хозяйствования» 67. Новая вооруженность и стоящая за ней изменяющаяся стратегия промысла должны были смягчить удар кризиса и помочь выжить охотничьим группам в постпалеолитический период.

С широко распространенными представлениями о том, что с позднего мустье, при наступлении оледенения, собирательство утратило свою роль, уступив место охоте, согласны не все исследователи. Например, А. Н. Рогачев приводит примеры, – правда, в основном по одной стоянке, Молодова на Днестре – весьма развитого собирательства 68. Эта проблема представляется дискуссионной и требует дальнейшего изучения. Возможно, в благоприятных природно-климатических зонах собирательство играло существенную роль в природопользования неандертальцев и неоантропов даже в условиях оледенения.

СПОР О ПОСЛЕДСТВИЯХ. Нет единого мнения и по последствиям верхнепалеолитического кризиса. С. Н. Замятнин писал: «Оценка эпохи мезолита как тупика, времени упадка, кризиса, вызванного сокращением пищевых запасов, имеет мальтузианский характер и является глубоко ошибочной» 69. В этом высказывании явственны отголоски плохо воспринимаемого ныне доктринального спора. Я бы не решился термин «мальтузианство» трактовать как нечто заведомо негативное и всецело несостоятельное. Однако стоит учесть, что на переходе от палеолита к неолиту проблема не сводилась к сокращению пищевых запасов. Она усугублялась крупными изменениями в качественном составе биоресурсов и связанными с этим трудностями их добычи. Все это тяжело отразилось на охотничьих общинах, что выявлено археологическими раскопками и основанными на них расчетами на обширных пространствах Европы 70. Установлены запустение ряда регионов, уменьшение численности населения, снижение продолжительности жизни людей к началу голоцена, например, в Восточном Средиземноморье 71. Отмечается поразительная редкость населения в Крыму к финалу палеолита по сравнению с предыдущей эпохой. Это объясняется частично вымиранием, частично – более широким рассредоточением, частично – возросшим кочеванием и эфемерными следами поселений 72.

ВНЯТНЫЕ РЕЗОНЫ. Есть вполне выявляемые резоны, которые должны были подвигнуть постпалеолитические коллективы к переходу на качественно иную стратегию взаимодействия со средой обитания, к выработке новых моделей жизнеобеспечения с появлением экологического опыта. Если «верхний палеолит следует рассматривать как совокупность явлений (экономических, социальных, культурных), возникших в результате адаптации социальных подсистем к экологическим подсистемам, работавшим в особом ледниковом режиме» 73, что объясняет экстраординарный натиск человека на биосферу, то мезолит можно представить «как переходный период – время приспособления человека и его хозяйства к новой, более дифференцированной структуре природных ландшафтов» 74. Справедливо отмечается, что «...по мере того, как люди начинали оказывать все более заметное воздействие на природную среду, нарастала необходимость познания законов природного равновесия, с тем, чтобы по возможности учитывать их в практической деятельности» 75. Но если в предшествующие эпохи, при объективной необходимости, соответствующих возможностей этого не было, – по крайней мере, судя по характеру природопользования, они никак не проявились, – то теперь, на переходе к голоцену, ситуация резко изменилась, и указанные возможности вполне вероятны.

Резкое снижение добываемой биомассы и качественное изменение фаунистико-флористического состава заставляли разросшиеся к тому времени общины специализированных охотников долговременной оседлости дробиться, переходить к подвижному образу жизни и осваивать стратегию охоты на мелких, нестадных животных, а также вновь обратиться к собирательству 76. Жесткие рамки такого природопользования, особенно на первоначальном этапе, требовали всемерного напряжения сил для выживания, стимулируя коллективные поиски выходов, изобретение нового инструментария и совершенствование существующего. Возврат к бродячему образу жизни, каким он был до верхнего палеолита, оказал пагубное влияние на ряд занятий, в том числе неутилитарных, например, вызвал исчезновение развитого изобразительного искусства. Одновременно он вел к оснащению взамен множества разных специализированных орудий минимальным набором орудий универсального применения, которые можно было носить с собой, и вообще всячески стимулировал творческие усилия, умственный поиск новых решений.

К ИСКОМОМУ ИСТОКУ. В этих поисках человеку приходилось расширять пищевой рацион – и не только за счет промысла мелкой дичи, которой он ранее не уделял внимания, или вновь развивая собирательство, – но и благодаря развитию речного и озерного рыболовства, в приморской зоне – собирательства моллюсков и других даров моря, морского рыболовства и зверобойного промысла. Это вело к интенсивному использованию максимума ресурсов, по сути, – к более рациональному природопользованию по сравнению с узконаправленной и истребительной охотой мустье – верхнего палеолита. Труднодоступность мелкой, нестадной дичи по контрасту с более легким доступом к огромным стадам мегафауны вела к более равномерному распределению нагрузок на среду, заставляла охотников пристально изучать условия обитания популяций зверя и птицы, произрастания растений, особенности обитания и миграций рыб, морзверя и т. п. На переходе от палеолита к мезолиту и в мезолите «человек искал связи природных явлений, причины событий для использования своих знаний в практике» 77. Есть предположение, что в результате таких поисков уже «могли существовать и отдельные запреты – табу охоты на особо ценных и редких животных, по крайней мере в определенных участках» 78. Их появление логически объяснимо. Ведь в финале палеолита из-за существенного уменьшения биомассы при высокосовершенном охотничьем мастерстве дальнейшая интенсификация такого нерегламентированного процесса могла полностью подорвать популяции. Причем ситуация складывалась настолько острая и очевидная, что, скорее всего, это стало, наконец, угадываться общественным сознанием. «Поэтому необходимо было вводить искусственные ограничения на охоту, компенсируя убыток развитием других видов хозяйства. Тому способствовала и возросшая плотность населения, при которой общины уже не могли свободно передвигаться на соседние территории, не конкурируя с соседями» 79.

Если все это так, тогда именно в этой эпохе и в этих условиях лежат истоки экологического опыта. При указанных ограничителях – уменьшении биомассы в экосистемах, высоком охотничьем мастерстве, ведущем к прогрессирующему ее убыванию и разорению экосистем, возросшей плотности населения и растущей конкуренции общин – никакие отдельные технические или организационные новации существенно увеличить добываемый продукт, видимо, уже не могли, не говоря уже о поддержании высокой продуктивности экосистем. Ситуация эмпирически толкала общины на социокультурные ограничения двух видов: направленных «на себя», на изменение структуры потребления – и обращенных «вовне», имеющих целью сохранить популяции, т. е. к зачаткам экологической бережливости и планирования. Дробление общин и рассредоточение их с переходом на подвижный образ жизни также было стихийным ответом человека, ищущего способы восстановления утраченного гомеостаза («прописки» в экосистемах).

ВОСПОЛНЕНИЕ УТРАТ. В течение мезолита люди сумели, хотя и ценой больших потерь (снижения численности и продолжительности жизни, деградации культуры, временного возврата к бродячему образу жизни, ухудшения питания и т. д.), не только выжить, но и в общих чертах освоить новую стратегию природопользования, определиться в зональных типах этой стратегии. Намечается возврат к относительной оседлости, за счет более комплексной эксплуатации среды растет добываемый продукт, среда осваивается более рачительно, чем в палеолите. Начинает вновь возрастать население.

В мезолите был также подготовлен постепенный переход к производящим отраслям – скотоводству и земледелию, эмбрионы которых, как предполагается, вызревали еще в верхнем палеолите 80. Но этот переход был долог и происходил отнюдь не повсеместно даже в неолитическое время. «Далеко не на всей территории нашей страны, как и в Евразии в целом, переход к неолиту знаменуется становлением новых хозяйственных форм. Наблюдается значительная неравномерность развития хозяйства, связанная с разнообразием экологических условий», – отмечает Л. Я. Крижевская. Важно также, добавляет она, что «не всегда производящие и присваивающие его формы находились в антагонистических отношениях, чаще они дополняли друг друга» 81. Это более или менее равноправное взаимодополнение, думается, благоприятствовало накоплению экологического опыта. Уход за домашними животными и растениями предполагает определенное планирование на будущее, заботы о них, знания тех действий, которые бы способствовали повышению урожайности, сохранности и приумножению домашних стад. В значительной мере такой опыт уходил корнями в зрелое охотничье-собирательское хозяйство, в недрах которого и зарождались производящие отрасли. Но теперь уже не менее существенной могла быть обратная связь: опыт доместикации животных и растений способствовал наращиванию и уточнению эмпирических знаний о дикой природе, ее связях и закономерностях. А одновременная загруженность людей теми и другими занятиями порождала сочетанный эффект, полезный и для присваивающих, и для производящих отраслей.

Интересно, что на стоянках неолитической охотской культуры Южного Сахалина (к сожалению, не имеющих датировок) от 26 до 50% обнаруженных костей принадлежат домашней свинье. Это говорит о видной роли производящего хозяйства, успешно сочетавшегося с морским зверобойным промыслом, охотой и рыболовством. Интригует то, что если остатки домашних зверей принадлежат молодым и полувзрослым особям, то кости дичи – взрослым 82. Возможно, успехи свиноводства, благодаря обилию рыбы, позволяло охотцам в достаточном числе выращивать и забивать молодых свиней; но в охоты на диких животных, очень похоже, уже действовал запрет на убой молодняка.

ЗАРОЖДЕНИЕ ХКТ. Принято считать, что «на протяжении мезолита и особенно неолита сложилось большинство хозяйственно-культурных типов (ХКТ), доживших кое-где до нашего времени» 83. Это охотничье-собирательские, охотничье-рыболовецкие и рыболовецко-зверобойные типы с выраженной зонально-экологической спецификой и многообразие форм, сочетающих развитые присваивающие отрасли с раннепроизводящими (собаководством, оленеводством, степным и горным скотоводством, подсечно-огневым земледелием и т. д.). Обусловленность этого разнообразия эколандшафтными и климатическими особенностями очевидна. «Везде, где природа своими условиями принуждала людей сделать шаг вперед для того, чтобы выжить, люди рано или поздно его делали. Но там, где природа такой необходимости не вызывала, люди довольствовались старым способом получения жизненных благ – собирательством, охотой, рыбной ловлей» 84.

Человек, решая задачи выживания и развития, вырабатывал наиболее рентабельные в освоенной им зоне формы природопользования. Там, где земледелие было невозможным или затруднительным, низкопродуктивным и рискованным, оно или не появилось, или не получило прогрессивного развития, как, к примеру, у айнов Хоккайдо. Предки айнов, видимо, входили в круг наиболее древних земледельцев планеты. Однако уже в неолитическое время на Хоккайдо сложились экологические условия, которые подорвали земледельческие системы позднего дзёмона, стали вновь активно развиваться присваивающие отрасли, а земледелие оказалось сведено к минимуму 85. Более того: там, где охота и рыболовство оказывались высокопродуктивными, экономически выгодными, их исторически длительное время не могли вытеснить земледелие и скотоводство, даже если природные условия вполне способствовали их развитию, как это было в Приморье.

В дальневосточном регионе с мезолитического и палеолитического времени среди присваивающих отраслей на первое место выступает рыболовство, которое затем становится ведущей и высокопродуктивной отраслью. «Генеральный путь прогрессивного развития через такие способы производства продуктов питания, как земледелие и скотоводство, не исключают высоких достижений и на иной экономической базе.., – подчеркивал В. М. Массон. – Оказывается, что творческая энергия, поиск и инициатива, наблюдаемые здесь на материалах древних культур, порою не намного уступают достижениям, наблюдаемым в поясе оседло-земледельческих культур. Корни этого следует искать в экономической базе, в хозяйственной деятельности древних племен, разработавших оптимальные формы эксплуатации различных природных зон» 86.

АГОНЕОЛИТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА. Хотя существует много моделей природопользования, сочетающих элементы первого и второго уровней ХКТ (в разных сочетаниях и пропорциях), все же в общем и целом со времен «неолитической революции» путь природопользования раздвоился. В задачу моего исследования агронеолитический путь не входит: речь будет идти о традиционном природопользовании в основном на первом уровне ХКТ. Типичные природопользователи такого типа – коренные народы Сахалина: айны, нивхи, ороки и пополнившие островную «нишу» более поздние и малочисленные насельники – эвенки, якуты, нанайцы. Но не только эти народы, и не только народы Севера, – многие этносы планеты, оставшиеся в основном на первом уровне ХКТ, дожили до наших дней, сохранив баланс среды, – иными словами, будучи «вписанными» в экосистемы.

С учетом того, что в финале палеолита разразился масштабный кризис природопользования, не остается иного объяснения последующих событий, кроме предположения о происшедшей вслед за ним существенной перестройке принципов взаимодействия человека и природы на базе зародившегося экологического опыта. Эта перестройка могла произойти не во всей ойкумене, а лишь в зонах (весьма обширных, впрочем), максимально испытавших верхнепалеолитический кризис. Могло быть и так, что «экологические уроки» различные племена испытывали в другие периоды и при других обстоятельствах. Но в любом случае очевидно, что «неолитическая революция», развитие классовых обществ и крупных, бурно растущих цивилизаций, а затем «городская революция», промышленный переворот, и особенно развитие капитализма с его товарной агрессией, а в новейших условиях глобализации со всем тем, что мы наблюдает ныне, – либо не давали соответствующим обществам накопить позитивный опыт взаимодействия с природной средой, либо активно уничтожали тот, что был обретен на предшествующих исторических этапах.

Только сохранявшиеся на периферии ойкумены традиционные общества, пошедшие по агонеолитическому пути (мимо «неолитической революции» или «по касательной» к ней), могли исторически длительное времени успешно регулировать отношения с естественным окружением так, что вносимые в природу изменения «вполне укладывались в пределы тех допустимых и постоянно наблюдающихся флуктуаций, которые колеблют систему, но не выводят ее из равновесия» 87. Характерной особенностью такой социокультурной адаптации становилось то, что темпы, количество и характер воздействия человека на природу оставляли ей возможность, в свою очередь, адаптироваться к человеку 88. Именно это и обеспечивало динамическое равновесие (гомеостаз) этноэкосистем 89. В этом смысле мы и можем говорить о «вписанных» в экосистемы этносах и, соответственно, об этноэкосистемах. Перед нами – не закосневшая в приспособлении к навсегда данным условиям отсталая культура, а своеобразная, рациональная и поучительная линия развития; не мифическое «естественное состояние» примитивного человека, которого на любой стадии можно отождествить с «первобытным дикарем», а прочное и во многом еще не разгаданное нами эмпирическое овладение природой, в значительной мере интуитивное постижение ее связей и закономерностей, их сакрализация и благодаря этому учет в практике.

РЕЗЮМЕ-ГИПОТЕЗА. Таким образом, эволюция взаимоотношений человека и природы – сложный и противоречивый процесс. Она могла включать следующие этапы:

– пассивное, на начальных стадиях мало отличимое от животных форм потребление естественных ресурсов с постепенно активизирующимся социальным воздействием на природу: самое «дно» палеолита, не позднее виллафранка, но, возможно, еще древнее, в плиоцене (прегоминиды, австралопитековые, «ранний Homo»);

– все более активное и осмысливаемое воздействие, целиком потребительское, переходящее в хищнически истребительное: нижний палеолит – мустье – первая половина верхнего палеолита (архантропы – палеоантропы – неоантропы);

– верхнепалеолитический кризис, когда количество негативных изменений в природной среде обнаружило фатальную связь с развитием общества: финал палеолита – переход к мезолиту (неоантропы);

– перестройка промысловой деятельности в «аварийной ситуации» (в условиях кризиса среды, хозяйства и культуры); коррегирующее воздействие усваивавшихся общественным сознанием эмпирически освоенных экологических связей и закономерностей на отношение общества к природной среде, т. е. начало регламентированного природопользования на основе экологического опыта: эпипалеолит – мезолит – начало неолита (неоантропы).

Далее агонеолитический путь развития привел к формированию ряда локальных вариантов традиционного природопользования, в основном на первом уровне ХКТ, трансформировавшихся затем в этнолокальные системы.

Такова гипотетическая модельная схема. Рамки работы не позволяют рассмотреть возможные альтернативные варианты складывания традиционного экологического опыта, в частности, у коллективов, которые исторически не сталкивались с верхнепалеолитическим кризисом, но могли испытать сходные экологические проблемы в другие периоды.

Напомню, что все рассмотрение эволюции природопользования ab ovo, «по вертикали», я предпринял для выяснения того, по каким причинам и в каких исторических обстоятельствах зарождался экологический опыт и начиналось упорядоченное на его базе традиционное природопользование. Теперь эта задача выполнена и предстоит исследование «по горизонтали», которое я провожу на материалах местных народов Сахалина.

РЕГИОНАЛЬНАЯ СПЕЦИФИКА. В последние десятилетия сделаны открытия, удревнившие праисторию Дальнего Востока. Обнаруженные артефакты указывают уже не только на мустье, но и на ашель. В 1999- 2000 гг. на Южном Сахалине (Долинский район) была подробно исследована стоянка Сенная-1, содержащая каменный инвентарь эпохи среднего плейстоцена (интерстадиал Рисс I-II) в хронологическом диапазоне 150-200 тыс. л. н. (поздний ашель). Памятники же верхнего палеолита, мезолита и раннего неолита на острове множественны и дают материал для представлений о природопользовании аборигенов тех эпох. «Экономическое содержание перехода к неолиту в северном регионе Восточной Азии заключается в зарождении и динамичном развитии различных форм высокоспециализированной комплексной присваивающей экономики и формировании нового образа жизни, обеспечивавших потребности социумов в условиях возросшей численности населения и изменения окружающей среды. В условиях островного мира Охотского и Японского морей это был переход к эксплуатации самой продуктивной здесь среды – морской литорали и лососевых рек с закреплением оседлого населения в постоянных приморских поселениях» – делает вывод А. А. Василевский 90.

Обостряется вопрос о происхождении, антропологическом и этническом составе насельников Сахалина и сопредельных территорий, иными словами, о предках или предшественниках нивхов и айнов, а также ороков как давних обитателей Амуро-Сахалинской историко-этнографической области. Предполагается, что по территории Северной Сибири к неолиту распространились носители сыалахской культуры, освоившие, в дополнение к охоте на копытных, речное и озерное рыболовство. Специалисты считают, что сыалахцы, наиболее вероятными потомками которых могут быть юкагиры и нганасаны, происходили от верхнепалеолитических охотников Сибири. Освоенное ими рыболовство должно было стать адаптивной реакцией на вымирание мамонтовой фауны в финале палеолита.

Линия, ведущая к другой крупной общности северных и северо-восточных этносов, включала дюктайских охотников на мамонта и сменивших их в постпалеолитическое время сумнагинцев, которые в лесной зоне охотились на лося, а в тундровой полосе – на северного оленя. Этих последних считают предками чукчей. Позже, при участии сумнагинцев и носителей других мезолитических и ранненеолитических культур, сложилась эскоалеутская общность. При этом характерные для побережья Берингии и Алеутских островов формы природопользования наиболее ранние и представительные следы обнаруживают в Приамурье, в Северной Японии и на Сахалине 91. Поскольку широкая миграция, обусловившая появление человека в Новом Свете, захватывала не только Берингию, но и Сахалин, Хоккайдо и Курилы, – надо думать, что черты этого сходства в названном регионе не случайны и связаны с передвижениями, миксациями и культурным обменом различных групп первобытного населения Сибири, Севера и Дальнего Востока.

Судя по многим данным, Сахалин и сопредельные территории (Приморье, Приамурье, Хоккайдо) стали зоной зарождения постледниковых (постпалеолитических) адаптаций к изменившейся среде обитания в условиях резких климатических сдвигов. Эти изменения провели к освоению новых экологических ниш и комплекса занятий, позволивших не только выйти из палеолитического кризиса, но и прийти к обогащению, совершенствованию, расширению способов и повышению эффективности природопользования, возродить на новой основе и упрочить оседлый образ жизни. Так объясняет специфику приморской культуры и экономики, например, Р. С. Васильевский: «Чем глубже связь с побережьем, тем интенсивнее эксплуатация морских ресурсов, тем выше стабильность культуры» 92.

Как он пишет, «Сахалин непосредственно располагается в зоне перехода от материковой к островной суше. Мелкий и часто пересыхавший пролив Невельского обеспечивал ему устойчивую связь с материком. Из-за своих значительных размеров и меридиональной вытянутости именно Сахалин играл роль “моста” для о. Хоккайдо во все времена». Автор предполагает, что с исчезновением мамонтовой фауны, очень рано, уже 11-8 тыс. л. н., «в районе Японского и Охотского морей на смену сухопутной охотничьей экономике приходит хозяйство, частично нацеленное на освоение ресурсов моря, рек, озер, лагун».. По его предположению,  в диапазоне с конца III до I тыс. до н. э. на острове происходило слияние двух областей культурного обмена: амуро-сахалинской и сахалино-хоккайдской, т. е. регионально более северной и более южной 93. Скорее всего, реальными представителями этих типов культур были предки нивхов и айнов; по сей день неясно, в каком отношении к ним находятся носители охотской культуры, а также представители племенной общности, известные как тончи. Сложен и вопрос о древних влияниях предков тунгусо-маньчжур. Но очень важно то, что все эти открытия и обобщения удостоверяют древность освоения людьми приморской и островной зон Дальнего Востока. Думаю, это объясняет глубокую «встроенность» современных сахалинских аборигенов в экосистемы острова.

СМЫСЛ ИССЛЕДОВАНИЯ. Исторически неизбежно все традиционные культуры, особенно малочисленных этносов, попали под императивное и всеразрушающее влияние индустриального производства, рыночной экономики и политики «больших государств». В этой связи исключительно актуальным представляется выяснение дальнейших перспектив этнолокальных систем природопользования у народов, сохранивших традиционный уклад, поскольку от этого напрямую зависят перспективы их выживания.

Но актуальность предпринятого исследования не только в этом. Весьма вероятно, что в ближайшее время уже не патерналистская забота «больших государств» о «сих малых» этносах, сохранивших ценнейшие для современности и будущего системы традиционного природопользования или хотя бы их элементы, а напротив, опыт такого эквивалентного взаимодействия с природной средой окажется остро востребованным для спасения «больших государств» в условиях глобального кризиса.

В 1984 г. видный советский антрополог и мыслитель В. П. Алексеев в монографии о становлении человечества 94 привел убедительные аргументы о неизбежном замедлении темпов прогресса в ближайшем будущем из-за создавшейся совершенно немыслимой экспоненты (ускоряющегося роста) энергии, вещества и информации, которые будет невозможно ни получить, ни освоить.

Это «ближайшее будущее» уже пришло; текущий век станет переломным в выживании человечества, во многом схожим с «переходным» мезолитическим временем. Это не гипотеза, а реальность. Очевидно, что многие регионы и отрасли придется «переоборудовать» и «перестроить» не по стандартам научно-технической экспоненты, несущей несомненную гибель планетарной экосистеме и нише человеческого вида, а по традициям тысячелетнего опыта традиционного природопользования. При всех недостатках такого образа жизни у него есть решающее преимущество: он регулирует пределы потребностей общества, соотнося их с экологическими возможностями биосферы и не давая разрушать основу человеческого бытия.

_________________________

 

1. См. Кабо В. Р. Первобытное общество и природа // ОиП.

2. Савантова И. Б. К вопросу о специфике “равновесия” природы и общества в условиях научно-технической революции // СЧОС.

3. Ахмезер А. С., Ильин П. М. // ПВОиП.

4. Данилова Л. В. // ПВОиП.

5. Крупник И. И. Освоение среды и использование промысловых угодий у азиатских эскимосов // НВИ; он же. Экологическое равновесие и динамика “традиционных обществ” // СЧОС; и др. работы этого автора.

6. См. Дорст Ж. До того, как умрет природа. М., 1978.

7. Кларк Дж. Д. Доисторическая Африка. М., 1977.

8. Алимурзаев Г. Н. Особенности первобытного производства и его связи с окружающей средой // ОиП.

9. Кабо В. Р. История первобытного общества и этнография // ОСР.

10. Григорьев Г. П. Методические основания для разрешения вопроса соотношения природного окружения и культуры человека // ПЧиПС.

11. Бунак В. В. Род Homo, его возникновение и последующая эволюция. М., 1980.

12. См., напр., Долуханов П. М. Экология каменного века: исследования с помощью ЭВМ // Природа, № 2. 1982; Лазуков Г. И. Взаимодействие палеолитического человека и природы // ПиДЧ.

13. Гладилин В. Н. Роль народонаселения в процессе взаимодействия природы и общества в каменном веке // ПЧиПС.

14. Манин Ю. М. Экологические кризисы как одна из закономерностей предыстории общества // СЧОС.

15. Гладилин В. Н. Роль народонаселения…; Лапин В. Н. Среда и саморегуляция социальных систем в первобытную эпоху // ПЧиПС.

16. Якимов В. П. Ближайшие предшественники человека // У истоков человечества: Основные проблемы антропогенеза. М., 1964.

17. Смит Р. Л. Наш дом планета Земля: Полемические очерки об экологии человека. М., 1982.

18. Кларк Дж. Д. Доисторическая Африка. С. 94-95; Массон В. М. Экономика и социальный строй древних обществ: В свете данных археологии. Л., 1976.

19. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения хозяйства в эпоху палеолита // ПИПО.

20. Рогинский Я. Я. Проблема антропогенеза. М., 1977.

21. Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. М., 1979.

22. Гладилин В. Н., Ситливый В. И. Ашель Центральной Европы. Киев, 1990.

23. Уайт Э., Браун Д. М. Первые люди. М., 1978.

24. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения…

25. Freeman L. G. Acheulean sites and stratigraphy in Iberia and the Magreb // After the aus-tralopithecines: stratigraphy, ecology, and culture change in the middle Pleistocene. The Hague, 1975.

26. Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1982.

27. Семенов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л., 1968.

28. Файнберг Л. А. У истоков социогенеза: От стада обезьян к общине древних людей. М., 1980.

29. Кетрару Н. А. Памятники эпохи палеолита и мезолита. Кишинев, 1973.

30. Bähler E. Das alpine Paleolitikum der Schweiz im Wildkirchli, Drachenloch und Wildenmannlisloch. Basel, 1940.

31. Столяр А. Д. Происхождение изобразительного искусства. М., 1985.

32. ПиДЧ; ПиРПО.

33. Куражковский Ю. Н. Очерки природопользования. М., 1969.

34. Любин В. П. Нижний палеолит: Каменный век на территории СССР. М., 1970.

35. ИПО-2.

36. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения...

37. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения...; Пидопличко И. Г. Современные проблемы и задача изучения истории фаун и среды их обитания // Природная обстановка и фауны прошлого. Вып. 1. Киев, 1963; Будыко М. И. Глобальная экология. М., 1977.

38. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения...

39. Гладилин В. Н. Роль народонаселения в процессе…

40. ИПО-2. С.

41. Археологические памятники Якутии. М., 1999; Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана: Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху. М., 1986.

42. Будыко М. И. Глобальная экология.

43. Там же.

44. Martin P. S. Pleistocene ecology and biogeography of North America // American Association for Advance of Scientific Publications. V. 51. 1958; Idem. Prehistoric overkill: Pleistocene extinction // Proceedings of III Congress of the International Assotiation for Qarternary Re-search. N.Y. – L., 1967.

45. Пидопличко И. Г. Современные проблемы и задача изучения...

46. Butzer K. W. Environment and archaeology. L., 1964.

47. Лазуков Г. И. Взаимодействие палеолитического человека...

48. Кларк Дж. Д. Доисторическая Африка.

49. ИПО-2.

50. Смит Р. Л. Наш дом...

51. Будыко М. И. Глобальная экология.

52. Валлон А. От действия к мысли: Очерк сравнительной психологии. М., 1956.

53. Маркарян Э. С. К пониманию специфики человеческого общества как адаптивной системы // ГАЭЧ; он же. К экологической характеристике развития этнических культур // ОиП.

54. ИПО-2.

55. ПиРПО. С.

56. Ефименко П. П. Первобытное общество. Киев, 1953; Будыко М. И. Глобальная экология; ПиРПО; ИПО-2; Формозов А. А. Наскальные изображения и их изучение. М., 1987.

57. См., напр.: Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы и традиционное природопользование народов Севера // Вестник АН СССР, № 5. 1982; Потапов Л. П. Географический фактор в традиционной культуре и быте тюркоязычных народов Алтае-Саянского региона // РГФ; Березкин Ю. Е. Методы сохранения природных ресурсов у южноамериканских индейцев // Там же; Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Экология и этнические традиции народов Дальнего Востока // Природа, № 12. 1986; Косарев В. Д. Айны: идеология природопользования // Айны: Проблемы истории и этнографии. Южно-Сахалинск, 1988; Шнирельман В. А. От единства к многообразию: Смена парадигм в изучении обществ охотников, рыболовов и собирателей. По материалам Шестой международной конференции охотничье-собирательских обществ, 27 мая – 1 июня 1990 г., Фэрбэнкс, Аляска, США. // СЭ, № 6. 1990.

58. Файнберг Л. А. У истоков социогенеза: От стада обезьян к общине древних людей. М., 1980.

59. См. Данилов А. В. Экологический кризис в современных развитых странах // ОиП.

60. Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы...

61. См., напр., Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят. Новосибирск, 1987.

62. Бородатова А. А. Праздник Нового года у майя: К вопросу о сохранении охотничь-ей идеологии в земледельческом обществе // ЭАИЭ.

63. Там же.

64. См., напр.: Березкин Ю. Методы сохранения природных ресурсов...; Галданова Г. Р. Доламаистские верования...; Грачева Г. Н. Традиционное мировоззрение охотников Таймыра. Л., 1983; Гемуев И. Н., Сагалаев А. М. Религия народа манси: Культовые места XIX – начала XX в. Новосибирск, 1986; Иорданский В. Б. Хаос и гармония. М., 1982; и др.

65. Степанов В. П. Природная среда и зональность первобытного хозяйства в эпоху верхнего палеолита // Проблемы общей физической географии и палеогеографии. М., 1976.

66. Лапин В. И. Среда и саморегуляция социальных систем в первобытную эпоху // ПЧиПС.

67. Дятел Е. П. Взаимодействие общества и природы на стадии присваивающего хозяйства: Неолитическая революция // ПВОиП.

68. Рогачев А. Н. Об усложненном собирательстве как форме хозяйства в эпоху палеолита на Русской равнине // Антропологическая реконструкция и проблемы палеоэтнографии. М., 1973.

69. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения...

70. См., напр.: Гладилин В. Н. Роль народонаселения...; ПиРПО.

71. Angel J. L.Paleoecology, paleodemography and health // Population, ecology and social evolution. The HagueParis, 1973.

72. ПиРПО.

73. Долуханов П. М. География каменного века. М., 1979.

74. Долуханов П. М., Хотинский Н. А. Палеогеографические рубежи голоцена и мезолитическая история Европы // ПЧиПС.

75. Гирусов Э. В. Экологическое сознание как условие оптимизации взаимодействия природы и общества // ФПГЭ. М., 1983.

76. См. Ефименко П. П. Первобытное общество. Киев, 1953.

77. Куражковский Ю. Н. Очерки природопользования.

78. Верещагин Н. К. Почему вымерли мамонты. Л., 1979.

79. ИПО-2.

80. Рогачев А. Н. Костенки IV – поселение древнекаменного века на Дону // Материалы и исследования по археологии СССР, № 45. М. – Л., 1955; Алексеев В. П. Человек: эволюция и таксономия. Некоторые теоретические вопросы. М., 1985.

81. Крижевская Л. Я. К вопросу о формах хозяйства неолитического населения в северо-восточном Приазовье // ПЧиПС.

82. Алексеева Э. В. Археологические исследования на Сахалине // КБ, № 1.

83. ИПО-2.

84. Анучин В. А. Географический фактор в развитии общества. М., 1982.

85. Васильевский Р. С. По следам древних культур Хоккайдо. Новосибирск, 1981; Васильевский Р. С., Лавров Е. Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982; Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Кто вы, айны? Очерки истории и культуры. М., 1990.

86. Массон В. М. дальневосточный центр древних культур и его исследователи: Вступительная статья // Окладников А. П., Деревянко А. П. Далекое прошлое Приморья и Приамурья. Владивосток, 1972.  

87. Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы...

88. Маркарян Э. С. К экологической характеристике развития этнических культур // ОиП.

89. Бромлей Ю. В. Культура и этнические аспекты экологии // ОиП.

90. Василевский А. А. Каменный век острова Сахалин. Автореф. дисс… д. и. н. Новосибирск, 2003.

91. Сукерник Р. И., Кроуфорд М. Г., Осипова Л. П., Вибе В. П., Шенфилд М. С. Первоначальное заселение Америки в свете данных популяционной генетики // ЭАИЭ..

92. Васильевский Р. С. Вопросы адаптации населения к прибрежным условиям на тихо-океанском Севере // Соотношение древних культур Сибири с культурами сопредельных территорий. Новосибирск, 1975.

93. Василевский А. А. Особенности историко-культурных процессов в зоне перехода от материковой к островной суше: Остров Сахалин, эпоха первобытности // КБ, № 4. 1993.

94. Алексеев В. П. Становление человечества. М., 1984.