Эта статья вышла в недавнем № 10 «Известий Института наследия Б. Пилсудского»,
издающихся в Южно-Сахалинске.
Она предваряет публикацию монографии, которая готовится к изданию:

 
В. Д. Косарев. Тропами предков меж сопок и моря.
Традиционное природопользование:
на материалах коренных народов Сахалина

 

Пользуясь случаем, выражаю благодарность и признание моим научным коллегам на Сахалине, не только оперативно пустившим в свет статью по животрепещущим, не терпящим отсрочки мерам в области традиционного природопользования и культуры коренных народов острова, но и оставив без малейших изменений как приведенную информацию, так и радикальные выводы и предложения.

 

В. Д. КОСАРЕВ*

 

Судьбы малочисленных народов Севера:
взгляд через природопользование
коренного населения Сахалина

 

Информация, которая легла в основу данной статьи, собрана в экспедициях 1983 – 1984 и 1986 гг. на Сахалине. С тех пор возможностей обновить и пополнить ее у меня не было, но современные данные, которые сообщают другие исследователи, определенно показывают, что ситуация, критическая на момент моих полевых работ, к сегодняшнему дню резко изменилась в худшую сторону.

А ведь в 1980-е гг. многим представлялось, что хуже уже не может быть. В то же время имелись основания для оптимизма: и власть, и общество, в том числе, ученые, взялись за обсуждение проблемы, чтобы, по идее, взяться за ее решение. Во всяком случае, были такие ожидания. Но, оказывается, еще хуже – бывает. И если социалистический режим вместо обещанного триумфального развития этнокультур, экономики и социального быта коренных северян трагическим образом подорвал основы их бытия, то нынешний, капиталистический режим окончательно их губит.

1. Трагические изменения: причины и следствия


ПРОРОЧЕСТВО АРСЕНЬЕВА. Понять, как развивалась ситуация в регионах проживания народов Севера и как их начинали цивилизовать, помогают свидетельства В. К. Арсеньева, выдающегося путешественника и ученого, который в 1917 г. был назначен комиссаром по делам туземцев Дальневосточного края.

В. К. Арсеньев – активный участник освоения дальневосточных природных богатств. Исследуя «дебри Уссурийского края», он мечтал о счастливой жизни обитателей этой земли. Его экспедиционные труды служили целям технических и культурных преобразований. Грядущие перемены В. К. Арсеньев связывал сначала с приобщением коренного населения к цивилизации, а позже – с социалистическим строительством. «Придет время, – писал он вскоре после Октябрьской революции, – и там, где шумела тайга, где были скалистые сопки, вырастут новые города и села. Проложат железную дорогу… Советская власть не только пробудит край, она даст новую жизнь всем народностям, живущим в нем. Русские люди помогут орочам, удэгейцам, нанайцам подняться из тьмы к свету. Они поведут их за собой по новому, счастливому пути» [1].

Однако В. К. Арсеньев еще до революции с растущей тревогой относился к некоторым планам «преобразователей» – он уже тогда видел реальные плоды «преобразований» – и был одним из скептически настроенных к ним мыслителей. Такая двойственность взглядов подвергалась осуждению и в те годы, и еще недавно. В современной монографии о его жизни и деятельности сказано: «В своих трудах Арсеньев нередко впадал в противоречие с собственными выводами по отдельным принципиальным и частным вопросам, как, например, о возможности и значении хозяйственного освоения Дальнего Востока, о влиянии русской культуры на культуру дальневосточных народностей и о значении цивилизации в их жизни…» [2]. Но теперь эти противоречия можно оценить по достоинству.

В 1930 г. в предисловии к первому изданию замечательного повествования «По Уссурийскому краю» В. К. Арсеньев признал: «В моей книге читатель найдет картины из природы страны и ее населения. Многое из этого уже в прошлом и приобрело интерес исторический. За последние двадцать лет Уссурийский край сильно переменился. Первобытные девственные леса в большей части страны выгорели, и на смену им появились леса, состоящие из лиственницы, березы и осины. Там, где раньше ревел тигр, – ныне свистит паровоз, где были редкие жилища одиноких звероловов, – появились большие русские селения; туземцы отошли на север, и количество зверя в тайге резко уменьшилось. Край стал утрачивать свою оригинальность и претерпевать то превращение, которое неизбежно несет за собой цивилизация» [3].

Эти строки резко контрастируют с более ранними высказываниями Арсеньева о будущем края. Но ведь свершилось то, о чем он мечтал, во имя чего трудился! Железная дорога проложена, города выросли, свет – электрический – появился. Произошли коренные перемены. Однако… Владимир Клавдиевич понял, что «счастливого пути» не вышло. Тайга на огромных пространствах спалена, туземцы не «поднялись из тьмы к свету», а «отошли на север», подальше от преобразований и «больших русских селений». Однако рано или поздно очень многих из них ждет участь зверя, которого «резко поубавилось»

Оправдывались худшие опасения. Ведь еще в 1913 г. В. К. Арсеньев писал: «Что сталось с той великолепной девственной тайгой, которая, как шатром, покрывала все Приамурье? Теперь в прибрежном районе и далеко к западу от Сихотэ-Алиня все горные хребты и все долины совершенно оголены от леса; для новых пожаров в буквальном смысле здесь нет более материала, для огня – нет более пищи. А между тем семь лет тому назад я именно здесь видел дремучие леса и поражался размерами могучих кедров, тополей, вязов и ильмов… Уничтожение лесов сразу сказалось на реках. Кому неизвестно, какая тесная зависимость находится между лесом и реками?! С исчезновением лесов стали усыхать и горные речки… Из местности, опустошенной огнем, убегают все звери, улетают птицы!» [4].

Есть две дневниковые записи В. К. Арсеньева, разделенные десятилетием. В 1917 г. он писал: «С вечера съехались все тунгусцы. Приехали самые верхние оленеводы. Была сходка, выбрали нового старосту и комитет из двух человек. Много было разговоров. Тунгусцы говорили без споров, не ругаясь, не пререкаясь, а со спокойными лицами обсуждали положение вещей и свои нужды… Мы расстались друзьями».

А в 1927 г. он пишет: «Среди туземцев, как всегда, оказались люди знакомые… Первый раз для меня стало ясно одиночество в том смысле, что все мои сверстники-туземцы, с которыми я раньше совершал путешествия, уже сошли со сцены жизни. Все они уже по ту сторону смерти. Молодежь испорчена, развращена… Между мною и ими есть какая-то преграда, взаимное непонимание. В этнографическом отношении они ничего дать мне не могут… Тщетно я старался уловить хоть одну черту в лице их, хоть жест, хоть что-нибудь в этике, что напомнило бы мне прошлое. Тщетно!» [ 5].

ХУЖЕ, ЧЕМ ПО АРСЕНЬЕВУ. Есть также документированное высказывание делегата от нанайцев на I туземном съезде Дальневосточной области в 1925 г.:

«Делегат Гаврил Актанка, гольд, с места: – А кто огонь пускает? Гольд, тунгус, орочон, якут на месте живут, ни один из них огонь не пускает, никто не будет себя палить, своего зверя палить. Никто не будет огонь пускать. Только китайцы и корейцы да русские огонь пускают» [6]. Подумать только, уже тогда коренное население Дальнего Востока ощутило последствия освоения их земли пришлыми людьми. Сегодняшнее состояние здешних обширных пространств, экологическое и социально-культурное, показывает, что по мере преобразований ситуация усугублялась. Ежегодные таежно-тундровые пожары обрели колоссальные масштабы, нанося растущий ущерб экосистемам и экономике. Конечно, среди переселенцев в районы Севера, Сибири, Дальнего Востока было много достойных тружеников и администраторов. Но пришельцев год от года становилось больше и, по закону больших чисел, умножалась доля бед и несчастий.

К чему привели преобразования на Северном Сахалине, иллюстрирует современное признание бригадира оленеводческого предприятия «Вал» В. А. Иннокентьева: «Шаманы раньше говорили, что придет время, и мы, уильта, не узнаем свою землю. Сюда придут чужие люди. Земля будет изрыта, разворочена, звери и люди не смогут здесь жить, оленей постреляют и они уйдут. Мы раньше не верили, а теперь сами видим, во что нефтяники превратили нашу землю. Нам самим жить негде» [7]. В 1984 г. сходные мысли высказывал мне старый орок из пос. Сачи в Поронайске Хома Окава, тоже приводя слова шаманов времен его молодости. Шаманы, которых изображали в самых черных тонах, против которых всячески настраивали их паству, оказались прозорливее ученых.

«ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ»

Наука наукой, но немаловажно знать, как воспринимают исследуемые нами проблемы и процессы сами аборигены, которым в этих проблемах и процессах все труднее жить.

ЛЕС РУБЯТ – ЩЕПКИ ЛЕТЯТ? Как рассказывал мне старый оленевод и охотник Николай Михайлович Соловьев (негидалец, 1915 г. р., пос. Вал Ногликского района), с 1959-х гг.,  когда в округе стали строить железную дорогу, все и началось: палы, множество чужих, часто опасных людей, преступления, браконьерство, пьянство [8]. Свидетельства многих нивхов, ороков, эвенков, нанайцев уточняют представления о том, как разорялась природная среда и рушились устои жизни, создававшиеся столетиями.

По словам Мицигаро Ямакавы (нивх, бывший оленевод, 1950 г. р., пос. Сачи в черте г. Поронайска), много зла причинили краю лесорубы: пилили лес вдоль нерестовых речек, сплавляли его по ним, засоряли русла. Обезлесенные речки мелели, их долины и берега заболачивались, многие перестали быть нерестовыми, да уже и в лодке по ним не проехать. К чему привел неумеренный лесоповал, рассказывал и Х. Окава: «Медведей было много по Поронаю. И сейчас их опять много, на берег моря выходят, по острову шляются (о. Южный, на котором расположен пос. Сачи. – автор.)… Откуда они идут? Раньше медведь к берегу моря не подходил, тут ведь всегда много народу жило, айны, ороки, нивхи, японцы, русские. Видать, на севере лес валят – их и гонят сюда».  Н. М. Соловьев тоже рассказывал про медведей: «Сейчас медведи и летом на оленей охотятся. Раньше такого не было. Ороки знали: летом медведь рыбой питается, ягодами, кореньями. Теперь он идет к реке – а на ней люди. Медведь ученый стал – выслеживает, караулит на узких тропках… Даже боязно вечером по тропе ехать. Именно в темноте, на узких местах, где стланик, он и нападает. Совсем отношения испортились. Раньше ороки медведя уважали, а медведь их уважал. Теперь медведи как взбесились». Значит, наступили опасные изменения в связях животного мира и людей. Пенсионер В. И. Мрукман (нивх, 1923 г. р., с. Венское) поведал: «Раньше медведь даже запаха человека боялся, уходил. Теперь между собаками бродит, на лай внимания не обращает. Всё шарит. Есть ему в тайге совсем нечего, да и тайги-то нет. Всю повырубили, огнем пожгли» [9].

Об уничтожении леса рабочий совхоза «Комсомольский» Константин Вокзыбин (нивх, 1939 г. р., с. Чир-Унвд), отозвался: «Елочка сантиметров 20 в поперечнике – а ее уже опять рубят, так это что ж такое? Еще новый лес не вырос, а леспромхоз снова назад идет, пилит. А чтобы елочка такой стала, ей надо лет 15 – 20 расти…». Экологически верными были рассуждения Мицигаро Ямакавы и Владимира Анафа, разнорабочих из Поронайска, бывших оленеводов (нивхи): «Пойменный лес рубить никак нельзя на Сахалине. На его месте сейчас же образуется болото, а на болоте новый лес не вырастет. Леспромхоз и лесхозы рассуждают: мол, вырубим и посадим. Но так не получается. Вот и выходит, что леса все меньше и меньше, все больше земли покрывается болотом, где ничего не растет, все гниет, ветры туда-сюда дуют, климат хуже становится, исчезает дичь, губятся ягодники. А были богатейшие места…» [10].

Информаторы с возмущением говорили о размещенных в поймах нерестовых рек предприятиях. Типичными были нарекания по поводу животноводческих комплексов. Кеты и горбуши становится все меньше, это требует наращивать производство мяса взамен исконной пищи аборигенов, строить новые животноводческие объекты. «В Адо-Тымово поставили коровник, телятник – комплекс называется. А отходы куда? В Пиленгу. Да ведь это нерестовая речка, говорил К. Вокзыбин. – Течет. Куда? В речку. Отрава рыбе течет. Конечно, и мальки гибнут». Нивхинка Л. Р. Атлонова, заведующая детским садом в Чир-Унвде, дополнила: «…Хотят у нас строить свиноферму. Это же опять без ума. Стоки-то куда? В реку. Значит, рыбу погубят. А ведь рыба здесь не только для Чир-Унвда. Она же на нерест должна вверх идти. Разве пойдет она в отравленную реку?» [11].

БРАКОНЬЕРСТВО КАК ДВИЖУЩАЯ СИЛА. Александр Пулюс, рыбак и охотник (нивх, 1940 г. р., с. Пильтун), рассказывал: «Раньше лисиц было очень много. Были красные, чернобурки, сиводушки. Теперь их очень мало. Поразвелось «буранов», а разве от «бурана» лиса убежит? Догоняют, иногда убивают, наезжая на зверя. А у промысловика план. Старые охотничьи нормы соблюдать уже нельзя: не выполнишь договор. Так что увидел лисицу – бей. Сезон не сезон, гон не гон – бей. Вот что такое план... А ведь у нивхов во время гона на лисиц и других зверей были строгие запреты – добывать нельзя». Вышло так, что коренной промысловик не может конкурировать с пришлыми браконьерами, если сам не пойдет на те же нарушения [12].

Браконьерство на Сахалине вездесуще и разнообразно. По рассказам жителей, владельцы «буранов» весной устраивают гонки за стельными оленихами, добиваясь выкидышей, чтобы получить «пыжик» – мех новорожденного олененка. Пастухи не могут пресечь эти преступления – у них нет ни нарезного оружия, ни «буранов», ни рации. «Никакой жалости, – жаловался Н. М. Соловьев, который прежде был начальником стад в оленеводческом хозяйстве пос. Вал. Так и погубили оленеводство – кабы жалели, стада бы умножались. Хозяев нет. Свои – свое уничтожают. Ведь оленеводство-то наше – советское…». Как говорили оленеводы, нефтяники даже не скрывают, что за вахту убивают по 2-3 оленя. «Несколько раз, – вспоминал Н. М. Соловьев, – пастухи задерживали браконьеров с поличным, доставляли в Ноглики, в райисполком. Но их отпускают, в лучшем случае штрафуют. А ведь за голову оленя полагается тюрьма» [13].

ОЛЕНИ И ОЛЕНЕВОДЫ. Судьба сахалинского оленеводства, судьбы двух оленеводческих народов, изложенные их устами, разительно отличаются от представлений, которые бытуют в общественном сознании и даны в научной и в художественной литературе. Приведу фрагмент записанной на магнитофон беседы с жителями пос. Вал – информаторами из семьи Соловьевых (Варвара Михайловна Соловьева, сестра Н. М. Соловьева, 1918 г. р., пенсионерка, и его сын Федор Соловьев, оленевод, 1959 г. р.):

«(Варвара Михайловна): – Всей семьей кочевали.

(Вопрос): – А сейчас лучше?

(Варвара Михайловна): – Какой лучше? Мы-то сидим, делать нечего, оленей не видим, а мужики в тундре, вдали от семьи. Совсем глупо сделали… Старое забывается быстро, а потом не воротишь. Еще Федя, в школу когда пошел, русский язык не понимал. А теперь дети растут, по-орочонски не знают. Совсем забыли свой язык. Как раньше было? Весной телят привязывали – важенки рядом. После летнего учета их опять привязывают, опять важенки рядом, а вокруг – хоры. Тоже далеко не уходят. Важенок доили. Теперь попробуй подои – лягнет.

(Ф. М. Соловьев): – А какие олени смирные были… Помню, в кораль загонят, мы, мальчишки, между ними бегаем, расталкиваем, помогаем сортировать. Теперь попробуй подросток сунуться в кораль – сомнут, убьют» [14].

В 1983 – 1984 и 1986 гг. я собирал воспоминания информаторов об изменениях, которые претерпело сахалинское оленеводство, на примерах валовского отделения совхоза «Оленевод». Основную часть информации получил от Н. М. Соловьева, который из-за болезни находился дома и охотно предавался воспоминаниям. Принимали участие в беседах и односельчане, навещавшие его, и сыновья, оленеводы Василий и Федор.

Одним из самых ранних воспоминаний поделилась в присутствии Н. М. Соловьева пенсионерка Мария Петровна Бубякина (якутка, 1919 г. р., пос. Вал): в 1930-е гг. эвенки, имевшие много оленей, часто дарили их, в ответ на те или иные услуги, нивхам. «Тогда уже не ссорились, жили хорошо, новую жизнь понимали как мирную, все друг другу, все народы помогать должны. А у нивхов случались голодовки. Вот мы и помогали. Так некоторые нивхи стали заниматься оленеводством. В нивхском колхозе «Пятилетка», около Рыбновска, в пос. Тенги держали оленей. Во время войны они их потеряли. В войну много браконьерства было – русских много стало, а есть-то нечего».

Были, рассказал Н. М. Соловьев, северные ороки валовские, дагинские и набильские. Соответственно сначала организовали три местных орокских коллективных хозяйства. «Оленей тогда было мало. В основном уже после войны вырастили стадо… Доходы большие получали: мясо, шкура, еще и транспорт. Весь район обслуживали оленьими упряжками. Колхоз вышел в миллионеры. В нем несколько народов было: ороки, эвенки, нивхи, русские. В пастухах нередко бывали и нивхи, и даже русские». После войны в колхозе «Вал» держали четыре стада: на речках Набиль, Аскасай, Вал и у залива Пильтун. «Всего 12 тысяч голов, а с рыбновскими на западном берегу насчитывалось 16 тысяч. И еще виахтинские – те отдельно». Кроме того, на юге успешно развивалось поронайское стадо.

Ежегодно в «Вале» забивали, по утверждениям Н. М. Соловьева, до 1 тыс. голов оленей, по 200 т мяса сдавали государству. А поголовье росло. Стало быть, путь развития оленеводства был найден верный. В послевоенные годы пастухи следили за кормовой базой и биологическим состоянием стада. Еще не требовались научные изыскания и образованные специалисты – действовали экологический опыт, традиционные навыки и правила. «Если в этом году на этом пастбище олени ягель ели, то на следующий год здесь ни за что не будут пасти». Женщины доили важенок, из литра оленьего молока получали от 180 до 250 г масла. Со стадами кочевали семьи. О колхозной жизни информаторы (ороки, эвенки, якуты, негидальцы, нивх) отзывались положительно. В. М. Соловьева: «Рядом женщины, дети, старики – как-никак, подмога, много забот брали на себя».

ИЗ КОЛХОЗА В СОВХОЗ. Но в 1958 г. колхоз «Вал» преобразовали в совхоз. Оценку этому Н. М. Соловьев дал такую: «До этого стадо росло, а потом стало постепенно хиреть». В совхозе начали активно «осаживать» кочевников, оторвали жен от мужей, детей от отцов. Каждой семье поставили дом. «Жена теперь в поселке, дети – в интернате или поселковой школе, а глава семьи за сотню верст. Хотели лучше, а получилось полное разрушение… С совхоза все и пошло: беспривязное содержание, убой оленей без разбора».

Объясняли это информаторы несколькими причинами. Была существенно ограничена хозяйственная самостоятельность. Н. М. Соловьев: «В совхозе резко увеличились планы… Ну, и браконьеры-нефтяники, их с каждым годом все больше». Нефтеразведка и нефтедобыча вторглись на кормовые угодья. Оленеводы в конце 1950-х – начале 1960-х гг. били тревогу: не допускать порчи ягельников или менять места выпаса. Поговаривали о размежевании зон оленеводства и нефтепромыслов. «Обещали, что проведут исследовательские работы, определят, где лучше пастбища, продумают меры… В общем, много чего обещали»… Особенно пострадало стадо № 2, выпасавшееся южнее, у Даг и почти до Ноглик, откуда шло наступление нефтяников. В нем некогда было до 4 тысяч голов, но к моменту моих экспедиционных работ его уже «ликвидировали». Дословная запись в дневнике: «Я уточнил: что значит ликвидировали? Думал – забили на мясо, но ничего подобного. Его просто бросили. Сняли пастухов, отправили в первое стадо».

А в стаде № 1 – это был последний остаток прежнего валовского поголовья – к середине 1980-х гг., по признаниям пастухов, оставалось не более 300 – 400 голов. В документах же числилось  в два с лишним раза больше. «Остальные одичали, и ими пастухи фактически не управляют». Отчасти они еще владели ими весной, во время отела, когда олени спускались к морю и были связаны новым приплодом, и в минимальной мере – на летовке. «А зимой пастухи даже не в состоянии проследить, где олени ходят». В 1980-х гг. зимний забой оленей уже мало чем отличался от охоты на диких животных.

Сокращение стада автоматически вело к сокращению числа пастухов. А управлять дичающими оленями становилось все тяжелее. «Там буровая, здесь буровая – какой может быть порядок? И у оленей в памяти все путается: где ходить, чтобы их не стреляли? Нигде невозможно. Вот и бегут, как очумелые, в сопки. Есть табуны, которые вообще уже не возвращаются к морю». В совхозе административно ввели беспривязное содержание животных; вследствие этого, выходя из-под контроля, олени дичали, дробились на мелкие табуны, выбивались браконьерами. Поголовье таяло, а труд оленевода становился все менее перспективным – и все более бессмысленным. На вопрос: при численности стада в 700 – 800 голов 11 пастухов много или мало? – В. М. Соловьева ответила:

«– Нормально… Раньше столько пастухов держали 3.000 оленей.

Да, но олени ведь другие были? – осторожно напомнил я.

Верно, верно, – спохватилась Вера Михайловна. Они смирные, послушные были, меньше хлопот… И рядом женщины, дети, старики – много хлопот брали на себя. Теперь всё на пастуха ложится».

Старые оленеводы, прошедшие школу традиционной отрасли при кочевом быте, часто винили молодое поколение за утрату навыков, плохое умение, пьянство, необязательность. Еще охотнее объясняло этим хозяйственные провалы руководство – местное, районное, отраслевое. Но Н. М. Соловьев выразил другое мнение: «Надо было не допускать такого, а исправить трудно. Пастухов легко винить, но ведь нам внушали: вы отсталые, надо внедрять передовые методы. Старое всё разрушили, а нового не создали».

«НЕ ТА» ОТРАСЛЬ. Сахалинское оленеводство, начиная с коллективизации, пережило три стадии административных преобразований, основанных на неверных расчетах и решениях: «сгон» в крупные хозяйства, внедрение беспривязного содержания «по опыту Таймыра и Чукотки» и попытки «огораживания» по примеру хозяйств Эвенкии. Но практика крупнотабунного оленеводства к условиям Сахалина совершенно не подходит. Удивительно ли, что после таких преобразований и оленеводство стало «не то», и пастухи «не те». «Придет в поселок и сидит месяцами дома, пока его не выгонят назад, к стаду», – сетовали старики. Но пастухов манит в поселок не только водка, а и стремление к общению, тяга к сверстникам, тоска по родным и близким, которых они не видят месяцами…

Быт оленеводов всегда был беден, а к 1980-м гг. он стал близок к нищенскому. Большинство из них по-настоящему не обжили русские дома – чуждый им тип жилья. Обстановка в их жилищах минимальная, часто без признаков эпохи (телевизоров, холодильников, мебели), а неряшливость я видел такую, какой в чуме не бывало. А. Н. Жамьянова, эвенкийка, педагог из пос. Вал, сказала: «Посмотрите, какая одежда на пастухах. Чтобы оленевод – и не имел вдоволь оленьих шкур, меха? В фуфайках ходят, в резиновых сапогах. У кого настоящие торбаса – тот богач, а шуб и курток меховых уже ни у кого нет». К 1980-м гг. сахалинские оленеводы являли собой уникальный тип северян, начисто лишившихся национальной одежды, столь необходимой в условиях Севера.

Исконная отрасль неуклонно деградировала. В 1986 г., признавались пастухи, они при отеле попытались провести привязку важенок, но многие из них до того одичали, что «подыхали от разрыва сердца, как дикари». Ведь привязное содержание оленей много лет запрещалось – и стало уже не до отбора, сортировки, селекции. Олени с каждым поколением мельчали – стал сказываться имбридинг, усиливавшийся с сокращением стада.

Разрушительные процессы в оленеводстве южных ороков протекали еще стремительнее. Бывший оленевод поронайского стада М. Ямакава рассказал о разительных переменах, которые он застал, вернувшись со срочной воинской службы к середине 1970-х гг.: управляющий оленеводческим хозяйством, некто Дьяков, по рассказу М. Ямакавы, «расплачивался с пастухами не деньгами, а продуктами и водкой», как при царской власти. «И требовал: стреляйте больше, больше! Много налево шло… Тогда отстреливали всех. Даже валовские олени забредали – и их стреляли… Это большой грех наши пастухи на душу брали – такого никогда меж оленеводов не было».

ПОСЛЕДНЕЕ ПОКОЛЕНИЕ? Мне не довелось бывать на западном берегу, в виахтинском отделении совхоза «Вал», где трудятся в основном эвенки, но, по отзывам, положение там было едва ли не хуже. А по делам в Вале печальный итог подвел в 1986 г. пастух Василий Соловьев, сын Н. М. Соловьева: «Мы – последнее поколение таежников. После нас как отрезало – больше таежников нет». Действительно, в оленеводство молодежь уже не прибывала, и самыми младшими среди пастухов были 28 – 30-летние [15].

В МАРГИНАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. Столь же удручающе, по описаниям информаторов, шли дела в других традиционных занятиях коренных жителей: в охоте, морском зверобойном промысле, добыче пушнины, рыболовстве. Рыболовецкая отрасль, превращенная в высокомеханизированное индустриальное занятие и в государственном, и в колхозном секторе, давно ничего общего с традиционным рыболовством не имеет, да и коренные жители в нем представлены минимально. Зверобойный промысел почти прекратился. Подрыв популяций ластоногих в северных заливах привел к долговременному запрету их промысла частными лицами, а в заливе Терпения не велась и колхозная добыча. Пушной промысел перешел к приезжим профессионалам. Аборигены же занимались им сезонно, в профсоюзный отпуск. Информаторы сетовали, что молодежь уже не идет в традиционные промыслы, не любит тайгу, все меньше участвует даже в рыболовстве.

Наконец, логично привести современное свидетельство – компетентного и грамотного коренного жителя, уроженца Рыбновского побережья Н. В. Соловьева. Он – вице-президент областной Ассоциации малочисленных народов Севера. Его горькие заметки, опубликованные в 2001 г., раскрывают картину былых и нынешних бедствий аборигенов.

«На сегодняшний день ресурсы жизнеобеспечения Рыбновского побережья исчерпаны до крайности. Вследствие экстенсивных методов ведения промысла ценных пород лососевых без учета возможностей естественного воспроизводства несколько десятков лет назад подходы горбуши и кеты к берегам резко сократились. С угрожающей последовательностью уловы продолжают падать из года в год: если в 30-х гг. прошлого века отлавливалось до 20 тыс. т в год, то в этом – едва две тысячи, и то в основном малоценной горбуши». Автор напоминает, что к концу XIX в. на западном берегу Северного Сахалина, от п-ова Шмидта до нынешней границы с Александровским р-ном, насчитывалось более 40 селений коренных народов. А к 1970-м гг., «в результате экспериментов, в целом негативно сказавшихся на жизни коренных жителей… осталось всего 4 населенных пункта компактного проживания северян Рыбновск, Рыбное, Луполово, Музьма, брошенных на произвол судьбы властями и богом».

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРОШЛОМУ. Это произошло еще в советское время. А вот как, по тому же свидетельству, живут в рыночно-демократическую пору аборигены в с. Рыбное – более 80 человек: «…Сейчас они в течение 8 лет не имеют никакой работы. Отсутствуют свет, магазин, баня, клуб, школа, аптека… Царят безысходность, нищета, голод... Нищета материальная порождает нищету духовную. Развиваются преступные наклонности, такие, как воровство, которое раньше считалось у народов Севера величайшим грехом». Создается впечатление времени, опрокинутого вспять. Опять, как встарь, на легкую поживу «устремляются авантюристы всех мастей… Пользуясь отсутствием выбора, меняют на рыбу, икру залежалые, неизвестно где взятые товары. Спаивают и без того нестойких к алкоголю северян и буквально за копейки забирают с трудом добытую рыбу. Более наглые дают продукты, товары, орудия лова в долг, а затем включают счетчик, и не успевший осознать случившееся незадачливый абориген становится вечным должником». Стало еще хуже, намного хуже: возвратилась дикая эксплуатация «инородцев» времен царизма.

А что же закон и демократия? «Существует простое, как глоток воды, мнение: переселить жителей Рыбновского побережья в Оху». Н. В. Соловьев предвидит, что произойдет, на примере уже переселенных: «Переселение аборигенов без необходимой психологической реабилитации приводит к тому, что в Охинском районе повышается социальное напряжение: неквалифицированные представители народов Севера пополняют ряды безработных, бомжей, мелких преступников. Неспособные оперативно адаптироваться к условиям проживания и жизнедеятельности вне привычной среды обитания, северяне быстро опускаются на дно социальной жизни. Человек как личность вытесняется на периферию “своей” и “чужой” культуры (маргинальное пространство)» [16].

«ВЗГЛЯД СНАРУЖИ»

Учтем субъективность людей, разочарованных в организованном им переходе «от тьмы к свету», в который они долго и искренне верили, и болезненно переживающих эту трагическую трансформацию. Да и рассуждают информаторы на бытовом уровне, в пределах пространства их жизни. Поэтому требуется сравнение их оценок с данными науки.

ПОДОПЛЕКА «ПЕРЕГИБОВ». Существует прямая связь между возраставшим значением для развития СССР нефтегазовых разработок – и судьбой сахалинского оленеводства. Отрасль, на которую в 1930-х гг. возлагались большие надежды, к 1970-м гг. переросла в нежелательную административную проблему. Официальный Южно-Сахалинск придерживался той позиции, что в социально-экономической перспективе нефтеразведка и нефтедобыча будут играть решающую роль, и в сравнении с этим развитие оленеводства даже не рассматривалось. Свертывание жизненно важной для народов Севера отрасли велось сознательно: это отвечало принципам национальной политики, в основе которой лежала «концепция “оседания” кочевых народов и перевод их на сельское хозяйство, животноводство и огородничество» [17].

Было бы повторением общих мест разъяснять пороки национальной политики на разных этапах социалистического строительства. Сие хорошо известно, на этом выстроено множество политических спекуляций, и я бы не хотел добавлять горючего материала в затухающий костер. Истина же состоит в том, что как до Октябрьской революции, так и спустя почти столетие после нее, – и особенно с реставрацией капитализма, – объективно в отношении малочисленных народов Севера неизменно совершается одна и та же, в сущности, политика этноцида. И нет нужды сгущать краски: совокупность достоверных данных способна шокировать даже информированного читателя.

Сказанное непосредственно относится к природопользованию, а с ним и ко всему бытию народов Севера. Фактически они были лишены возможности распоряжаться – в соответствии с собственным выбором и на основе этнокультурных традиций – исконными землями и угодьями, то есть собственной судьбой, и превратились из субъектов своей истории в объекты управления извне, в жертвы политики «больших государств». При освоении Севера, Сибири и Дальнего Востока в советский период, с массовым заполнением этих регионов переселенческим контингентом, при землеустройстве и создании местных структур народного хозяйства очень плохо и, кажется, чем дальше, тем хуже, учитывалась как экологическая, так и этническая специфика.

Ученые, в том числе этнографы, неоднократно предостерегали от форсирования процессов советизации на национальных окраинах и чрезмерного вмешательства в традиционные культуры малых народов. Еще в 1922 г. В. Г. Богораз-Тан предупредил об опасности, которая нависла над населением тайги и тундры из-за столкновения с наступающей современной цивилизацией, что может повлечь гибельные последствия. Его активно поддержал В. К. Арсеньев. Богораз-Тан выдвинул радикальную идею – учредить резервации советского типа, предложив выделить в пользование народов Севера освоенные ими земли с запретом доступа туда переселенцев.

Какая здравая, спасительная идея! Но администраторы, политики и научное сообщество к такой постановке вопроса не были готовы – ни тогда, ни позже. События 1920-х гг. в коллективной монографии, изданной в 1985 г., сопровождены следующим комментарием: «Предложения В. Г. Богораза, а также некоторых сибирских деятелей (В. К. Арсеньев, Д. Е. Лаппо) направленные, по существу, к изоляции народов Севера, консервации их архаической культуры, не встретили поддержки в Наркомнаце. Комиссия по разработке проекта управления народами Севера Наркомнаца из знатоков Севера – этнографов, специалистов по промысловому хозяйству, возглавляемая известным исследователем в области северного оленеводства С. В. Керцелли, не сочла нужным возбуждать вопрос о резервациях, высказав более здравые мнения о необходимости государственной защиты прав народов Севера, оказания срочной разнообразной помощи этим народам в проведении работы по повышению культурного уровня коренных обитателей Севера» [18].

Так способные предотвратить катастрофу предложения были отвергнуты в пользу решений, политически выверенных, но невыполнимых. Был открыт путь к «управлению народами Севера» – трагическая дорога, выстеленная благими намерениями. А против идеи резерваций  даже в годы перестройки, когда реальная ситуация стала широко известна, с негодованием выступали и ученые, и, увы, многие интеллигенты из северных народов.

ПОЗИТИВНЫЕ УСТРЕМЛЕНИЯ. С установлением советской власти на Северном Сахалине встала задача организовать экономику, создать социальную инфраструктуру, преодолеть последствия царизма и пятилетней японской оккупации. К работе с аборигенами привлекались ученые. Ценный вклад внес ученик Л. Я. Штернберга этнограф Е. А. Крейнович, который в 1920-х гг. входил в состав Туземного совещания при Сахревкоме.

Е. А. Крейнович разработал развернутый перечень мер для защиты интересов коренных жителей – в землеустройстве, лесоустройстве, организации туземного рыболовства (тонеустройстве). По его докладу ревком внес «туземную работу» в пятилетний план развития края, признав необходимым создать «устойчивую материальную базу для существования коренного населения». Специальный протокол содержал решение о выделении для этого наилучших территорий. Для развития наряду с рыболовством оленеводства, за которым признали «решающую роль в мясоснабжении Сахалина», 200 тысяч га ягельных пастбищ были «включены в фонд земель сельскохозяйственного значения…Шесть с половиной тысяч голов оленей, – утверждал протокол, – являются исходной базой для доведения оленьего поголовья Сахалина… до нескольких десятков тысяч. Опытные оленеводы, эвенки и орочены, вырастают в центральную фигуру этой важнейшей отрасли сельского хозяйства на острове». Параграф 8 документа предусматривал создание оленьего питомника и другие меры развития оленеводства и помощи оленеводам. По этому плану в 1932 г. и был создан оленеводческий колхоз «Вал» [19].

В проект была включена нереальная численность поголовья, но это выяснилось уже после Великой Отечественной войны. Исследование, проведенное в 1954 г., показало, что оленеемкость угодий двух северных районов, Охинского и Ногликского, составляла 4.625 голов. Фактически же здесь содержалось почти 6 тыс. оленей (совхозных и личного поголовья) – с перегрузкой более чем в 2 тыс. голов. Правда, площадь пастбищ сократилась, в частности, Набильско-Луньский массив с оленеемкостью 710 голов вышел из строя из-за выпасания здесь в 1948 – 1953 гг. стада в 1.500 голов [20]. Но и в довоенное время для «нескольких десятков тысяч» оленей кормовой базы на Северном Сахалине быть не могло.

Но в целом пятилетний план 1920-х гг. значение оленеводства для хозяйственно-экономического развития обозначил правильно. Увы, оленевод так и не стал центральной фигурой, оленеводство не превратилось в важнейшую отрасль и не сыграло решающую роль в мясоснабжении области, потому что освоение острова пошло по пути последовательно наращиваемой хищнической добычи природных ресурсов – сырьевых, топливных, рыбных – с преобразованием таежных и лесотундровых экосистем в агроценозы. Коллективные хозяйства, создававшиеся как оленеводческие и рыболовецко-охотничьи, на базе традиционных отраслей, со временем обзаводились аграрными и животноводческими отделениями, а затем эти чуждые коренным жителям и экологии острова отрасли превращались в ведущие. И по мере того, как возрастала доля некоренного населения, аборигены неминуемо оттеснялись на вспомогательные роли.

НАМЕРЕНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ. Темпы роста вырубок леса, добычи нефти и угля, вылова рыбы, без должных природоохранных, ландшафтозащитных и восстановительных мер, в XX веке приняли угрожающий природе и человеку характер. Лавинообразно рос поток приезжих, численность которых еще до Октябрьской революции многократно превышала численность аборигенного населения. В начале 1930-х гг. коренные жители составляли лишь 5 % населения острова [21]. Ныне их здесь значительно менее 1%.

Эти процессы, зашедшие чрезвычайно далеко, в радужных тонах описывают авторы комплиментарной монографии «Область на островах», в которой характеристика традиционного хозяйства, промыслов и быта нивхов, ороков, эвенков занимает более чем скромное место [22]. Книга пронизана примитивными представлениями в том, что чем больше богатств добывается из природных кладовых и чем быстрее, тем лучше. Этот постулат нимало не соотнесен с нуждами природоохраны, ресурсосбережения. А жизнь коренных жителей, в полном отрыве от действительности, описана  как все более процветающая.

Подобные псевдонаучные вымыслы были  разоблачены с наступлением гласности в перестроечном СССР. Как шло освоение Севера, как это отразилось на существовании аборигенов, – помогают понять материалы периодической печати. Конечно, появлялось немало публицистических «переборов», но и оснований для самой резкой критики хватало.

Представляет большую научную сложность объяснение противоречивой динамики: народы Севера, жившие общинно-родовым укладом, с развитием капитализма в России оказались на грани гибели – и были действительно спасены социализмом! Но далее поступательное развитие сменилось стагнацией, а затем ускоряющейся деградацией.

Чем объяснить, к примеру, сначала рост, а потом сокращение поголовья оленей? С 1930-х по конец 1980-х гг. количество домашних оленей на Севере СССР сократилась с 2,2 до 1,8 млн голов. В какой другой отрасли народного хозяйства власти допустили бы такой спад? По данным Министерства сельского хозяйства РСФСР, на Сахалине к началу 1980-х гг., по сравнению с 1975 г., оленье стадо уменьшилось с 12,9 до 3,3 тыс. – почти в четыре раза! По данным Минрыбхоза СССР, в акваториях Дальнего Востока, где до середины 1950-х гг. ежегодно вылавливалось более 250 тыс. т лососевых, в 1988 г. расчетные уловы пришлось снизить до 70 – 80 тыс. т [23].

Пугает демография. В 1959 – 1970 гг. прирост населения у северных народов СССР составлял в среднем 16,6 %, но в следующее десятилетие, к 1979 г., он снизился до 3,3 %, а у восьми народов Севера началась депопуляция, в частности, у ороков – на 7,7 % [24].

Красноречивы свидетельства прессы. «…Многие годы министерства и ведомства, которым было поручено освоение острова, рассматривали Сахалин как сырьевой придаток, совершенно не заботясь о решении социальных проблем… Обострилась экологическая ситуация. Четверть нерестовых рек загрязнена промышленными стоками…». Собкор «Литературной газеты» В. Шаров писал о нивхах Сахалина: «С одной стороны – нормальный советский поселок с более или менее приемлемыми для жилья домами (кое-где даже водопровод и отопление), школой, клубом и сельсоветом, обстоятельные отчеты местных властей об улучшении труда и быта аборигенов. И тут же – почти полная утрата родного языка и культурных традиций, занятость на самых неквалифицированных работах, необычайно высокое число смертей и добровольных уходов из жизни…» [25].

По сути, только в 1980-е гг. общество начало впервые серьезно осознавать этнические последствия, резко обозначившиеся в регионах Севера [26]. Сначала обсуждение проблем северных этнокультур велось, хотя и с участием, а часто и по инициативе ученых, однако преимущественно в газетно-журнальной периодике, но вскоре все более откровенные разговоры начались и в научных кругах. Показательным стало совещание сибиреведов страны весной 1988 г., проведенное по инициативе Ленчасти Института этнографии АН СССР и проходившее по-революционному бурно. К дискуссии присоединились социологи [27].

ПАГУБНАЯ ПАРАДИГМА. Представляется, что пагубные последствия были сформированы идеологией – не столько даже идеологией социализма, сколько «прогрессизмом» вообще – неверным взглядом на человеческое развитие, исходящим из примата технологического роста. Исключительно вредную роль сыграли и евроцентристские культурологические установки. Разрушительные результаты форсируемых процессов, связанных с растущими потребностями развития страны и подтягиванием к ее темпам отсталых окраин бывшей царской России, требовалось предвидеть, тщательно просчитать, минимизировать, учитывая сырьевой и восстановительный потенциал биосферы. И это было бы возможным (вспомним предложения Тана-Богораза, Арсеньева и других ученых), если бы не господствующие взгляды на суть социалистических преобразований и прогресса в целом.

В публикациях примерно с конца 1920-х – начала 1930-х гг. прослеживаются безоглядный оптимизм природоборчества и высокомерный нигилизм по отношению к культуре и природопользованию коренных народов, полное непонимание их специфики. «Там, где безраздельно властвовал дикий медведь, шестидесятисильные катерпиллеры вывертывают столетние деревья, – патетически сообщал публицист тех лет Е. В. Лебедев. – По унылому когда-то побережью Сахалина, ныне ярко освещенному лампочками Ильича, стройными многоярусными рядами вытянулись блестящие смолистые бревна сахалинского леса… Заготовки леса за пять лет Советской власти выросли в 40 раз против 1925 г., а к концу пятилетки превысили в 20 раз объем заготовок первого ее года…». Воспевая ужасающий для замкнутых территорий острова рост, автор не подозревал, что медведь не властвовал в сахалинской тайге безраздельно, а разделял власть с аборигеном-охотником, его промышлявшим и чтившим как священное животное. Понятен энтузиазм по поводу новостроек, освещенных электричеством, но странно читать об «унылом когда-то побережье» – родине  местных жителей. Что, однако, может быть более унылым и мрачным, чем зрелище огромных пространств, заваленных погубленными вековыми деревьями? Невежественные оценки завершаются сомнительным пассажем: «Забитые в прошлом народности научились по-новому реагировать на окружающую среду…» [28].

Конечно, это – строки заезжего верхогляда. Но безудержный «раж преобразователя», пропагандировавшийся среди переселенцев, вербованных строителей, «первопроходцев», обнаруживали и ученые. Он пронизывал идеологию освоения Севера, обусловив хозяйственно-культурную практику на десятилетия вперед. Вопиюще характерны дневниковые записи этнографа С. П. Демидова 1939 г., которые я приводить не стану; отмечу лишь, что они содержат, помимо невежественных констатаций, прямые расистские высказывания [29]. И это – в то время, когда одно неосторожное слово, в том числе записанное на бумаге, могло дорого стоить. Похоже, такие воззрения не считались тогда ошибочными или враждебными и были распространены в массовом сознании, что многое объясняет.

ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ. Советизация на Севере сопровождалась жестким администрированием, принудиловкой, игнорированием исконных потребностей местных жителей и приобщением их к «новой жизни», чуждой их этнокультурам и, как ясно теперь, вредной даже для их физического здоровья. Советские работники нередко действовали с убеждением, будто им лучше известны потребности туземцев, чем самим туземцам. Например, залогом прогресса было признано оседание кочевых групп, что спровоцировало сопротивление аборигенов и вызвало жесткие ответные меры, – такие, как лишение оленеводов пастбищ. Долгое время эти беззакония представлялись в литературе как временные перегибы или местные недочеты, но административно-репрессивное «осаживание» кочевников было едва ли не повсеместной практикой, которая неоднократно возобновлялась в форме разных «укрупнений», «переселений» и «реорганизаций» [30].

Как и в других регионах, на Северном Сахалине «перегибы», начиная с 1930-х гг. и в особенности в 1937 – 1938 гг., переросли в массовые репрессии против аборигенов. Подлинной причиной было несогласие оленеводов и рыболовов с некоторыми новшествами, включая преобразование первичных кооперативных форм, созданных в 1920-х гг. на территориально-общинной основе, в укрупненные колхозы, с переселением в административно отведенные места, изменением привычного хозяйственного уклада и «осаживанием». Это приводило к бегству части ороков, эвенков и нивхов в Карафуто – на оккупированный японцами Южный Сахалин. Передвижения по линии север-юг, обычные для коренного населения, стали предлогами для арестов и репрессий. Малоизвестным трагическим эпизодом стали события на северо-западе острова, где началось строительство  нефтепровода (затем прерванное в связи с Великой Отечественной войной). Завезенные на прокладку трассы заключенные уничтожили значительную часть стада оленей, собранных в эвенкийский колхоз, что вызвало спешный выход многих эвенков из колхоза и перекочевку их с оленями на восточное побережье [31].

К началу 1930-х гг. на Северном Сахалине существовал ряд национальных сельхозартелей (нивхских, орокских, эвенкийских), образованных по общинно-родовому принципу на базе существовавших селений и владения традиционными угодьями. Так, у северной группы ороков были колхозы «Набиль» и «Вал», у эвенков – колхозы «Ленин Хоктолин» («По ленинскому пути») и «Красный тунгус» на восточном берегу, колхоз «Новый путь» и совхоз «Оленевод» на западном. В 1937 – 1938 гг. (на фоне репрессий) происходило укрупнение оленеводческих хозяйств. Эта кампания велась в масштабах страны. «…В ряде районов Севера неоправданно высоки были темпы коллективизации; наиболее простые формы коллективных хозяйств – простейшие производственные объединения (ППО) или товарищества по совместному выпасу оленей, где олени, скот, лодки не обобществлялись, – не успев как следует развиться и окрепнуть, были преобразованы (уже в 1930-х гг.) в колхозы (сельскохозяйственные и рыболовецкие артели)» [ 32]. Так колхозы «Набиль» и «Красный тунгус» были объединены, а в 1940 г. слиты с колхозом «Вал».

КРАХ САХАЛИНСКОГО ОЛЕНЕВОДСТВА. В 1939 г. колхозное стадо «Вала» включало 1.336 оленей, а в 1949-м достигло 4.694 голов [33]. Но в 1958 г. произошла очередная реорганизация, по сути, предопределившая крах сахалинского оленеводства. На базе колхоза «Вал» создается отделение совхоза «Оленевод» с центральной усадьбой в пос. Виахту Александровского р-на (на западном побережье). Крайне нерациональное межрайонное объединение – при бездорожье и дефиците транспорта – было еще и грубейшим нарушением закона – изменением формы собственности по инициативе сверху без согласия снизу. По сути, собственность колхозников была экспроприирована государством.

Сугубый вред нанесли и другие организационные изменения. В 1952 г. в колхозе «Вал» было четыре бригады, выпасающих стада по традиционным маршрутам исторически сложившегося пастбищеоборота. Но в 1959 г., в совхозе, общее поголовье (около 6,5 тыс. оленей) поделили на два стада, сформировав соответственно две бригады [34]. Помимо резкого изменения режима выпаса, произошло сокращение штата. Сначала ликвидировали чумработниц, а потом и телятниц, оставив женщин без работы, мужчин – без женской заботы в кочевых условиях, а стадо – без ухода за молодняком. Как уже сказано, на сахалинских оленях (и оленеводах) настойчиво испытывался экологически чуждый опыт Чукотки и Эвенкии. Постепенно по разным причинам хозяйство лишилось более половины пастбищ. Неизбежно сказался перевыпас оставшихся ягельников.

А ведь много лет коллективное оленеводство на Сахалине развивалось, численность животных росла. В 1940 г. в колхозе Вал было 2.325 оленей, а в 1948 г. насчитывалось уже более 5.485 животных. Правда, в наличии оказалось лишь 4.076 голов, но и это был очень успешный показатель: за девять лет, включая четыре года войны, оленеводы добились почти двукратного увеличения стада. В следующем году здесь насчитали уже 5.145 голов. С 1962 по 1967 гг. валовское поголовье выросло с 6.297 до 8.415 оленей, при том, что ежегодно сдавалось от 700 до 1.400 голов на мясо. Но уже по итогам следующего десятилетия, в 1978 г., в отделении «Вал» числилось всего 1.200 голов! А в 1995 г. во всем Ногликском районе было зарегистрировано лишь 948 домашних оленей, включая находящихся в личном пользовании. Через год, в разгар демократических перемен, в малом госпредприятии «Вал» (остаток совхозного отделения) едва насчитали 800 голов. Наконец, по состоянию на начало 2002 г. статистикой зафиксировано 176 оленей национально-производственного кооператива «Валетта» (пос. Вал).

Катастрофическое таяние поголовья объяснимо и тем, что если в 1940-е гг. оленей выпасали на площади около 300 га, а в 1960-е гг. – на 423,5 га, то к 1990-м гг. летние пастбища сократились на 80%, ограниченные прибрежной полосой между заливами Пильтун и Чайво [35]. Причинами упадка отрасли, помимо крайнего волюнтаризма, вредоносных реорганизаций и неуместных новшеств, стали сокращение ягельников из-за наступления нефтедобычи и нефтеразведки, из-за пожаров, а также перевыпас на сократившихся пастбищах, браконьерство, одичание оленей, наконец, этнокультурная деградация оленеводов, алкоголизация, повышенная заболеваемость, снижение социальной энергии и т. д.

СХОДНЫЕ ПРОЦЕССЫ У НИВХОВ. Организационные основы первоначальных малых колхозов («Кит», «Свобода», «Пятилетка» и др.) удачно отвечали традиционной общинно-родовой структуре нивхов, а коллективные формы труда и распределения были органически присущи им. Но и у них с конца 1950 по 1970-е гг. власти умудрились произвести два укрупнения с переселениями. В итоге подавляющая часть нивхов восточного берега была сконцентрирована в пос. Ноглики, разросшемся благодаря рыболовецкому колхозу «Восток». Нивхи западного берега оказались собранными в с. Некрасовка Охинского района – на центральной усадьбе колхоза «Красная заря». Снятые с общинно-родовых мест, потерявшие промысловые угодья, отученные от традиционных занятий и приобщенные к «новой жизни», нивхи оказались сильно подверженными заболеваемости и алкоголизации. Так же происходило и среди народов Севера (нивхов, ороков, эвенков, нанайцев) в Поронайском районе Северного Сахалина, но здесь все начиналось еще в губернаторстве Карафуто, по-японски, а с 1945 г. продолжилось в советском стиле [36].

СТРАННЫЕ ПРИЧИНЫ РОСТА. На массовое заселение острова, строительство портов, рыболовецких хозяйств, консервных заводов, поселков, на организацию леспромхозов и прогрессирующее уничтожение лесов, на строительство, электрификацию, развитие здравоохранения и образования – на все это выделялись колоссальные финансы, в том числе и для работы среди туземцев. Так, только в строительство с. Некрасовка было вложено свыше 1,7 млн руб. Словом, средства имелись, выделялись и осваивались. Но это вело к результатам, противоположным запланированному развитию, причем сочетанный эффект обнаруживался спустя десятилетия. К тому же северные этносы Сахалина исключительно малочисленны. По переписи 1925 – 1926 гг., проведенной уполномоченным по туземным делам Сахалинского ревкома А. Ильиным, на Северном Сахалине было 52 стойбища нивхов, в которых жило чуть более 1.500 человек, 6 стойбищ ороков со 122 жителями и 3 стойбища эвенков, включавших 172 человека [37]. Итого – менее 2 тыс. человек. Не намного увеличилось это число с освобождением Южного Сахалина от японской оккупации. Таким образом, причиной непредсказуемых последствий советского строительства дефицит денежных средств не был. Причинами были политико-идеологические воззрения и некомпетентность, низкий уровень культуры, образованности администраторов, начиная с местных и кончая кремлевскими.

Почему же, несмотря на ряд жестких административных и репрессивных мер 1930 – 1950 гг., модели природопользования и этнокультуры северных народов Сахалина в этот период разрушены не были? Почему еще до войны, и особенно после войны наблюдался очевидный рост доходности рыболовецких и оленеводческих хозяйств и общий подъем уровня жизни аборигенов? Поголовье оленей в течение 10 – 15 послевоенных лет стало наивысшим, из года в год росли уловы рыбы и заработки рыбаков. Когда наступил перелом?

Сахалинские аборигены до конца 1950-х – начала 1960-х гг. жили на общинно-родовых землях, пользуясь традиционными угодьями. Нивхи трудились в малых колхозах, образованных  их селениях, ороки и эвенки вели производственное кочевание. На этом этапе технологические, организационные и социально-политические инновации еще не подрывали устои традиционного оленеводства, рыболовства, морского зверобойного промысла и т. д. Этнокультура сохранялась усилиями тех поколений, которые в цельном виде ее унаследовали. Аборигены сочетали основную работу с традиционными промыслами, сохраняя присущую их системе природопользования комплексность взаимодействия с окружающей средой. По этим причинам производственно-экономические показатели в коллективных хозяйствах оленеводов  и рыболовов с конца 1920-х и до конца 1950-х – начала 1960-х гг. стабильно росли. Это обнадеживало и администрацию, и население. Экономический подъем и улучшение жизни рождали удовлетворение у аборигенов и доверие или по крайней мере терпимое отношение к новшествам.

2. Утраченная перспектива как обретенное состояние


ПОСЛЕДНИЙ И РЕШИТЕЛЬНЫЙ УДАР. Все изменилось с принятием постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 16. III. 1957 г. «О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера». Новый этап преобразований, направленный на укрепление хозяйственно-экономической и социально-культурной базы северных регионов, вызвал трагические последствия для традиционного природопользования и этнокультур. Впервые после коллективизации и первых попыток «осаживания» начались необратимые сдвиги. Не случайно этот период назвали «второй коллективизацией».

Описываемые преобразования были типичными для регионов Севера. Информация по Ханты-Мансийскому автономному округу: «Концентрация сельского коренного населения в крупные поселения началась с момента укрупнения колхозов и завершалась в ходе преобразования колхозов в совхозы. В самых больших поселках разместились центральные усадьбы совхозов, рыбозаводов, часть из них совмещена с районными центрами». Свидетельство, касающееся эвенков Восточной Сибири: «Целенаправленная государственная политика приведения кочевых хозяйств к оседлым формам жизни и быта, практикуемая с 1930-х гг. реорганизация и укрупнение хозяйств и населенных пунктов, в целом ориентация на иные, фактически вненациональные ценности, смысла и значения которых эвенки не понимали, представляла собой искусственную ассимиляцию… Наибольшего развития этот процесс достиг в середине – второй половине ХХ в.». Нелицеприятные характеристики этой политической стратегии давались не раз. Известный этнограф З. П. Соколова пишет: «Большой урон хозяйству народов Севера, их расселению, образу жизни нанесла волюнтаристская политика реорганизации хозяйств (преобразование колхозов в совхозы), их укрупнения, массового сселения коренного населения в укрупненные, зачастую заново созданные поселки (в том числе и вопреки воле и желаниям самих жителей)». Как отмечает Б. Шишло, многие оленеводы «долго скрывались со своими стадами в недоступных для советской власти местах, пока, наконец, она их не настигала» [38].

По генеральной схеме действовали и в Сахалинской области. Фронтальной атаке подверглась вся прежняя жизнь, когда сохранялись этнокультурные традиции, элементы традиционного самоуправления и самоорганизации, прежний режим ухода за угодьями, промысловые нормы, трудовое воспитание и социализация. Теперь все это уступало чуждым организационным формам. Общий спад, а затем и крах стали неизбежными после того, как администрирование набрало современные масштабы и индустриальные обороты. Основываясь на успехах довоенных и первых послевоенных пятилеток, центральные и областные власти перешли к форсированию исторических решений: к укрупнению производственных единиц и концентрации населения на их центральных усадьбах, ликвидации «неперспективных» селений, замене более демократичной и отвечающей традиционному укладу колхозной формы оленеводства и рыболовства на административно более управляемую совхозную. Когда же выяснилось, что все директивные усилия и финансовые вливания не дают результатов, власть взяла курс на свертывание традиционных отраслей Севера и замену их стандартными формами сельскохозяйственного производства.

Так, нивхский колхоз «Чир-Унвд», куда свезли коренных жителей из селений Тымовской долины, стал отделением полеводческо-животноводческого совхоза и потерял былое значение экономического и культурного центра тымовских нивхов. Оленеводческое хозяйство «Красный Октябрь» Смирныховского района слили со зверосовхозом в черте Поронайска, где разводили в клетках пушных зверьков – интродуцированной из-за рубежа норки. Оленеводов переселили из зоны пастбищ в Поронайск. Колхоз «Вал» стал частью оленеводческого совхоза с центральной усадьбой в пос. Виахту и животноводческими подразделениями, которые оказались еще менее рентабельными, чем оленеводство. Большинство аборигенов сосредоточили в урбанизированных пунктах: Поронайск (ороки, эвенки, нивхи, нанайцы), Ноглики и Некрасовка (нивхи), Вал (ороки, эвенки), Виахту (эвенки, якуты), Чир-Унвд (нивхи), Рыбновск и Рыбное (нивхи, эвенки).

Так на Северном Сахалине исчезли десятки селений, существовавших веками. Но на их развалинах и поныне ютятся сотни нивхов, ороков, эвенков и нанайцев, выпавших из «светлой жизни» или не желающих влачить ее в угоду администраторам и идеологам. На руинах малой родины пытаются выжить, противясь бесчеловечному прогрессу, маргинализованные аборигены. А в урбанистических «центрах цивилизации» коренное население ввергнуто в трудноразрешимые и нарастающие проблемы: занятости, продовольственного снабжения, квартирную и жилищно-бытовую, транспортную, алкоголизации, хулиганства и преступности, апатии и иждивенчества, болезней, смертности, самоубийств.

БЕССМЫСЛЕННЫЙ ИТОГ. В 1983 – 1986 гг. мне удалось получить некоторые цифры, иллюстрирующие сложившуюся ситуацию. Судя по доступным мне современным данным с тех пор положение не улучшилось ни в одной хозяйственной отрасли, ни на одном направлении традиционного природопользования. Напротив, стремительно рушится даже то, что по исторической инерции еще существовало в последнее десятилетие СССР.

В рыболовецком колхозе «Дружба» (г. Поронайск) только в трех из 12 звеньев прибрежного лова работали представители народов Севера.

В Валовском отделении совхоза «Оленевод» (пос. Вал) трудилось 60 представителей народов Севера. Из них в оленеводстве: 15 человек – в 1983 г., 11 человек – в 1984 г. и 9 человек – в 1986 г. В поселке, по данным поссовета, проживало 226 взрослых представителей народов Севера, а в отделении совхоза работали лишь 26.

Занятость распределялась, по моим данным, следующим образом:

интеллигентские профессии (учитель, воспитатель детсада, наблюдатель метеостанции, киномеханик) – 9;

квалифицированные рабочие специальности (слесарь, дизелист, швея, монтер, телефонист, механик, шофер и т. п.) – 30;

низкоквалифицированный и неквалифицированный труд (разнорабочий, грузчик, сторож, истопник, дворник, судомойка, няня, уборщица и т. п.) – 34;

достоверное число безработных установить было невозможно. По данным поссовета, их 7 человек, но, по моим прикидкам, сей показатель занижен более чем на порядок. Это легко понять, сложив четыре цифры занятых и вычтя полученную сумму из числа взрослых жителей поселка (226 – 99); получим 127 человек, живущих неизвестно чем и как.

В с. Чир-Унвд из 189 жителей-нивхов лишь 36 человек трудились в производственной сфере совхоза, 23 человека – в сфере обслуживания, остальные работали вне производственной базы и инфраструктуры поселка (строительные организации, леспромхоз, предприятия связи, дорожно-ремонтная служба, случайные, временные, сезонные работы); нигде не работающих зарегистрировано 13 человек, главным образом это молодые люди, но данную цифру можно по крайней мере удвоить, так как безработные одинокие женщины и девушки все записаны «домохозяйками»;

В Тымовском районе среди 92 охотников-промысловиков (промысел пушного зверя) нет ни одного профессионала из коренных жителей; среди сезонников-любителей (промышляющих пушного зверя в свободное от основной работы время по договору) всего 4 нивха, нет ни одного орока, нанайца, эвенка [39].

Эти цифры отражают, по сути, разгромный финал – итог бессмысленного разрушения традиционного природопользования и базирующихся на нем этнолокальных социокультурных систем. Веками существовавшее уничтожено, а к новому, «к свету» туземцы приобщены, за редкими исключениями, в качестве чернорабочей силы, которая в системе общественных ценностей пребывает на дальнем плане. Значительная часть бывших рыболовов, охотников, морских зверобоев и оленеводов оказалась в положении бичей и бомжей. А ведь речь идет об аборигенном населении, живущем на своей исконной земле!

В основной массе представители народов Севера на Сахалине, как и везде в северных регионах, представляют собой социальные низы. Они выполняют самые тяжелые, грязные и непрестижные работы, если таковые для них находятся. Это – самые низкооплачиваемые виды труда. В основном эти парии и при советской власти жили за чертой бедности и не могли позволить себе покупку не то что радиоприемника или телевизора, но и приличной рыболовной снасти, охотничьего ружья или велосипеда, не говоря о мотоцикле, моторной или даже деревянной лодке. Лишь незначительная их часть овладевала рядовыми рабочими профессиями, не связанными с национальной культурой или традиционными занятиями. Но такие занятия редко увлекают их, и очень скоро они выбывали даже из низших этажей экономики, а далее след выбывших терялся. Лишь единицы выходили в национальную интеллигенцию, но всегда существует по крайней мере одна слабость, перечеркивающая и это редчайшее преимущество, – очень быстрая алкоголизация.

В довершение коренные жители все интенсивнее вытесняются пришлым населением из этнически специфических сфер труда – то есть оттуда, где они наилучшим образом могли бы проявить себя и реализоваться как этнофоры, трудящиеся и граждане (охота, пушной и морской зверобойный промыслы, рыболовство). Этот процесс усугубляется усиливающейся тенденцией сознательного свертывания властями традиционных отраслей.

В НОВЫХ УСЛОВИЯХ. Спустя без малого век сбылись самые мрачные предчувствия В. К. Арсеньева, подтвердились тревоги В. Г. Богораз-Тана. «…Уже в обозримом будущем возможны депопуляция и полное исчезновение народов Севера – 26 из более 100 народов Советского Союза», – констатировали социологи в 1987 г. [40].

Жизнь разоблачила ложь многолетних победных реляций с констатациями «отдельных недостатков», выявила демагогию и безграмотность идеологов, волюнтаризм администраторов и оппортунизм исследователей, «адаптировавших» полевые данные к «политическому заказу». «Политика государства вступила в противоречие со всем традиционным укладом жизни коренных народов. В результате социально-экономическое развитие, культура, исконная среда обитания и традиционный образ жизни этих народов подверглись существенной деформации». В ряду этих сравнительно деликатных констатаций представителя малочисленных народов Севера при Сахалинской областной Думе А. Я. Начеткиной содержится предельно скорбный вывод: «Разрушилась сама цивилизация малых народов – оленеводов, рыболовов, охотников, морских зверобоев, цивилизация гармоничного сосуществования человека и окружающей среды» [41].

Ныне на острове идет освоение нефтеносного шельфа у восточного побережья. Как это происходит? «Стало совершенно очевидно, что многие надежды на улучшение жизни, которые народы Севера связывают с приходом на их земли промышленников, не оправдались: обещания не выполнились, широко разрекламированные программы помощи не реализовывались или были малоэффективными… С выходом нефтяников на шельф, с разработкой месторождений нефти и газа с привлечением иностранной технологии и капитала, многократным увеличением риска загрязнения акватории Охотского моря – основного гаранта жизнедеятельности коренных малочисленных народов Севера, взаимоотношения добытчиков нефти и газа с местными жителями поднимаются на качественно новую ступень», – предупредил в 1999 г. нивх Н. В. Соловьев, вице-президент Ассоциации малочисленных народов Севера Сахалинской области [42].

Под новое неумолимое освоение попала не только основная часть ягельников – экономическая база оленеводческих групп, но и все северо-восточные заливы и их побережья – последний плацдарм традиционного природопользования. Упования, связанные с внедрением рыночных отношений, восстановлением частной собственности, «возрождением чувства хозяина» и прочими буржуазно-демократическими иллюзиями, к исходу ХХ в. растаяли, как дым. «В настоящее время в области зарегистрировано 53 родовых, семейных хозяйства. Национальные хозяйства и предприятия традиционных отраслей нерентабельны из-за высоких производственных затрат, неконкурентоспособности выпускаемой продукции и влачат жалкое существование» – утверждает начальник отдела национальной политики администрации Сахалинской области Н. А. Лайгун [43].

Такие хозяйства и не могут стать рентабельными в условиях рынка. Это доказано временем. В 1990 г. З. П. Соколова, сделав обзор положения, в котором оказались северные этносы, заключила: «Пока, судя по опыту Западной Сибири, можно считать несовместимыми промышленное освоение и развитие традиционного хозяйства народов Севера» [44]. Спустя 15 лет ясно, что оговорку «пока» можно считать излишней. Рынок уничтожает остатки специфического уклада малочисленных народов, ибо это и есть его функция: подавление более слабых конкурентов, расчистка пространств для бизнеса, производства товаров и их купли-продажи, ускорение движения капиталов. Традиционное природопользование и этнокультуры народов Севера принципиально несовместимы с товарно-рыночной моделью. Они должны быть защищены и изолированы от нее.

КРАТКИЕ ВЫВОДЫ. Традиционное природопользование – основное и необходимое условие сохранения северных этнокультур. Применительно к малочисленным народам Севера следует, наконец, понять, что в данном случае имеет место не «культурная отсталость», а иной тип цивилизации, который не подверстывается под стадиально-хронологически выстроенные социально-экономические формации. Этнокультуры, базирующиеся на традиционном природопользовании, с общинно-родовым укладом как цивилизационной формацией, не могут подчиняться логике промышленного или аграрного производства в общепринятом смысле. Это – особый, не присущий нам путь развития, которому, соответственно, противопоказаны наши усовершенствования.

Традиционное природопользование, – прежде всего то звено, которое соединяет этнос (или группу совместно проживающих этносов) с естественной средой в одно целое – этноэкосистему (интерэкосистему). Разрушение данного звена ведет к потере этничности, ибо традиции природопользования, промысловой деятельности и основанного на них хозяйственного уклада, на севере в особенности, «держат» всю совокупность этнических традиций, включая социальные и духовные. Традиционные культуры народов Севера суть устойчивые этнокультурные комплексы, находящиеся в экологическом равновесии с природной средой благодаря системе непосредственных связей всех уровней традиционного образа жизни с биосферой. Утрата этих связей ведет к тому, что «народ… перестает быть народом, превращаясь просто в население определенной территории» [45]. И, как уже показано, малочисленные народы Севера, «превращаясь просто в население», неизбежно деградируют и вымирают. Этноцид перерастает в геноцид.

Сохранение традиционного природопользования – базы этнокультур и условия выживания малочисленных этносов – немыслимо без сохранения их среды обитания в здоровом состоянии. Для нормального функционирования этноэкосистемы (интерэкосистемы) необходимы три обязательных условия, состоящие в причинно-следственной связи:

1) баланс экосистем;

ненарушенное или хотя бы неразрушенное традиционное природопользование;

3) делающая возможным такое природопользование этносоциальная среда: сами этнические группы и их окружение, – иными словами, «практически здоровая» этнокультура.

Данные по экологической ситуации, традиционному природопользованию, социально-бытовому и этнокультурному положению народов Севера на Сахалине свидетельствуют о крайне критическом состоянии интерэкосистемы острова по той же триаде признаков:

1.                масштабное и серьезное нарушение экологического баланса;

2.                почти полное разрушение традиционного природопользования;

3.                глубокая деградация этнокультур на всех уровнях – от хозяйственно-бытового до духовного при прогрессирующем уничтожении их массовой пришельческой культурой.

Изложенные выводы нуждаются в подкреплении комплексными экологическими, этноэкологическими, социологическими, демографическими и медицинскими исследованиями. Но на основе данных, лишь часть которых приведена здесь, смею утверждать: без радикального и оперативного изменения протекающих процессов очень скоро – намного быстрее, чем об этом пишется в официальной и научной печати, – наступит фатальный исход. И нет ни малейшей надежды на то, что этнокультуры данного типа «впишутся» в современные ритмы жизни, а их носители превратятся в преуспевающее «просто население». Произойдет совсем иное: единицы, адаптировавшись к современной урбанистической среде, будут ассимилированы, а подавляющее большинство очень быстро вымрет.

3. К истокам: необходимость и возможность

Происходящее с аборигенами Сахалина и другими малочисленными народами Севера – миниатюра всеобщего будущего, глобальное предупреждение о том, ЧТО произойдет с многочисленными народами, «большими государствами» и цивилизацией планеты. Но моя тема не предполагает углубления в эту проблематику. Вопрос более узок и конкретен: способны ли мы предотвратить гибель северных культур, в частности, сахалинского традиционного природопользования и его этнокультурных субъектов? В известной мере это пробный камень устойчивости развития россиян и всего человечества. Неспособность спасти целую группу этносов – диагноз смертельной болезни глобальной цивилизации.

Можно ли восстановить утраченную перспективу?

Мне представляется, что это еще возможно, но лишь в том единственном случае и при том непременном условии, если на территории проживания нивхов, ороков, эвенков и нанайцев Сахалина будет ставиться и преследоваться только эта основная и никакие другие цели, а все остальные задачи будут ей так или иначе подчинены. В любом ином случае просто бессмысленно браться за невыполнимую по определению программу. Но тогда все, кто причастен к судьбам сахалинских аборигенов, должны взять на себя ответственность за их исчезновение, точнее сказать, – уничтожение.

НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ. Для постановки задач, связанных с восстановлением (реконструкцией, реанимацией) и развитием этнолокальных моделей (ЭЛМ) традиционного природопользования на Северном Сахалине надо сначала ответить на два существенных вопроса: о необходимости и возможности этого.

Ответ на первый вопрос очевиден: да, такое восстановление совершенно необходимо. Отрицательный ответ равнозначен объявлению сахалинских аборигенов людьми второго сорта, о существовании, правах и будущем которых нет нужды заботиться в той же мере, в какой государство осуществляет конституционную заботу о правах, сохранности и качестве жизни прочих российских граждан. Надлежит принять все меры, не останавливаясь перед затратами, чтобы спасти коренное население. И эти меры должны быть такими, которые бы не вызвали обратный эффект, как уже случилось с «выведением к свету».

Труднее ответ на второй вопрос. Задача сохранения традиционных культур крайне усложнилась. Уже в 1980-х гг. ученые констатировали: нарушены устойчивые механизмы формирования ценностно-нормативной структуры сознания новых поколений северян-аборигенов. Но тогда, по мнению специалистов, несмотря на все более тесные контакты малочисленных аборигенных групп с многократно превышающим числом приезжих и на растущую интенсивность хозяйственного натиска, – по инерции еще сохранялось своеобразие культур северных народов, ощущалась устойчивость традиций [46].

ЭТНИЧЕСКИЕ РЕФУГИУМЫ. Я наблюдал, как сахалинские аборигены, по крайней мере часть их, стремятся к этнокультурному выживанию, сопротивляясь давлению извне. Некоторые упрямо держались за «неперспективные» места традиционного проживания, официально ликвидированные как населенные пункты, где отключены электричество, телефон, прекращены снабжение товарами, почтовая связь, медицинское и коммунальное обслуживание. Уничтоженные де-юре, но существующие де-факто местообитания я видел в зал. Терпения, на Ныйской косе, в сел. Венское; сохранялись они и на местах бывших селений в заливах Набиль, Чайво, Пильтун восточного и в ряде мест западного берега.

К концу 1970-х гг. начался заметный исход аборигенов из «центров новой жизни», и обитатели отшельнических укрытий умножались числом. Там находили приют не только доживающие последние годы старики, бомжи и пьяницы; я видел совместное бытование трех-четырех поколений, с детьми, внуками и правнуками. Младшее поколение создавало там семьи, среднее – семейно сбегало туда от «света» чуждого прогресса. В определенном социальном и демографическом смысле ситуацию, например, в сел. Венское, где сохранялась целая этническая община с присущими ей солидарностью, взаимопомощью и неформальным самоуправлением, я расцениваю как более благоприятную, чем в пос. Вал, Ноглики и Чир-Унвд. Случалось, даже нивхи, ороки, эвенки и нанайцы со среднетехническим и высшим образованием покидали индустриальные отрасли, интеллигентские занятия и урбанистическую среду, чтобы поселиться в ареалах предков, на местах родовых стойбищ. Эти «возвращенцы» и по сей день живут там, где нужде и отсутствию социально-бытовой инфраструктуры противопоставлено традиционное жизнеобеспечение.

ФАКТОР ПРОБУЖДЕНИЯ. В 1990 г. З. П. Соколова в обзорной статье о положении коренных северян подчеркнула: «…Совершенно ясно, что пока сами народы Севера не будут активно участвовать в развитии самоуправления, хозяйствования, культуры, их положение вряд ли серьезно улучшится». Спустя четыре года Б. Шишло отметил: «…Заметны новые тенденции, которые нужно поддержать. Некоторые из жителей этих грязных и больных поселков, может быть, чувствуют подсознательно, что культура растет так же медленно, как ягель, по миллиметру в год. И вот они отрываются от алкоголя и уходят в тундру в оленеводческие бригады, как монахи уходят в монастырь, чтобы служить своим потерянным богам и своей культуре» [47]. Судя по текущим событиям, коренные сахалинцы, осознав необходимость борьбы за собственное спасение, объединяются и пытаются действовать. На острове все настойчивее заявляют о себе общественно-политические объединения аборигенов: от просьб и жалоб они перешли к протестам, требованиям и даже к действиям, не согласованным с местной властью.

Разумеется, уповать на созидательную силу таких протестных движений не приходится. Аборигены разобщены и дезориентированы. Прервана межпоколенная связь, выросла смена, мало знакомая или не знакомая с этническим наследием, катастрофически сузилась сфера родного языка – главного передатчика духовной культуры, все меньше молодых людей стремится к традиционным занятиям. Но пока живы хотя бы немногие носители этнических культур (этнофоры), сведущие в традиционном природопользовании – а такие еще есть не только в старшем поколении, но и в среднем, – нет оснований считать положение безнадежным. Дополнительной «силой притяжения» стал ажиотаж, в связи с национальным подъемом аборигенов, с их форумами и протестными акциями, который охватывает власти, прессу, политическую оппозицию и ученых, в том числе зарубежных.

ЭКОС И ЭТНОС. Восстановление традиционного природопользования должно иметь двойной позитивный смысл, включая комплексные меры, благотворные как для аборигенного социума, так и для его естественной среды, поскольку функционирование этноэкосистемы предполагает здоровье ее составляющих – экоса и этноса. Нерешенность двуединой восстановительной задачи не только подведет роковую черту под бытованием этнокультур и жизнью коренного населения, но и повлечет ускоренную деградацию природной среды. Восстановление нормально функционирующей интерэкосистемы Северного Сахалина окажется ценным для всего острова, в то время как срыв этой задачи приведет к тому, что уникальная островная область России неизбежно станет непригодной для жизни населения, или же оздоровление среды обитания потребует колоссальных затрат.

Время полумер прошло. Паллиативы, как показал опыт прошлого, требуют возрастающих затрат, а ожидаемых результатов не дают. Порочность всех былых мероприятий в том, что делались попытки «поддержать» разрушавшиеся структуры традиционного природопользования и этнокультур в условиях, исключавших положительный эффект, – при нараставшем техногенном и социально-демографическом прессе на эти хрупкие системы. Задача состоит в том, чтобы устранить не последствия, а причину, то есть прекратить это нарастание, которое «не может быть долговременным и беспредельным, так как ресурсы экологической ниши имеют естественное ограничение, тем более в условиях Севера» [48].

Мало того, ввиду явного превышения ряда экологических пределов, может потребоваться существенное снятие техногенного и социально-демографического пресса. До сих пор освоение Сахалина велось по стандартам среднерусских областей. Но таежно-тундровую зону нельзя заселять до плотности, какая возможна в умеренной полосе Евразии, тем более – в том же режиме ее осваивать: такого техногенного и демографического давления северные экосистемы не выдерживают. «Разрушительная технология современной индустриализации совершенно не годится для маргинальных зон…» [49]. Малолюдность Севера – не недостаток этого края, а естественноисторическая норма, и надлежит ее восстановить.

ВПЕРЕД, К ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ. По мере хозяйственного освоения северных территорий все чаще и тревожнее звучали призывы ученых – учитывать наличие коренного населения, его интересов, хозяйственного уклада, сочетать инновации и традиции, при развитии индустриальных отраслей стремиться к сохранению исконных занятий и т. д. [50]. Но то были весьма робкие призывы. Ни их авторы, ни те, к кому они обращались, не осознавали, что предлагаемые полумеры утопичны. Огромная страна не замечала несоответствие логике просьб и пожеланий насчет «учета наличия» хозяев земли – аборигенов!

А простое наблюдение показывало: с ростом индустриальных инноваций традиционное неотвратимо разрушается. Увеличение числа приезжих губит как хрупкие экосистемы, так и беззащитное коренное население. Объективно это – типичные «зачистки» территорий для освоения «большим государством». Казалось разумным предложение: создавать условия для освоения маргинальных зон коренным населением, адаптированным к их условиям тысячелетним опытом [51], что приостановит поток новопоселенцев. Но массовая замена приезжих коренным населением для индустриального освоения Севера неосуществима: Север не может дать ту численность аборигенов, которую требует промышленный рост, а аборигены не желают и органически не могут участвовать в чуждых им процессах.

Неизбежен вывод: освоение Севера коренными жителями осуществимо только через восстановление их собственного природопользования, жизнеобеспечения, социальных и духовных систем, при избавлении от индустриальной экспансии, уничтожающей их среду жизни и их самих. Это полностью отвечает здравому смыслу, научным критериям, исторической и социальной справедливости, этноэкологическим установкам – и соответствует имеющемуся в мире, пусть неоднозначному, но фундаментальному и убедительному опыту создания условий жизни для коренных жителей на охраняемых территориях (США, Канада, Мексика, Бразилия, Индия, Норвегия, Финляндия и др.).

ОХРАНЯЕМАЯ ТРАДИЦИОННОСТЬ. В пользу реставрации этнических систем природопользования свидетельствует тот хорошо обоснованный факт, что коренное население, ведущее самостоятельное хозяйство на своей земле, руководствуясь присущим ему экологическим опытом, находясь под собственным самоуправлением, эффективно поддерживает гомеостаз (равновесие) и здоровье экосистем. Это – перспективный путь достижения двуединой задачи: спасения природы и культуры, сохранения экоса и этноса.

Поэтому первейшей мерой должно стать строгое размежевание территорий: отделение зон индустриального и аграрного производства, строительства, промышленного освоения, нефтегазоразведки и других изыскательских работ, – от земель традиционного природопользования. Отсутствие такого размежевания или формально установленная территориальность, обладающая единственным реальным свойством «недействующего закона», – были всегда и везде на Севере основной причиной вопиющих нарушений прав коренного населения, беззащитного перед экспансией техники, технологии и всякого рода авантюристов и мошенников. Ничего не менялось с принятием новых законодательных актов или правительственных постановлений; бессильны были и местные власти, всецело зависимые от могучих ведомств, наносящих растущий вред этим регионам.

Коренные народы Северного Сахалина должны получить территории для традиционных занятий, уклада и быта, обретя извечное и неотчуждаемое право владеть исконной землей, принадлежащей им и только им. Но и это установление будет таким же «неработающим», как и базовые международные правовые документы, конституционные положения, бесчисленные законы, подзаконные акты, постановления центральной и местной властей, – если не будет обеспечен на деле, реально и неукоснительно, заповедный режим этих земель. Они должны стать строго охраняемыми (изнутри и снаружи) этноэкологическими зонами, в которые будет невозможно вторгнуться ведомственным подразделениям и любым посторонним лицам, кроме представителей здравоохранения, просвещения, административных и научных служб, исполняющих свои обязанности.

Совершенно понятно, что такая форма этнотерриториальной автономии со строгим режимом охраны отвечает основным признакам резервации. Таким образом, я возвращаюсь к вопросу, решить который еще в 1920-х гг. настоятельно предлагали В. Г. Богораз-Тан, В. К. Арсеньев и другие советские исследователи. Для тех, кто не знаком с этим понятием, даю определение, какое существует в США: резервация – это «особая категория земель, являющихся собственностью живущих на них индейских общин и находящихся под управлением их советов» [52]. Резервация закрыта для проникновения иноэтнических элементов извне, но открыта для выхода из нее любого члена местной общины с потерей им определенных льгот. Внутри резервации действует свой порядок, свои административные органы, свой суд и собственная полиция. Словом, это отнюдь не концлагерь.

С другой стороны, история резерваций, особенно американских, не возбуждает желания перенимать этот опыт. Изначально эти резервации создавались для изоляции побежденных «краснокожих» от победивших «белых», сегодня же они преследуют существенно иную цель – не столько сохранения аборигенного образа жизни, культуры и самих аборигенов, сколько защиты их от разрушающего воздействия «благ цивилизации», равно как и «цивилизованного мира» – от аборигенов с их проблемами, нуждами и требованиями. Может ли такая противоречивая задача быть успешно выполняемой?

Поскольку созданные властями резервации были основаны не там, где жили предки индейцев, и не так, и как хотели бы жить их потомки, – в Северной Америке много лет нарастают радикальные движения нативистов (от native, по-англ. – туземцы) и традиционалистов, что привело к парадоксу создания саморезерваций. Так, в 1981 г. был учрежден Лагерь «Желтый Гром» в священных для индейцев сиу горах штата Южная Дакота, США [53]. Основанию лагеря предшествовали захват индейцами соответствующей территории и выход на переговоры с властями. Индейские лидеры предъявили суду пакет архивных документов, доказывающий права индейцев на земли (превосходящие по площади Францию и Швейцарию),  незаконно отнятые у них в нарушение договора от 1868 г.

Лагерь «Желтый Гром» обрел право на существование. Его главное назначение, в отличие от обычных резерваций США и Канады, – воспитание и социализация подрастающего поколения, обучение традициям, обрядам, верованиям, усвоение индейской морали и этики в «белом мире». Все это пронизано идеями экологической гармонии и отвечает научным представлениям о взаимоотношении человека и природы. А. Н. Натаров, излагая цели организаторов саморезервации «Желтый Гром», подчеркивает: «…Если традиционалисты добьются самоопределения, то вопрос о возможности выжить в американском обществе снимется сам собой, ибо тогда уже индейцы будут жить в своем собственном обществе» [54].

История Лагеря «Желтый Гром» не уникальна. В 1994 г. в мексиканском штате Чиапас произошло восстание индейцев майя под руководством субкоманданте Маркоса (это псевдоним). Повстанцы организовали гигантскую саморезервацию в горной сельве, целое «государство в государстве», где устроили жизнь по традициям майя, обобществив землю (частная собственность индейскими обычаями не допускается), учредив свои органы управления и организовав этнические школы. Эта индейская республика существует по сей день и де-факто признана мексиканским парламентом [55].

САМОРЕЗЕРВАЦИИ САХАЛИНА. Можно понять, что саморезервация лучше, чем резервация. По сути, миниатюрную саморезервацию нивхов я видел в административно ликвидированном селении Венское на берегу Ныйского залива – альтернативу искусственной «столице нивхов» в Ногликах. Это – попытка сохранить национальный уклад и спастись от гибели в чуждом экономическом и психокультурном порядке. Попытка слабая и малоуспешная в первую очередь потому, что этот этнический рефугиум открыт для влияний извне, а резервация должна быть от них изолирована. Создаваемые сегодня родовые хозяйства у ороков, эвенков, нивхов и нанайцев – тоже попытки выйти на автономное этническое развитие. Судя по публикациям 1998 – 2004 гг. все они влачат жалкое существование. Это закономерно: все, что поддерживало существование этих людей, разрушено. Поэтому, прежде чем что-то менять без риска нанести новый вред, надо определить, ЧТО нужно коренным северянам на Сахалине, кроме «безумства гибельной свободы».

Под лозунгами демократизации и рыночных реформ аборигенов окончательно разорили, разобщили и бросили на произвол судьбы, лишив колхозов и совхозов, вместо того, чтобы привести эти коллективные системы в соответствие с аборигенными культурами и природопользованием. Наивно думать, что «саморегулирующий» рынок и подчиненная ему административная система что-то изменят к лучшему. Уже к середине 1990-х гг. сахалинское оленеводство «превратилось в сферу деятельности, доступной лишь небольшой части коренного населения». Но и эти немногие в небывало трудных условиях, без какой-либо помощи, пытаются возродить отрасль [56]. В лучшем случае мелкие хозяйства будут мутировать в кулацкие «хутора», где одни соплеменники эксплуатируют других.

КАКАЯ НУЖНА ОХРАНА. Американская резервация как форма бытия аборигенов отнюдь не безупречна, что и показывает постоянная борьба индейцев за свои так и не удовлетворенные права, а также современное положение индейцев [57]. Более совершенной формой стали охраняемые территории, близкие к биосферным заповедникам, с тем отличием, что охраняются в них не экосистемы, а этноэкосистемы. В 1983 г. в Минске прошел Первый международный конгресс по биосферным заповедникам; некоторые его доклады освещают проблемы комплексной охраны природы, традиционных культур и развития традиционного природопользования [58].

НОРМАТИВНОЕ STATUS QUO. Судя по статье представителя малочисленных народов Севера при Сахалинской областной Думе А. Я. Начеткиной [59], существует масса законов и других правовых актов, касающихся малочисленных народов Севера. Но считается – из года в год и из десятилетия в десятилетие, – что для решения соответствующих проблем «недостает нормативной базы». По законам Паркинсона, чем больше канцелярских документов, тем больше необходимости в новых. Это процесс бесконечный, сугубо бюрократический и к решению реальных проблем отношения не имеющий.

Отсутствие юридических обоснований, недостаток законов и других документов как оправдание трагического состояния аборигенов Севера во всех без исключения регионах их проживания, – проблема надуманная. На самом деле необходимый и достаточный правовой набор есть. Так, в Сахалинской области приняты временные положения о территориях традиционного природопользования и о родовых общинах, родовых и семейных хозяйствах коренных северян. Еще в планах на 1998 г. предусматривалось принять закон «О мерах по сохранению северного оленеводства» и т. д. Не знаю, принят этот закон или его заволокитили. В принципе же, если чего-то в и недостает, тем не менее непонятно: что мешает восполнить недостаток, если областная дума принимает собственные законы?

ЛОГИЧЕСКОЕ УТОЧНЕНИЕ. Дело не в недостатке актов или несовершенстве законодательства, а в неисполнении существующих законов. А это – преступление. Я полностью теряюсь в догадках, почему сей простой факт никак не приходит в голову законодателей, исполнителей и контролеров. Конституция Российской Федерации предусматривает обязанность органов центральной и местной власти защищать среду обитания и традиционный образ жизни малочисленных этнических общностей (ст. 72, п. «м»). Этот пункт, опирающийся на положение о защите основ жизни и деятельности народов (ч. 1, ст. 9), достаточен, чтобы стать основой для установления любого охранного режима территорий, какой областная власть посчитает нужным ввести, и для преследования по закону ведомственных и/или районных руководителей, которые в течение многих лет грубо нарушают конституцию и законы.

Если же это не сделано на уровне области, то ответственность за неисполнение конституции автоматически падает на областную власть. А если и она не привлечена к ответу за нарушение конституционных норм, – тогда жертвы преступления вправе требовать от Кабмина, Госдумы и Президента России наказания соответствующих лиц из центральной исполнительной власти и/или подать в суд на всю «вертикаль» и любое ее звено.

Такова бесспорная юридическая суть дела, не зависящая от десятков полезных или бесполезных документов, равно как их отсутствия. Принцип состоит в неотвратимости наказания за нарушение закона. И в первую очередь обязаны обеспечить этот принцип органы исполнительной власти, а если они бездействуют, – тогда прокуратура. Нужна не многолетняя законотворческая волокита, а оперативное судебное преследование.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЕЗ НАКАЗАНИЯ. А состав преступления совершенно очевиден. «В результате длительной бесконтрольной деятельности нефтяников северо-восточное побережье Сахалина практически перестало быть территорией, пригодной для народов Севера. Погублены нерестовые реки, потравлены десятки тысяч гектаров оленьих пастбищ, из-за пожаров погибло огромное количество охотничьих угодий», – сообщает представитель этнокультурного движения сахалинских аборигенов Н. В. Соловьев. Описывая ситуацию в сахалинском оленеводстве Т. П. Роон предупреждает: «…Разработка иностранными и отечественными компаниями месторождений нефти на шельфе Охотского моря (Ногликский р-н) и строительство наземных терминалов и трубопровода в районах заливов Пильтун, Астох и Чайво, т. е. на летних оленьих пастбищах, может стать последним звеном в гибели реликтового оленеводства» [60].

Так было к концу минувшего века. Может быть, теперь уже не так? О да! Хотя за этот период приняты очень хорошие законы и соответствующие им программы, стало еще хуже. Это очевидно, когда сравниваешь научные публикации по сахалинскому оленеводству, появившиеся в 1998 и в 2004 гг. Или три статьи Н. А. Лайгун о положении коренных островитян – от  1994, 1999 и 2001 гг. Есть и более свежие свидетельства. По заявлению депутата Ногликского районного собрания Г. Романова, «идет хищническая добыча нефти с нарушением всех экологических норм. В результате за последние 3 – 4 года резко сократился объем добычи рыбы. Плюс к тому набирает силу массовый отстрел оленей, поскольку дороги пробиваются в некогда малодоступные места» [61].

Возникает вопрос о причинах блокирования экологического законодательства и столь вольготного нарушения прав народов. Как соотнести описанную реальность с конституционными статьями, законами и положениями, касающихся прав, среды обитания, традиционной культуры и жизни коренных северян? Почему возможна не то что хищническая, а любая хозяйственная деятельность на землях традиционного природопользования? Если же заливы Пильтун, Чайво и примыкающие к ним оленьи пастбища, где царит этот произвол, к таким землям уже не относятся, тогда ЧТО вообще понимать под традиционным природопользованием и его территориями? Деяния иностранных компаний на шельфе и в тундре Сахалина сахалинский историк А. И. Костанов охарактеризовал так: «…Первыми европейцами, которые шагнули на землю северо-восточного побережья, были американские пираты. Сейчас они эту землю наконец-то завоевали» [62].

Как могла областная дума в своем законе «Об иностранных инвестициях в Сахалинской области» учредить для иностранных инвесторов возможность «приобретения вечных прав на земельные участки»? [63]. Содержащееся в той же статье ограничение: «кроме территорий традиционного природопользования малочисленных народов Севера» – выглядит циничным издевательством, что и подтверждает истинное положение дел. Иностранному инвестору на Сахалине ни к чему тратиться на «приобретение прав» – он творит здесь полноправный произвол бесплатно! Вполне возможно, что иностранные инвесторы вскоре приобретут вечные права на весь остров, «кроме» тех клочков, которые числятся «территориями традиционного природопользования», после чего довершат их разорение.

Меня отчасти обнадежила недавняя информация следующего содержания: «В новом законе о недрах будет норма о недопущении иностранных компаний к разработке российских месторождений. Об этом заявил зам. председателя Комитета Госдумы по природным ресурсам и природопользованию Василий Тарасюк» [64]. Если такая законодательная норма будет принята, появится и закон об отмене постмодернистских концессий заморских пиратов. Надеюсь, тогда станет легче разобраться и с отечественными пиратами.

Когда читаешь: «Вместе с тем, считают специалисты, основная проблема взаимоотношений нефтедобывающих компаний и аборигенов – в недостаточной нормативной базе. В частности, не установлен правовой статус территорий традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера», – может показаться, что и в самом деле все так сложно. На самом деле нормативная база всегда будет «недостаточной», и всегда найдутся субъекты, которые об этом позаботятся. Если же эта база станет «достаточной», появится масса других предлогов. Между прочим, здесь же весьма нелогично сообщается, что упомянутый статус утверждается обладминистрацией, органами местного самоуправления с участием представителей аборигенов [65].

Итак, что или кто мешает этот статус досконально разработать, утвердить и внедрить в практику?!

А пока идет «раскачивание лодки». Аборигены выходят на скверно подготовленные акции протеста, не озаботившись подкрепить их юридическими аргументами; официальные лица ведут плохо прикрытую борьбу с общественными движениями вместо того, чтобы навести порядок по конституции и законам; газетчики выносят язвительные приговоры в адрес и аборигенов, и власти – вроде «Войти в одну реку дважды еще никому не удавалось» или «Когда безвластие, процессом правит шаман» [66]. Между тем ситуация обостряется: к лету 2005 г. Интернет был полон сообщений под общим заголовком «Мир протестует против нарушения прав сахалинских аборигенов». В конце июня информагентства сообщили о блокировании коренными жителями Сахалина трассы компании «Сахалин Энерджи», реализующей проект «Сахалин-2». Одновременно активисты международной экологической организации «Гринпис» провели ряд акций в поддержку коренных сахалинцев, требуя прекратить финансирование проекта. Понятно, что это только начало. Областной Совет уполномоченных коренных народов Сахалина вышел на контакты с Ассоциацией малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, с экологическими активистами и правозащитниками. А сам состав преступления системно изложен на сайте областной природозащитной организации «Экологическая вахта Сахалина», так что каждый, кто имеет доступ в Интернет, может убедиться в этом сам [67].

Тем временем в областной администрации не первый год бьют тревогу. По состоянию на 1998 г. констатируется: «…Положение в населенных пунктах, где проживают нивхи, ороки (уйльта), эвенки, нанайцы и др., остается крайне тяжелым». По данным 2000 – 2001 гг. сообщается о «повальной безработице, крайне неблагополучном состоянии здоровья аборигенов из-за подрыва основ их жизни, отчуждения земель под промышленное использование и, наконец, о начавшемся вымирании» [68].

4. Авторские предложения. Вместо заключения

Я совсем не уверен, что вправе делать объемлющие выводы, опираясь на разрозненные источники и газетные публикации. Думается, в Сахалинской области достаточно компетентных людей среди администрации и ученых, чтобы оперативно собрать необходимую информацию, обобщить, осмыслить ее – и инициировать неотложные действия по спасению аборигенов и среды их обитания. Но практическая сторона вопроса мне представляется  включающей те меры, которые я решаюсь изложить здесь. В целом они сводятся к организации охраняемых территорий традиционного природопользования (ОТТП).

ОТТП «СЕВЕРО-ЗАПАД». Основная сложность сводится к тому, как совместить с современным хозяйственно-экономическим комплексом, сложившимся на Северном Сахалине и продолжающем развиваться, традиционное природопользование. Не менее сложно обеспечить строго охраняемый режим соответствующих территорий. Стоит задача восстановить этнолокальные модели (ЭЛМ) там, где они существовали, или в местах с тем же набором экологических условий и ресурсов. Между тем многие из соответствующих территорий давно превратились в индустриальные и урбанизированные комплексы.

Где выход? Об этом я не раз обстоятельно беседовал с информаторами. В пос. Вал от одного из самых авторитетных оленеводов, ныне покойного Н. М. Соловьева, довелось услышать реалистичный (на тот момент, в 1983 – 1986 гг.) план. Возможно, он осуществим и сегодня. Уже тогда ороки понимали бесперспективность развития валовского оленеводства, так как выросший рядом гигантский поселок нефтяников полностью деформировал экологическую, межэтническую и демографическую ситуацию. Рано или поздно оленеводам придется уйти из этого погубленного места. Речь шла о переводе остатков валовского поголовья оленей в северо-западный «угол» острова, где нет залежей нефти, газа, угля и, значит, главного врага оленеводства – геологоразведки, нефтегазодобычи и т. д. Там очень малолюдно, сохранились обширные ягельные угодья и, как уверяли оленеводы, можно восстановить традиционную отрасль [69]. Такой план в то время поддерживало большинство жителей поселка, с которыми я общался, в том числе и занятые не в оленеводстве.

Сегодня часть оленеводов, ульта и эвенков, пытается осуществить то, о чем они тогда мечтали. Но без предельно весомой и квалифицированной помощи государства из их попыток, скорее всего, ничего не выйдет, кроме новых мук и разочарований. Что, собственно, сейчас и происходит. Крайне важно не «осаживать» оленеводов и тем более не разобщать их, а организовать на современной основе сочетание семейного производственного кочевания, охоты, рыбной ловли, морского зверобойного помысла и собирательства с капитальным обустройством центральных и промежуточных баз близ маршрутов кочевания в соответствии с традиционной схемой пастбищеоборота. Но это невозможно на базе частной собственности и мелких индивидуальных хозяйств. Нужны кооперация, создание центров первичной переработки сырья и традиционных ремесел, рыбообрабатывающих предприятий, предприятий сбора и консервирования дикоросов (ягоды, грибы, папоротник, лекарственные растения и др.), культурные центры и национальные школы нового типа с обучением, воспитанием и социализацией традиционных этнофоров. Все это строительство должно субсидироваться государством, из федерального и областного бюджетов.

Восстановление традиционных отраслей важно не только для возрождения этнокультур и их интерэкосистемы. Заповедание природопользования следует осуществлять параллельно с биосферным заповеданием острова. И кого, как аборигенов, лучше всего привлечь к этому делу, обеспечив тем самым и их занятость, и режим охраны?

Все это потребует не только размежевания с промышленными зонами и их населением, но и раздела угодий между самими северными этническими группами. В северо-западном «углу» интересы оленеводов – уйльта и эвенков сталкиваются с интересами рыболовов и зверобоев – нивхов. Поэтому нужны консультации этих трех групп, чтобы выяснить возможности формирования смешанных ЭЛМ, как, собственно, в прошлом и было. Тогда в данном регионе можно организовать не две-три ОТТП, а одну. Условно назовем ее «Северо-Запад». Может найтись слишком мало валовских уйльта и эвенков для учреждения ОТТП, но их кооперация с нивхами восполнит недостаток и умножит успех. А если к проекту присоединятся оленеводы западного побережья (в основном это эвенки из пос. Виахту Александровского р-на), то станет возможным создание единой и обширной ОТТП.

ОТТП «ЮГО-ВОСТОК». Другая ОТТП на основе оленеводства, но тоже полиэтническая, требуется в районе зал. Терпения, долины р. Поронай и на прилегающих территориях, включающих низменность, горные массивы, морское побережье, акватории зал. Терпения и оз. Невского. Назовем ее ОТТП «Юго-Восток». Здесь, кроме нивхов, ороков и эвенков, живут почти все сахалинские нанайцы. Основой должно стать восстановление орокско-эвенкийского оленеводства, погубленного в начале 1980-х гг.

Местные ороки не раз просили власть восстановить поронайское стадо. После катастрофического тайфуна и наводнения 1981 г. администрация совхоза «Красный Октябрь» объявила стадо погибшим. Но в момент стихийного бедствия олени находились вне зоны затопления и едва ли не полностью уцелели. На самом деле стадо было брошено: удар стихии стал предлогом для того, чтобы покончить с отраслью, доведенной, что называется, до ручки, и скрыть бесхозяйственность, злоупотребления и хищения. По свидетельствам бывших пастухов, табуны брошенных оленей не раз в тот год и в последующие годы выходили к людям, надеясь, что те их соберут. Браконьеры сделали свое дело: самые доверчивые животные были отстреляны, остальные ушли в сопки и одичали. В 1991 г. вопрос о восстановлении поронайского оленеводства поставила местная организация Ассоциации народов Севера. Она просила выделить для этого участок протяженностью 160 км «во временное пользование на договорной основе». Просьбу не удовлетворили [70].

В 1983 – 1984 гг. план восстановления поронайского оленеводства излагал мне информатор М. Ямакава, бывший звеньевой оленеводов. Его предложения сводились к организации заповедника или заказника в верховьях Пороная и вторичному приручению одичавшей популяции [71]. Я консультировался с работниками районной охотинспекции; они признали это осуществимым при условии возрождения нормального оленеводческого быта. Мои расспросы показали, что стремление к этому налицо едва ли не у большинства аборигенов, поселенных на о. Южном (пос. Сачи). Сегодня это стремление может только усилиться, так как среди коренных жителей Поронайского района царит жестокая безработица. Оленеводство же для них намного престижнее тех видов труда, которые они могут сегодня получить в самом лучшем случае. Мне представляется несомненным, что возрождение этой отрасли даст мощный толчок к активизации их социальной энергии.

Этология сахалинского домашнего оленя и комплексный характер природопользования оленеводов требуют, чтобы в данную ОТТП вошла исторически известная территория круглогодичного выпасания, включая маршруты от верховий и до оз. Невское и зал. Терпения по долинам рек Оленья, Рукутама (Лухтома) и др. Близ озера поныне сохраняются этнические «рефугиумы» на местах бывших селений Таран, Устье, Промысловое и др. Территории к востоку от Поронайска – побережье зал. Терпения, берега и акватория оз. Невского – должны хотя бы частично войти в состав ОТТП «Юго-Восток». Одну из баз ОТТП рационально расположить близ озера и  залива для ведения комплексного хозяйства, включая рыболовство, охоту, промысел морзверя и собирательство. А в верховьях Пороная потребуется база, специализированная на оленеводстве, охоте и собирательстве.

ОТТП «ЦЕНТР» и ОТТП «СЕВЕРО-ВОСТОК». ОТТП тымовских нивхов условно назовем «Центр». К сожалению, Тымовская долина – наиболее промышленно освоенная и густо заселенная пришельческим населением внутренняя часть северного Сахалина. Мне довелось ознакомиться только с ситуацией в районе пос. Чир-Унвд, и у меня нет конкретных предложений по территориальной конфигурации этой охраняемой зоны.

Как бы ни проектировать обозначенные ОТТП, охватить ими все пространство традиционного природопользования не удастся. Так, лагуны восточного побережья (Луньский, Набильский, Ныйский, Чайво, Пильтун, Эхаби, Уркт) представляют собой череду традиционных рыболовецких, зверобойных и собирательских угодий с примыкающими к ним зонами оленеводства и охоты. Эти земли необходимо взять под охрану в первую очередь, сформировав здесь ОТТП «Северо-Восток». Практически же это исключительно сложно, потому что именно здесь идут интенсивные работы по проекту «Сахалин-2», подразумевающему перспективное освоение нефтеносного шельфа. Но решение можно найти.

О КОМПЕНСАЦИЯХ. Необходима независимая (подлинно независимая!) экспертная ревизия. Затем надлежит предъявить нефтегазодобывающим компаниям иски и добиться соответствующих выплат. И это не так сложно, как кто-то стремится представить.

Хочу особо подчеркнуть, что компенсации выплачиваются местному населению вовсе не за хищнический вред, связанный с нарушением законов и договоров, как в данном случае. По юридическим нормам, международным и отечественным, такой вред влечет преследование по суду. Компенсации же выплачиваются за неизбежный техногенный ущерб среде (при безупречном выполнении законов), за саму экономическую деятельность в зонах, которые принадлежат аборигенам. Следовательно, нефтедобытчики обязаны ответить вдвойне: компенсациями за деятельность на шельфе и суше острова – и крупнейшими штрафами или в уголовном порядке за «хищническую добычу нефти с нарушением всех экологических норм».

Полученные средства должны быть вложены в создание ОТТП. В дальнейшем нужно приучить всех «инвесторов» к линии поведения, всецело уважающей права жителей, законы страны и авторитет властей. Нефтегазовые компании должны быть лишены не права (такого права у них нет), а возможности вредить традиционному природопользованию. А в нынешних рефугиумах (в заливах Луньский, Набильский, Ныйский, Чайво, Пильтун и др.) следует восстановить традиционные общинно-родовые селения, для начала хотя бы как дачные поселки для пенсионеров и семейно-родовых хозяйств. Если эту мозаику удастся сомкнуть в ОТТП «Северо-Восток», в нее войдут и валовские оленеводы.

Тяга коренных жителей к родовым местам неодолима, и будет позорным поражением власти сдать сии рубежи рыночным временщикам. Это – не просто места старых поселений, а средоточие и последний гарант древней культуры. Здесь располагались самые обильные угодья и взращивались поколения врожденных природопользователей. Здесь, при условии жестких мер, ограждающих обитателей от любых неконтролируемых визитеров – браконьеров и прочих «вольных каменщиков» дикого капитализма, скупающих за бесценок рыбу, икру, меха, разоряющих и закабаляющих аборигенов, – могут возродиться процветающие ЭЛМ под самоуправлением и в полном владении их исконных владельцев.

ОБЪЕКТЫ СНОСА. Неизбежно возникает ряд сложных экономических и этносоциальных проблем. Потребуются существенные изменения в нынешних хозяйственных структурах и экономической практике. От некоторых проектов, решений и действующих объектов придется поэтапно отказаться. Это земледельческо-животноводческое освоение Северного Сахалина, осушительные проекты и особенно – уничтожение лесного покрова. Земледелие и животноводство на севере острова, исключая ограниченные земли Тымовской долины, бесперспективны либо исключительно низкорентабельны, а расширение аграрных площадей ведет к ликвидации наиболее экологически ценных локусов.

Охранный режим (экологический и/или этноэкологический) побережья, заливов, эстуариев, нерестовых рек диктует необходимость демонтажа или экологической перестройки целого ряда предприятий, в том числе леспромхозов, животноводческих комплексов и объектов нефтедобычи. В любом случае наращивание производства свинины, говядины и курятины за счет уничтожения ценнейших рыбных ресурсов через загрязнение нерестовых рек, – это величайшая глупость. Возрождение былого обилия лососевых и другой гидрофауны в очищенных реках, как это сделано на о. Хоккайдо, быстро окупит затраты, связанные с ликвидацией или экологизацией предприятий, вредящих экосистемам.

При надлежащей постановке дела ОТТП станут не только самообеспечивающими (что уже было бы крупным достижением), но и вполне конкурентными. На этом тезисе необходим особый акцент. Оленина, мех, кожа, лососевая икра, рыба, сувенирная продукция, меховая одежда и обувь, продукты собирательства и другие натуральные товары пользуются высоким и высокооплачиваемым спросом во всем мире. По каким законам логики или рынка их производители нищенствуют? Надо сломать существующую тенденцию, при которой производитель и добытчик получает гроши, а богатеют перекупщики, торговцы, финансисты и комбинаторы. Областная власть должна создать систему монопольного экономического взаимодействия с сообществом коренных народов острова (скажем, по типу заготовительно-сбытовой кооперации времен СССР), которая бы гарантировала взаимовыгодный, эквивалентный обмен. И это даст средства, достаточные для развития КМНС. Как минимум, надо избавить аборигенов от грабежа, остальное они добудут сами.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ХИМЕРЫ. Как и всем гражданам бывшего СССР, коренным северянам была внушена иллюзия, будто их беды проистекают от закабаления колхозами и совхозами. Был раздут миф о чудодейственном «чувстве хозяина» и преимуществах индивидуальной трудовой деятельности. Так осуществлялся развал кооперативного сектора. На его обломках сказочно обогатились знающие и умелые люди. Спустя почти четверть века мы в очередной исторический раз убедились, что индивидуализация труда ведет не к счастью, а к жесткому социобиологическому отбору. Как во всякой иной сфере, в оленеводстве или другой традиционной отрасли можно стать преуспевающим хозяином примерно в десяти случаях из ста. Это означает благополучие 10% населения за счет разорения остальных 90%. Но и такая структура стандартного буржуазного успеха среди сахалинских аборигенов маловероятна: скорее, все они войдут в 90% ограбленных.

Растаскивание оленеводческого совхоза в пос. Вал и Виахту, разделение оленеводов на «хозяев» – худшее из того, что сделали реформаторы. Оленеводством теперь могут заниматься лишь избранные, остальные обречены на нищету. Вывод элементарен: нужны коллективные хозяйства. Не столь крупные, какими были колхоз «Оленевод» и поначалу преуспевавший совхоз, поскольку это превышает экологические возможности территории. Но без стада численностью в несколько тысяч голов возрождение культуры оленеводов невозможно. А такое поголовье требует соответствующих кормовых площадей.

Если обратиться к демографической статистике, мы увидим, что, при малой численности сохранившихся аборигенов, требуются не такие уж большие площади этноэкозаповедания. Это, однако, не значит, что достаточно пяти гектаров на семейное хозяйство, как рассудили демократы, приравняв оленя к корове. Выпас оленей требует до сотни гектаров угодий разнообразного профиля. Но при совместном хозяйствовании потребуется значительно меньше площадей, чем для разрозненных хозяйств. Уже в этом очевидно преимущество кооперирования. Но коллективные формы труда нужны не только для природопользования, а и для воспроизводства традиционного социума. Я понимаю: тщетно агитировать за социализм в стране, где вот уже 20 лет развиваются буржуазные отношения. Но принуждение аборигенов к капитализму абсолютно безосновательно: с социализмом у их традиционного уклада немало общего, а с капитализмом – нет ничего.

ФАКТОР ВЫБОРА. Предложенные меры должны способствовать восстановлению полноценной жизни КМНС через возрождение этнически присущих форм взаимодействия с естественной средой обитания. ОТТП обеспечит коренным островитянам тот выбор, которого у них сегодня нет: либо вести традиционный и надежно защищенный образ жизни, либо включаться в современную урбанизировано-индустриальную жизнь со всеми ее достоинствами, недостатками и «борьбой всех со всеми». Во втором случае индивид волен сменить жизнь в ОТТП на любой индустриальный, аграрный или иной  труд.

Такое обретение выбора даст огромные социальные и психологические преимущества, устранив фатальную обреченность на жизнь, в которую данная личность не может вписаться. В ситуации, которая сегодня сплошь и рядом ведет к крушению планов, депрессии, психическим срывам, деградации, и т. д. вплоть до физической гибели, в том числе к суицидам, – человек получит реально достижимую и отвечающую его потребностям альтернативу. Это – возможность, с одной стороны, сохранить дорогу в «открытое общество», если он того пожелает, а с другой, – получить спасительный приют, постоянный или временный, в случае трагического фиаско вне своей этнической среды.

*   *   *

Полагаю, что создание ОТТП станет решающим проектом спасения сахалинских КМНС от депопуляции и этнокультурного угасания – через превращение их из объектов «политики больших государств» в субъекты собственного выбора, истории и судьбы. Создание охранных территорий с режимом, близким к режиму биосферных заповедников, – единственная приемлемая мера такой реализации. Речь идет о современной форме национально-территориальной автономии. И я убежден, что если эта радикальная мера не будет принята и осуществлена, то спасти коренные народы Сахалина от исчезновения уже в ближайшем будущем окажется абсолютно невозможно.

Для дела, о котором я пишу, важна не сама скорость осуществления – быстро это не сделать. Важно, чтобы каждый шаг совершался в направлении к цели, а не в сторону (особенно противоположную), и не был, что нисколько не лучше, топтанием на месте. Ибо топтание на месте, по экологическому закону «красной королевы», – это откат назад.



* Косарев Валерий Дмитриевич – кандидат исторических наук, журналист, живет в г. Кишиневе (Республика Молдова).

ПРИМЕЧАНИЯ


[1]. Тарасова А. И. Владимир Клавдиевич Арсеньев. М., 1985. С. 291.

[2]. Там же. С. 264.

[3]. Арсеньев В. К. Дерсу Узала. Фрунзе, 1987. С. 6.

[4]. Я решил разделить участь своего народа: Неизвестные страницы биографии В. К. Арсеньева // Советская Россия. 1988. 18 августа.

[5]. Там же.

[6]. Первый туземный съезд Дальневосточной области: Протоколы. Хабаровск, 1925. С. 68.

[7]. Роон Т. П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 3. Южно-Сахалинск, 1999 (электронная версия).

[8]. Полевые материалы автора (далее – ПМА). 1986. Тетрадь 1. Лл. 179 – 180.

[9]. ПМА. 1983. Тетрадь 1. Лл. 61 – 62; 1984. Тетрадь 2. Лл. 100 – 104; Тетрадь 3. Лл. 24 – 25. 1986. Тетрадь 1. Лл. 179 – 180.

[10]. ПМА. 1984. Тетрадь 2. Лл. 43 – 46; Тетрадь 3. Лл. 54 – 55.

[11]. ПМА. 1984. Тетрадь 1. Л. 148; Тетрадь 2. Л. 40 – 41.

[12]. ПМА. 1986. Тетрадь 1. Л. 67.

[13]. ПМА. 1986. Тетрадь 1. Лл. 57 – 58, 134 – 135, 138 – 139, 163.

[14]. ПМА. 1984. Тетрадь 2. Лл. 137 – 142.

[15]. ПМА. 1984. Тетрадь 2. Лл. 86 – 87, 142 – 144; Тетрадь 3. Лл. 59 – 60; 1986. Тетрадь 1. Лл. 134 – 138, 140 – 142, 147 – 149, 181 – 183; Тетрадь 2. Лл. 45 – 46, 53.

[16]. Соловьев Н. В. Зона социального бедствия, или Аборигены на стыке веков // Народы и культуры Дальнего Востока: взгляд из XXI века. Доклады международной научной конференции, посвященной 140-летию со дня рождения Л. Я. Штернберга. Южно-Сахалинск, 2003. С. 244 – 247.

[17]. Роон Т. П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[18]. Этническое развитие народов народностей Севера в советский период. М., 1987. С. 15.

 [19]. Алпатов Л. Сахалин: Путевые записки этнографа. М., 1930. С. 75 – 76; Лебедев Е.В. Советский Сахалин. М., 1933. С. 31; Народы Сибири. М. – Л., 1956. С. 860.

[20]. Миссонова Л. И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: с 40-х гг. XX в. до XXI в. // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 8. Южно-Сахалинск, 2004. С. 295.

[21]. Роон Т. П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[22]. См. Леонов П. А., Панькин И. В., Белоусов И. Е. Область на островах: Краткий очерк истории, развития экономики и культуры, деятельности партийной организации Сахалинской области. М., 1979.
[23]. О мерах по восстановлению оленеводства, развитию охотничьего хозяйства, рыболовного и морского зверобойного промыслов в совхозе «Оленевод» Сахалинской области: Приказ Министерства сельского хозяйства РСФСР от 13 сентября  1982 г.; Данилин И. Вынужденная мера: Запасы дальневосточных лососей небезграничны // Московские новости. 1988. 27 марта.

[24]. Соколова З. П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее // Советская этнография. 1990. № 6. С. 23 – 24.

[25]. Коц И., Мамонтов В., Сактаганов С. Шлагбаум на острове // Советская Россия. 1988. 1 июня; Шаров В. Мала ли земля для малых народов? // Литературная газета. 1988. 17 августа.

[26]. Рытхэу Ю. Аврал на улице Беринга: Что скрывается за северной экзотикой // Литературная газета. 1985. 11 декабря; Таксами Ч., Косарев В. Там, где прошел временщик // Литературная газета. 1986. 17 сентября; Уволены из… тайги // Комсомольская правда. 1988. 15 июня; Немтушкин А. Боль моя, Эвенкия! // Советская культура. 1988. 28 июля. С. 3; Кривой А.Ардеев Ф., Обухова О., Козлов В. Не дадим украсть речку: Как бездумно добытчики «сжигают» воды Оби // Советская Россия. 1988. 7 августа и др.

[27]. См.: Региональные проблемы социально-демографического развития. М., 1987.

[28]. Лебедев Е. В. Советский Сахалин. С. 29, 31 – 32.

[29]. АЛЧИЭ. Ф. К-5. Оп. 1. Ед. хр. 26. Лл. 3 об., 4, 15, 28 об., 30. В моей диссертации эти высказывания процитированы.

[30]. Гарусов И.С. Переход к оседлости и укрупнение поселков у малых народов северо-востока СССР // История и культура народов Севера Дальнего Востока. М., 1967. С. 118; См. также: Увачан В.Н. Годы, равные векам: Строительство социализма на Советском Севере. М., 1984. С. 118, 128 – 129; Этническое развитие  народностей Севера в советский период. С. 27; См., напр.: Донской Ф.С. Пути завершения перевода кочевого населения севера Тюменской области на оседлый образ жизни // Региональные проблемы социально - демографического развития. С. 72 – 73; Крупник И.И. Демографическое развитие азиатских эскимосов в 1970-е гг.: основные тенденции и этносоциальные условия // Там же. С. 92 – 93; Немтушкин А. Боль моя, Эвенкия!

[31]. Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке; Подр. см.: Боякова С.М. Из советской истории сахалинских аборигенов // Народы и культуры Дальнего Востока: взгляд из XXI века. С. 227 – 234; ПМА. 1986. Тетрадь 1. Л. 154. Тетрадь 2. Л. 35; ПМА. 1986. Тетрадь 2. Лл. 1 – 5, 45 – 46.

[32]. Соколова З.П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее. С. 19; Шишло Б. Коренные народы Сибири и новая Россия: Доклад на Международном коллоквиуме «Сибирские народы: культурное возрождение в контексте новой России», 3 – 6 ноября 1993 г., Париж // Краеведческий бюллетень. 1994. № 1. С. 168.

[33]. Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[34]. Миссонова Л.И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: с 40-х гг. XX в. до XXI в. С. 293 – 294.

[35]. Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке; Миссонова Л.И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: с 40-х гг. XX в. до XXI в. С. 292 – 297, 301 – 302; О мерах по восстановлению оленеводства, развитию охотничьего хозяйства, рыболовного и морского зверобойного промыслов в совхозе «Оленевод» Сахалинской области: Приказ Министерства сельского хозяйства РСФСР от 13 сентября  1982 г.

[36]. См. Маевич А.Ф. Ороки в прошлом и настоящем // Краеведческий бюллетень. 1994. № 2; Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке; Лайгун Н.А. Жизнедеятельность коренных малочисленных народов Сахалина: реальность и перспективы // Народы и культуры Дальнего Востока: взгляд из XXI века; Соловьев Н.В. Зона социального бедствия, или Аборигены на стыке веков; Миссонова Л.И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: с 40-х гг. XX в. до XXI в.

[37]. Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[38]. Донской Ф.С. Пути завершения перевода кочевого населения севера Тюменской области на оседлый образ жизни. С. 72; Сирина А.А. Преемственность в организации среды жизнедеятельности: На примере эвенков верховьев р. Нижняя Тунгуска // Этнографическое обозрение. 1992. № 2. С. 79; Соколова З.П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее. С. 25; Шишло Б. Коренные народы Сибири и новая Россия. С. 169.

[39]. Косарев В.Д.  Этнические аспекты традиционного природопользования народов Сахалина. Дисс. … канд. ист. наук. Л., 1989. С. 148 – 149.

[40]. Пика А.И. Демографическая политика в районах проживания народов Севера: проблемы и перспективы // Региональные проблемы социально-демографического развития. С. 44.

[41]. Начеткина А.Я. О состоянии законодательства по вопросам коренных малочисленных народов Севера // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 3. Южно-Сахалинск, 1999; Она же. Об участии коренных малочисленных народов Севера в деятельности государственных органов местного самоуправления Сахалинской области // Народы и культуры Дальнего Востока: взгляд из XXI века. С. 249 – 251.

[42]. Соловьев Н.В. Нефтегазовый комплекс и коренные народы Сахалина // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 3. Южно-Сахалинск, 1999.

[43]. Лайгун Н.А. О ходе проведения мероприятий по международному десятилетию коренных народов мира в Сахалинской области // Там же.

[44]. Соколова З.П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее. С. 25.

[45]. Афонина В.Н. Глобальная экология и проблемы культурной традиции // Взаимодействие общества и природы: Философско-методологические аспекты экологической проблемы. М., 1986. С. 314.

[46]. Здравомыслова О.М., Козлов В.В. О методах изучения образа жизни коренных народностей Севера // Региональные проблемы социально - демографического развития. С. 118 – 119.

[47]. Соколова З.П. Народы Севера СССР: прошлое, настоящее, будущее. С. 29; Шишло Б. Коренные народы Сибири и новая Россия. С. 169.

[48]. Итс Р.Ф. Современные экологические проблемы и традиционное природопользование народов Севера // Вестник АН СССР. 1982. № 5. С. 70.

[49]. Федоренко Н.П., Реймерс Н.Ф. Экология и экономика – эволюция взаимоотношений: От «экономии природы» до «большой» экологии // Философские проблемы глобальной экологии. М., 1983. С. 263.

[50]. Таксами Ч.М. Промышленное освоение Сибири и Дальнего Востока и малые народы Севера: К проблеме формирования и адаптации рабочего класса // Краткое содержание докладов годичной научной сессии ИЭ АН СССР: 1974 – 1976 гг. Л., 1977. С. 26; Краснопольский Б.Х., Леонтьев В.В., Стома Ю.А. Подготовка национальных кадров на крайнем северо-востоке СССР в условиях интенсификации освоения северной зоны Тихоокеанского региона // XIV Тихоокеанский научный конгресс. СССР, Хабаровск, август 1979 г.: Тезисы докладов – Комитет L. Т. 2. Хабаровск, 1979. С. 15 – 16; Алексеенко Е.А. Промысловая культура коренного населения Туруханского региона // Культурные традиции народов Сибири. Л., 1986. С. 58 и др.

[51]. Федоренко Н.П., Реймерс Н.Ф. Экология и экономика – эволюция взаимоотношений: От «экономии природы» до «большой» экологии. С. 274.

[52]. Экология американских индейцев и эскимосов: Проблемы индеанистики. М., 1988. С. 218.

[53]. См. Натаров А.Н. Лагерь Желтый Гром – экологическая альтернатива индейцев традиционалистов // Экология американских индейцев и эскимосов: Проблемы индеанистики. С. 238 – 246.

[54]. Там же. С. 245.

[55]. Субкоманданте Маркос. Другая революция: Сапатисты против нового мирового порядка. М., 2002.

[56]. Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[57]. См. Родионов В. Краснокожие «квартиранты» // Новое русское слово. Нью-Йорк, 2005. 16 мая. – http://www.nrs.com.

[58]. Охрана природы, наука и общество: Материалы первого международного конгресса по биосферным заповедникам. Минск, 26 сентября – 2 октября 1983 г. Т. 2. М., 1987. См., напр.: Бэг Р. Участие местного населения в процессе разработки управленческих решений в Севеннах. С. 208 – 211; Инглис Дж. Развитие биосферных заповедников на севере Канады. С. 197 – 200; Коули М., Лифф Б.К. Расширение влияния биосферного заповедника в западной части Канады посредством привлечения местного населения. С. 218 – 221; Моралес Х. Л. К самообеспечивающемуся развитию. С. 170 – 174; Нитшман Б. Биосферные заповедники и общества традиционного природопользования. С. 185 – 192 и др.

[59]. Начеткина А.Я. О состоянии законодательства по вопросам коренных малочисленных народов Севера.

[60]. Соловьев Н.В. Нефтегазовый комплекс и коренные народы Сахалина; Роон Т.П. Экономические изменения у коренных народов Сахалина в ХХ веке.

[61]. Лайгун Н.А. О работе администрации Сахалинской области по выполнению постановления Совета Министров Российской Федерации «О государственной программе развития экономики и культуры малочисленных народов Севера в 1991 – 1995 гг.» // Краеведческий бюллетень. 1994. № 2; Она же. О ходе проведения мероприятий по международному десятилетию коренных народов мира в Сахалинской области // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 3. Южно-Сахалинск, 1999; Она же. Жизнедеятельность коренных малочисленных народов Сахалина: реальность и перспективы // Народы и культуры Дальнего Востока: взгляд из XXI века; Пустовалова Л. Когда безвластие, процессом правит шаман // Советский Сахалин. 2005. 27 января.

[62]. Кравченко С. Ноглики: неизвестное об известном // Наши острова. 2005. 23 февраля.

[63]. См. Начеткина А.Я. О состоянии законодательства по вопросам коренных малочисленных народов Севера.

[64]. Интернет-газета «Ямал-информ». 2005. 9.06 (электронная версия: http://www.yanao.ru/).

[65]. Пустовалова Л. Когда безвластие, процессом правит шаман.

[66]. См. Светланова К. Аборигены решили самоорганизоваться // Наши острова. 2005. 16 февраля; см. Наши острова. 2005. 9 марта; Советский Сахалин. 2005. 27 января.

[67]. http://www.dni.ru/news/russia; http://www.utro.ru/news/2005; Подробнее см. сайт «Экологическая вахта Сахалина»: http://Sakhalin.environment.ru.

[68]. Лайгун Н.А. О ходе проведения мероприятий по Международному десятилетию коренных народов мира в Сахалинской области; Она же. Жизнедеятельность коренных малочисленных народов Сахалина: реальность и перспективы. С. 235 – 236.

[69]. ПМА. 1986. Тетрадь. 1. Лл. 181 – 182.

[70]. См. Миссонова Л.И. Архивы Сахалина о состоянии оленеводства уйльта: с 40-х гг. XX в. до XXI в.

[71]. ПМА. 1984. Тетрадь. 1. Лл. 62 – 67.


Valery D. Kosarev
.

Fate of scanty northern peoples:

View through the use of nature among the Sakhalin native population.

 

(Summary)

This article is written on a basis of the scientific search in situ during 1980s with addition following information. It examines tragic changes of the regional ecologic, economic and social situation during XX century, demonstrates and analyses causes and circumstances of deep degradation in traditional cultures among Northern Sakhalin peoples. The author shows by concrete materials the created situation during last decades of the Soviet rule and further negative development of events right up to beginning of XXI century. He grounds a system of radical and urgent measures for a salvation of aboriginals and their cultures through a revival of the traditional use of nature within the special protected areas. The main author’s conclusion is: the Sakhalin native population will be condemned to extinction and assimilation without these measures.