В. Д. КОСАРЕВ

1.Традиционное природопользование и этническая экология

Некоторые основы понятий

В этом разделе я изложу некоторые, весьма краткие основы того, что называется этнической экологией, а также свое понимание природопользования вообще и этнического природопользования, коим я занимаюсь, в частности. Изложение подобных материалов требует прежде всего знакомства с этнографией (этнологией) и экологией, поскольку этническая экология – это научная дисциплина на стыке двух названных сфер. Если смотреть на этот стык изнутри экологии, то можно сказать: экология человека изучает вообще отношения людей с природой, а этническая экология – то, каковы они у конкретных народов. Если же изнутри этнографии, тогда следует иметь в виду прежде всего природопользование и жизнеобеспечение, о которых далее также будет сказано.
Думаю, что такое этнография, объяснять не надо. Замечу все же, что термин «этнология», пришедший к нам с Запада, может означать и синоним слову «этнография», и понятие, подчеркивающее фундаментальный характер науки, далеко шагнувшей вперед со времен классической этнографической науки. В этом случае подразумевается, что «этнография» носит описательный характер (grapho – пишу), как было прежде, а «этнология» (logos слово, идея, наука) обзавелась мощной теоретической и концептуальной базой, которых в старой этнографической науке не было.
Что касается экологии, то здесь объяснение куда сложнее и требует определенной популяризации этой сравнительно молодой науки, суть которой в обиходных понятиях, как правило, безбожно искажают. Поэтому необходим более обстоятельный разговор.

О МАТЕРИАЛЬНОМ БАЗИСЕ. Для начала выскажу малоочевидную истину. Известно научно-материалистическое положение об экономическом базисе как основе производства, хозяйствования, исторического процесса. Нимало его не оспаривая, я все же исхожу из того, что первичный и подлинный материальный базис людского бытия – это природная (экологическая) среда, а все остальное, включая экономику, производство, то есть то, что создано человеком, – это уже надстройка. Надстройка культуры над природой. Иными словами, в мире, где мы живем и действуем, нет ничего, кроме природы и культуры. Но и культура – тоже, в конечном счете, порождение природы, как и человек, и все люди вместе, то есть общество. Да, человек создал надстройку культуры над природой; но эта надстройка целиком и полностью создана в природе, из природных материалов, по законам, действующим в природе, наконец, природными существами – и вся, вместе с создателем-человеком (обществом и всей системой отношений в нем), принадлежит природному миру. Есть некоторая философская сложность, порой приводящая к путанице: когда противопоставляют «природу» и «общество», при этом забывается, что рассматриваются не две равнозначные части, а целое – и его часть.

ЧЕРВИ В ЯБЛОКЕ. Но в таком противопоставлении есть смысл. Казалось бы, если человек и его культура – часть природы, тогда все, что творит человек, не может совершаться вразрез с законами природы и не может вредить ей. А на самом деле всё не так. По оценкам, сделанным еще в 80-х гг. минувшего столетия, «...деятельная самореализация человека в ходе исторического преобразования природы предстает как создание им условий своего самоуничтожения в бездне экологической катастрофы. Человечество тысячелетиями трудилось, чтобы очеловечить природу, сотворить соответствующий своим нуждам предметный мир, – и вот этот мир, воплощающий силы разума и практическое могущество человека, несет угрозу самим основам человеческого существования» (1).
Налицо, стало быть, противоестественная деятельность человека, общества: люди творят против природы, то есть вопреки ее законам? Однако в «антиприродной» человеческой деятельности нет ничего противоестественного. Разрушающая природу активность не уникальна в биосфере Земли. Можно привести много примеров в живом мире, ни один из которых не покажется чем-то противоестественным. Достаточно вспомнить опустошающие нашествия саранчи, имеющие характер спонтанных вспышек, механизм которых наука пока не ясен. В отличие от человека, это насекомое не развилось в повсеместный на планете вид. Но страшно было бы представить перспективу Земли, если бы саранча или крысы распространились в столь же массовом числе по всей ойкумене и повсеместно размножались бы по принципу цепной реакции, как вид Homo sapiens. Есть и другое принципиальное отличие экологического характера: саранча и крысы включены в гущу пищевых (трофических) цепочек, человек же – и именно через культуру – защищен тем, что взобрался на вершину трофической пирамиды и оказался выше любых конкурентов в борьбе за место под солнцем. Но эта защищенность не абсолютна: сегодня человечеству грозит реальная опасность от таких, например, простейших организмов, как вирус СПИДа.
Людскую уникальность часто объясняют тем, что в эволюционном развитии наша биологическая линия обзавелась искусственными орудиями, а вслед за ними и вследствие этого – всей культурой с наукой, техникой и технологией, чего нет у других живых существ. Но в плане всеобщих экологических законов эта уникальность не имеет принципиального значения: она – лишь присущий нашему виду способ адаптации (приспособления) к среде обитания. Зато уникальность человечества оборачивается против него самого: своей беспрецедентно «антиприродной» активностью человек разрушает не локальную или региональную среду, как крысы и саранча, и не отдельные «ниши», а связи и механизмы всей экосистемы Земли, то есть основу своего существования. Это, однако, не значит, что биосфера Земли обречена на гибель вместе с человеком. Дело в том, что если вид внутри экосистемы "работает" на ее уничтожение, фатально нарушает баланс в экосистеме, то такая система его устраняет, "выбраковывает". И вероятнее то, что многие виды переживут нас, причем не исключено, что среди таковых окажутся крысы и саранча.
Роль “глобального терминатора” внутри системы в принципе не уникальна: черви, выев изнутри яблоко, погибают вместе с ним. И да не покажется аналогия неуместной. Остается лишь одна загадка: как ни странно, при нынешних богатейших знаниях, технологических возможностях и при реальной, вполне доказанной и популярно объясненной угрозе – исчерпания ресурсов планеты, глобального загрязнения среды, необратимого нарушения природного равновесия, а в итоге приведения биосферы в непригодное для нашей жизни состояние, – человечество по сей день ничего не может сделать для предотвращения этой абсолютной опасности. Оно не в силах изменить ни масштабы, ни характер современного природопользования, то есть собственного поведения.
Человеку свойственно задавать бесконечные вопросы, испытывая при этом «мильон терзаний». И я не первый настаиваю на необходимости исследовать альтернативные варианты нашего развития. Говорят, что лучшие проекты будущего содержатся в прошлом; «новое – это хорошо забытое старое». Поэтому необходим вопрос: как вели себя, взаимодействуя с природным окружением, люди Земли прежде – тогда еще, когда природа была богата и обильна, окружающая среда – первозданно чиста и дика? Человек тогда не знал наук, не испытывал сегодняшних ненасытных, в большинстве излишних, вредных и вздорных потребностей, но он, как мог, использовал природные ресурсы, повинуясь при этом огромному числу измышленных языческих божеств, кои олицетворяли естественные силы и стихии и с коими он считал себя органически связанным. Каким же было исконное природопользование в те эпохи? Когда оно началось, как зарождалось, почему, в силу ка-ких причин, при каких обстоятельствах? На эти вопросы очень важно получить ответы, обращенные не в прошлое, а в будущее. В частности, может быть, удастся найти поворотный пункт, когда люди оказались на том злосчастном пути, который превратил их в глобальных терминаторов. А понять ошибку – полдела, если не больше, в ее исправлении.

«БЕЛОЕ ПЯТНО». Всякое сложное явление изучают, выделяя и рассматривая его составные части, более простые. Но такой анализ будет успешен, лишь если верно определить ключевое понятие, основу, «ядро». Имея в виду отношения человека и природы в том прошлом, когда не существовало академий и университетов, учебников и научных знаний, – надо предположить, что в этом «блоке» ключевым понятием должен быть некий общественный, исторически накопленный багаж, средоточие реальных знаний, практических умений, «технологий». В научной литературе этому соответствует термин «экологический опыт». Он должен определять практику природопользования, составив при этом и основу ее идеологии («теории»). Но определения – что есть экологический опыт – мне нигде в научных источниках обнаружить не удалось. Хотя сам термин ("экологический опыт", "экологически значимый опыт", "исторический опыт взаимодействия с природной средой" и т. п.) много лет свободно циркулировал по научным работам. Это значит, что специалисты обсуждали нечто такое, что научно не определено ни как дефиниция, ни как предмет обсуждения. Здесь скрывается обширное «белое пятно».
Я понял, что без выяснения вопроса, как этот самый «экологический опыт» появился, был исторически накоплен, то есть без изучения «по вертикали», с древнейших времен, и «по горизонтали» (у разных народов), – полноценного исследования природопользования не получится.
Природопользование вообще – это, по сути, важнейшая среди человеческих работ и забот: освоение природы для использования ее ресурсов, необходимых людям для жизни, в самом широком смысле. А традиционное природопользование – это конкретное поле деятельности данного народа на основе традиций, исторически сложившихся в данной естественной среде, традиций, которые определяют его этническую культуру. Наконец, экологический опыт – это свод знаний и практических навыков, «народной технологии», которая при этом применяется, и воззрений на природу, в соответствии с которыми происходит природопользование.

«СВОИ» И «ЧУЖИЕ». Опыт опыту рознь, и наилучшим образом экологический опыт того или иного народа работает в «своей», освоенной многими поколениями естественной среде. Но он же может оказаться бесполезным и даже вредоносным в «чужой», незнакомой природной обстановке. Тур Хейердал, проводя этнографические и археологические исследования на острове Пасхи, обнаружил, что «некогда, до 380 года», приплывшее морем племя «короткоухих» быстро уничтожило растительность острова; на месте пышных лесов осталась жалкая флора, переходящая в каменистую пустыню. «Хотя на острове не было недостатка в лесе, эти люди, в отличие от полинезийцев, не строили свои жилища из жердей и соломы. Они делали круглые дома из камня...». Лодки, при наличии строевого леса, пришельцы вязали из камыша (2). Видимо, они не подозревали о том, что лес надо беречь, особенно на затерянном в море клочке земли, как и о том, что происходит, если нещадно изводить лес. Они без сожаления рубили деревья, чтобы добраться до туфа, из которого строили дома и культовые сооружения. У них не было опыта лесопользования! Остров оказался почти голым, на нем стало трудно что-то выращивать, потому что был уничтожен плодородный слой и стал «жестким», неблагоприятным климат.
А на Новой Гвинее и некоторых островах Океании дожили почти без изменений до наших дней системы земледелия, которым, по данным исследований, от 2 до 4 тыс. лет (3). Эта форма природопользования была так хорошо приспособлена к местным природным условиям, что за столь длительное время не привела ни к разрушениям, ни к оскудению среды. Этим агросистемам повезло – не нашлось на них пришельцев-преобразователей.
Нелишне подчеркнуть, что оппозиция «абориген – пришелец» не имеет впрямую национального характера. «Короткоухие» подорвали экосистему острова Пасхи не потому, что относились к иному племени, народу, расе, нежели полинезийцы или насельники какого-либо еще уголка Земли, а потому лишь, что у них не было локального экологического опыта. А земледельцы Новой Гвинеи создали экологически устойчивую агросистему не оттого, что они – папуасы, а именно как аборигены, обладающие многовековым опытом природопользования в этом природно-климатическом ареале.
Иногда представляют дело так, что в прошлом люди «бережно относились к природе», а в наше время испортились, поглупели или вооружились слишком пагубной для природы техникой. Какое-то зерно истины здесь есть, но не все так просто. Из истории известно, что причиной смены одной общественно-экономической формации другой всякий раз бывал экономический кризис: старые производственные отношения как явление более инертное, становились тормозом развития производительных сил, прогрессирующих более динамично. Но экономическим кризисам зачастую сопутствовали экологические, причем так было начиная с палеолита. В смене одного типа экономики другим «существенную роль играло доведение до крайней степени противоречия между производительными силами и естественными условиями производства, что и находило выражение в экологических кризисах (кризис эпохи верхнего палеолита, кризис, способствовавший гибели рабовладельческой и феодальной цивилизаций)...» (4).
Многие древние цивилизации гибли из-за устроенных людьми экологических катастроф. Часто государства приходили к упадку потому, что население и правители не умели создать приемлемую, не разрушительную для этого края систему природопользования. Это было характерно для Месопотамии, Малой Азии, для населения некогда богатой растительностью и густо заселенной Сахары. То же случилось и с трипольцами: они были прекрасными земледельцами, добились процветания, многократно умножились, расселившись на пространстве от Днепра до Балкан, после чего, беря у земли все больше и больше, разорили ее себе на беду. Социальная система ослабла вслед за экосистемой, и в итоге трипольская цивилизация стала жертвой завоевателей. Sic transit gloria mundi.
Нелишне отметить, что этнография выделяет в культурах разных народов как «экофильные» (основанные на любви к природе), так и «экофобные» (с противоположными чувствами к ней) черты. Различное их сочетание в культуре и сочетанное действие в экстремальных обстоятельствах могут приводить к самым разным последствиям.

ПРЕДЕЛЫ ПРОЧНОСТИ. Прежде чем попытаться понять, почему одни отношения людей с природой заканчивается крахом, порчей среды обитания, а значит, и нормальной жизни общества, а другие позволяют жить исторически длительное время в данном ареале без разрушительных последствий, – важно сначала уяснить следующее. Самим фактом своего существования, любой деятельностью человек вносит изменения и разрушения в естественное окружение, – грубо говоря, портит и губит природу. Сделал шаг – уничтожил массу микроорганизмов и насекомых. Развел костер – сжег какое-то количество биомассы, испортил участок почвы с ее сложной структурой и воспроизводительными свойствами, да и дымом атмосферу загрязнил. А человек издревле выжигал степь, распахивал землю, рубил лес, прокладывал каналы, рыл шахты, строил дороги и монументальные сооружения... Существенно воздействуют на среду и животные. Иногда они наносят ей колоссальный урон, вызывая катастрофические разрушения, как та же саранча. В этом отношении люди и животные мало чем различаются.
Дело не в том, «портит» человек природу, «вредит» ей или нет – некоторым образом он всегда ей вредит. Вопрос в мере – количестве и скорости воздействия, в способности естественной среды противостоять разрушениям, восстановить нарушенное состояние, нейтрализовать вред и вновь воспроизводить ресурсы. Это свойство среды называют прочностью экологического каркаса. Итак, важно, чтобы сила людского воздействия не переборола мощь природных сил. В экологии разработано понятие «лимитов» – пределов воздействия на среду, превышение которых ведет к необратимым последствиям. Есть мера «лесистости» и мера «пустынности», мера «водности», «заболоченности», есть и общий предел хозяйственного освоения территории, нарушение которого приведет к ухудшающемуся состоянию всех экологических качеств, а значит, не прибавит пользы и хозяйствованию. «Интенсивность эксплуатации экосистемы, являющаяся основой экономическо-го роста, не может увеличиваться до бесконечности: это повлечет за собой истощение, а затем и гибель системы», – указывал классик глобальной экологии Б. Коммонер (5).
Можно представить три степени воздействия человека на среду обитания. Первое – настолько слабое, что это исторически долго не отражается на качестве природного окружения. Второе – достаточно сильное, но экологически допустимое: под воздействием хозяйственно-культурного пресса среда изменяется, превращается из дикой в окультуренную, но выдерживает антропогенные нагрузки: преобразуется, но не деградирует. Умелое воздействие на такую среду приводит к усилению ее экологического каркаса и увеличению продуктивности. И третье – воздействие настолько сильное, что экологический каркас не выдерживает и среда разрушается. Происходит разрушение экологического баланса (вывод системы из равновесия).
У разных народов, в разные исторические периоды, в разных природно-климатических условиях, возможно, бывали самые разнообразные способы воздействия на природу. Но порой там, где следовало бы усмотреть экофобию и ожидать деградации среды, этого не происходило. Правда, чаще все-таки происходит наоборот.
Известно, как вредят лесам и степям пожары. Но аборигены Австралии периодически устраивали в освоенных ими местах степные пожары, с помощью которых охотились. С точки зрения современной природоохраны, это исключительно вредное действие, злостное браконьерство. Австралийские охотники на протяжении веков практиковали выжигание обширных пространств. Тем не менее ни растительность не оскудевала, ни животных меньше не становилось, ни люди не вымирали. Экосистема выдерживала «пиротехнический пресс», сгоревшая растительность обогащала почву, а относительно низкая температура мимолетных степных палов позволяла сохраниться в почве семенам, корням растений и микрофауне. После очередного пала природа как бы обновлялась. Но однажды в эту систему вмешались пришельцы – белые цивилизаторы. Жечь саванну они запретили, нагим аборигенам велели носить одежду, стали приучать их к земледелию и прочим благам цивилизации – и погубили уникально приспособленную к местным особенностям модель культуры, да и самих аборигенов Австралии в изрядном числе погубили. А родственные им тасманийцы при сходных обстоятельствах были уничтожены поголовно.
Еще пример – из иного климатического пояса. Когда в Швеции и Норвегии, уже в XX веке, под воздействием «зеленых» идей стали расширять площади охраняемых природных комплексов, обнаружился парадокс: на территориях некоторых новых заповедников, где был полностью снят хозяйственный пресс, началась деградация среды. Объяснялось это тем, что здесь на протяжении многих столетий велась размеренная хозяйственная деятельность – люди возделывали землю и выращивали на ней урожаи, заготавливали лес, косили сено, выпасали скот. Природная среда приспособилась к постоянному хозяйственному прессу, а когда он исчез, она «заболела». Описан случай гибели растительного сообщества ковыльной степи в старейшем заповеднике Аскания Нова на Украине после того, как этот участок был огорожен и на нем прекратили выпас скота и косьбу. Причиной гибели стало накопление мертвой органической массы, которую теперь уже человек не изымал, – она «задушила» дерновину ковыля и типчака (6).
Любой освоенный человеком уголок природы требует ухода, и не только такие хозяйственные единицы, как поля, луга, сады и огороды, но и леса. Эксплуатируемый человеком лес требует санитарных рубок, борьбы с вредителями и болезнями деревьев, прореживания, очистки от валежника, охраны от пожаров и т. д. Собственно, это и есть природопользование. И, как писал А. де Сент-Экзюпери: "Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил"...

«ЧЕЛОВЕК ЕСТЕСТВЕННЫЙ». С чего же начинать исследование? Римляне говорили в таких случаях: ab ovo, с яйца, то есть с самого начала. Но никто еще не ответил на во-прос: что было раньше, курица или яйцо? Что считать началом, я долго не мог определить. Что мне мешало? В голове маячил некий обобщенный образ то ли Гайаваты, то ли Дерсу Узала. Симпатичный, притягательный, но загадочный, непонятный, «человек естественный», этакий прирожденный, традиционный эколог. О «человеке естественном» можно немало прочитать не только в популярной, но и в научной литературе. Но сей литературно-научный образ я не принял – он мне показался надуманной схемой. Если разо-браться в концепции «естественного человека», прирожденного эколога, то окажется, что экология здесь ни при чем, просто сии гипотетические народы «по особому относятся к природе», они ее «чтят», и это вроде как самодостаточное основание для их жизни в «ладу с природой». По-моему, в такой трактовке нет ни грана науки – ни экологии, ни этнографии.
Но с тех пор, как ученые занялись племенами Сибири, Севера, Дальнего Востока, они с нарастающей убежденностью свидетельствовали: культурам этих народов присуще совершенно особое отношение к растительному и животному миру. Истина сия стала общим местом и превратилась в экологическую тривиальность: дескать, они, дети природы, живут в ладу с естественным окружением, умеют ценить его и беречь (читай выше) – не то что мы, дети цивилизации. Примерно такие же трактовки встречаются в американской этнологии по отношению к индейцам и эскимосам, в скандинавской – к саамам. И уже давно эти мифологические концепции взяты на вооружение общественно-культурными и политическими объединениями аборигенов в США, Канаде, Норвегии, а теперь и в России.
Но согласитесь, где-то здесь прячется вопрос. Почему они умеют, а мы – нет? И если это так (а это так), тогда вопросов масса. Это, присущее аборигенам Севера Евразии и Америки, Сибири и Дальнего Востока похвальное свойство – аномалия? Исключение? Может быть, признак культурной отсталости? Или, напротив, высокой культуры, по крайней мере, духовной? Так происходило только на Севере и Дальнем Востоке, в сибирской тайге и полярной тундре, в лесах и прериях Нового Света? А как было в джунглях, саваннах, пустынях, горах Африки или Латинской Америки? На юге и юго-востоке Азии? У наших предков-славян? На островах Океании? Это явление – стадиальное, архаическое или узкогеографическое, местное, принадлежащее данным и только данным народам? Или результат каких-то особенностей их социально-культурной эволюции? Они сегодня «берегут природу» так же, как это делали вчера и позавчера? А когда они научились «беречь природу»? И по каким причинам?
С последних двух вопросов – когда? по каким причинам? – я начал иследование, обратившись к истокам, к природопользованию ab ovo, к свидетельствам, которые не может представить этнография, но которыми располагают археология и первобытная история.

ХИЩНИК И ЖЕРТВА. Есть высказывания ученых (еще недавно довольно распространенные) о том, что, обобщенно, «особое отношение» к природе присуще человеческим коллективам, «особо близким к ней». Эта тавтологическая конструкция объясняет причину следствием или следствие причиной. Другое научное положение также показалось мне подозрительным: предполагается apriori, что «экологический опыт» (то есть опыт «правильного» обращения с природой) был присущ «детям природы» изначально, был якобы унаследован ими от далеких предков, проще говоря, от древних обезьян.
Есть примеры философски обосновать это. «По-видимому, с тех пор, как человек стал заботиться не только о потреблении естественных природных богатств, но и об их сохранении и воспроизводстве, можно говорить о зарождении экологического сознания», – предполагает Э. В. Гирусов. И продолжает утвердительно: «Уже первобытный человек, сознательно щадивший самку с детенышами для поддержания численности диких животных, поступал вполне экологично. Конечно, заботясь о явлениях природы, он заботился прежде всего о себе, но тем не менее, чтобы поступить таким образом, он должен был пресечь непосредственный порыв охотничьего инстинкта и отсрочить удовлетворение пищевой потребности на будущее, способствуя тем самым формированию определенной культуры в отношении к природе». Возникает вопрос, откуда появились такие данные о первобытном человеке и есть ли они вообще. Не тот ли это «первобытный человек», который списан с Дерсу Узала, с известных этнографам народов, живших в XIX-XX веках и по странной логике перенесенных в очень-очень далекое прошлое? Автор заключает: «Таким образом, начала экологического сознания зарождаются у человека очень давно и, по-видимому, в предпосылочной форме восприемлются до некоторой степени даже от высокоразвитых животных предков» (7). По таким рассуждениям, экологическим сознанием обладал, по крайней мере, уже австралопитек; сей «высокоразвитый животный предок» передал питекантропу, тот неандертальцу, а неандерталец кроманьонцу – привычку «сознательно щадить самку с детенышами» и вести себя «вполне экологично». Увы, свидетельства палеолита ничего подобного не показывают. Там все обстояло наоборот.
Вообще, сколько бы ни искать в специальной литературе, не найти доказательств или описаний того, как животные «берегут природу». А наблюдения практиков говорят о противоположном. Ограничусь примером с волком. Если бы животным было свойственно «беречь природу», тогда этот умный и высокоорганизованный зверь оказался бы в числе лидеров природоохранного движения среди братьев наших меньших. Но волки, врываясь в стадо овец или коров, режут направо и налево, убивают заведомо больше, чем им требуется для питания и чем они могут унести. Примерно так ведет себя и хорек в курятнике.
Любой зоолог подтвердит, что хищники, охотясь, часто убивают и пожирают детенышей своей дичи. И никогда не делают никакой разницы, кого сожрать: самца или самку, яловую самку, беременную или с детенышами, главное – поймать и съесть, как велят чувство голода и инстинкт хищника. Всецело присуще это и современным человекообразным обезьянам. Шимпанзе, к примеру, любят охотиться на детенышей павианов, уничтожая потомство своих, так сказать, “братьев меньших”, и никогда не упустят возможности разорить птичье гнездо, сожрать птенцов и яйца. Поэтому неясно, как могли «экологично» вести себя упомянутые Гирусовым «высокоразвитые животные предки» человека. Не приходится сомневаться: первобытные предшественники современных людей были в промыслах кровожадны и жестоки, питались всем, что удавалось добыть, без различий породы, пола и возраста, часто – даже и себе подобными, увы.

ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ТРИАДА. Ф. Энгельс писал: «Стадо обезьян довольствовалось тем, что дочиста поедало пищу, имевшуюся в его районе, размеры которого определялись географическими условиями или степенью сопротивления соседних стад. Оно кочевало с места на место и вступало в борьбу с соседними стадами, добиваясь нового, богатого кормом района. Но оно было неспособно извлечь из района, где оно добывало себе корм, больше того, что он давал от природы... Как только все области, способные давать корм, были заняты, увеличение обезьяньего населения стало невозможным; в лучшем случае это население могло численно оставаться на одном и том же уровне». И, что еще важнее: «…Все животные в высшей степени расточительны в отношении предметов питания и притом часто уничтожают в зародыше их естественный прирост. Волк, в противоположность охотнику, не щадит косули, которая на следующий год должна была бы доставить ему козлят; козы в Греции... оголили все горы страны. Это "хищническое хозяйство" животных играет важную роль в процессе постепенного изменения видов...» (8).
Эволюционный эколог Э. Пианка подробно разобрал явление, которое называют «санитарией хищников». «Часто хищники и в самом деле питаются старыми и дряхлыми особями, которых легче поймать, а более молодым и жизнеспособным животным удается избежать смерти», – пишет он. Но наряду со старыми и больными не меньше внимания плотоядные животные уделяют и молодым жертвам, которых тоже легко добыть. Автор убедительно доказывает, что никакого «расчетливого хищничества», избирательной охоты, якобы поддерживающей плотность популяции жертв на уровне, обеспечивающем ее жизнеспособность, устойчивость, здоровое воспроизводство и т. д. – при этом нет, т. е. не существует «экологического благоразумия» как выраженной стратегии хищников (9).
Как же тогда возможно сосуществование растительных и животных организмов, если всяк пожирает другого и не щадит свою среду обитания? Это принципиальный вопрос. В любой нормально устроенной природной системе любая популяция животных, как правило, взаимоувязана с популяциями других животных, с растениями, ландшафтом; по Энгельсу, жизнь природы в целом «есть самосовершающийся процесс», где «животные... изменяют своей деятельностью внешнюю природу... и эти совершаемые ими изменения окружающей их среды ока-зывают... обратное воздействие на их виновников, вызывая в них в свою очередь определенные изменения» (10). Экологическое равновесие достигается сложными связями по трофическим (пищевым) цепям и другими объективными факторами, а не «бережным отно-шением к природе».
Лучше всего баланс в экосистеме, ее устойчивость, не дающую животным разрушить среду обитания или полностью истребить друг друга, иллюстрируются на модельном примере экологической триады "пастбище – олени – волки". Допустим, на участке тундры живет стадо оленей, питаясь растущим здесь ягелем. А оленей промышляют волки. Если оленей мало, они не могут полностью поесть ягельники, истоптать их копытами, и масса ягеля возрастает. При малом числе оленей не может быть много и волков. Но представим, что при том же поголовье копытных корма стало существенно больше. На увеличившейся кормовой базе вырастет стадо. Коли выросло оно, умножится и поголовье волков. Возросшая хищная стая довольно быстро сократит популяцию копытных. К тому же разросшееся стадо поест значительную часть ягелевого прироста, это сократит кормовую базу и отрицательно скажется на численности оленей. Таким образом, олени, размножаясь, запускают двойной механизм собственного сокращения. Снизившаяся численность оленей приведет к сокращению волков, ибо сократилась и их кормовая база. Вследствие сокращения популяции оленей возрастет биомасса ягеля... И так далее до бесконечности.
Это, конечно, упрощенная схема. В любой экосистеме взаимодействуют не три, а тысячи и тысячи компонентов с бесчисленными связями между ними, в том числе по трофическим цепям (как говорил Дерсу Узала, все друг друга кушают). Но принцип таков. Здесь никто и ничто не «бережет природу», а действует диалектическая всеобщая связь явлений, которая и обеспечивает равновесие. Э. Пианка, разбирая популяционные циклы численности, излагает несколько гипотез, которые конкретизируют механизм, действующий по принципу «триады» (11) Такое равновесие в экологии называется гомеостазом. Гомеостаз – это относительное динамическое постоянство состава и свойств среды (12). Надо подчеркнуть, что гомеостаз (экологическое равновесие) имеет не статический, а динамический, подвижный, переменный характер, протекая с теми или иными флуктуациями (колебаниями): то ягеля больше, то волков меньше... Как в отдельной популяции, так и в целой экосистеме действует гомеостатический механизм, – сумма закономерностей, поддерживающих динамическое равновесие. Жи-вотные же в этом направлении не рассуждают, не планируют жизнедеятельности, экологическим опытом не обладают и природопользованием не занимаются. Это касается не только волков и оленей, но и самых умных обезьян, столь близких человеку.
Чтобы разобрать обстоятельства появления природопользования, то есть специфиче-ского взаимодействия человека с природой, как оно складывалось в далеком прошлом, – нужен хотя бы краткий разбор научных категорий той отрасли знания, которое этим занимается – этнической экологии. Об этом речь пойдет далее.

СНОСКИ

1. Давыдова Г. А. Проблема отношения человека и природы в философско-исторической концепции К. Маркса // Философские проблемы глобальной экологии. М., 1983. С. 7.
2. Хейердал Т. Приключения одной теории. Л., 1969. С. 130-131, 145-146.
3. Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана: Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху. М., 1986. С. 166-167.
4. Манин Ю. В. Экологические кризисы как одна из закономерностей предыстории общества // Система «человек – окружающая среда»: Материалы секции общих и философских вопросов Симпозиума «Человек в окружающей среде». М., 1979. С. 118.
5. Коммонер Б. Замыкающийся круг. Л., 1974. С. 100.
6. Одум Ю. Основы экологии. М., 1975. С. 89.
7. Гирусов Э. В. От экологического знания к экологическому сознанию // Взаимодействие общества и природы: Философско-методологические аспекты экологической проблемы. М., 1986. С. 154.
8. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 20. С. 491.
9. Пианка Э. Эволюционная экология. М., 1981. С. 232-233.
10. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 20. С. 494.
11. Пианка Э. Эволюционная экология. С. 133-141.
12. Смит Р. Л. Наш дом – планета Земля: Полемические очерки об экологии человека. М., 1982. С. 24, сноска.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ – КЛИК ЗДЕСЬ)