В. Д. КОСАРЕВ

5. Традиционное природопользование и этническая экология

(Окончание)

Понятие экологического опыта

РАЗГРАНИЧЕНИЕ ПОНЯТИЙ. Прежде всего, разделю такие понятия, как опыт природопользования – и экологический опыт. Первое понятие может включать в себя второе, а может и не содержать его. Как же, с каких азов и на базе какого опыта начиналось природопользование в процессе антропосоциогенеза, когда формирующийся человек обзаводился орудиями, осваивал социально организованные методы промысла дичи и все более теснил «братьев меньших», из среды которых не столь давно выделился?

Дадим определение двум видам опыта, на основе которых возможно природопользование. Четко их разграничим, чтобы не путать и уверенно различать, ибо в обширной литературе, рассматривающей этапы, формы, методы взаимодействия человека и природы, этого разграничения, по моим данным, недостает. Как правило, не разделены два качественно разных явления, явления двух уровней – первичного, низшего, и более высокого:

1) опыт изъятия у природы средств существования, удовлетворения текущих человеческих потребностей за счет среды обитания. Это тот чисто потребительский опыт, истоки которого лежат в животном прошлом и который человек унаследовал, а в дальнейшем обогащал и совершенствовал уже как социальное, мыслящее, производящее существо;

2) опыт взаимодействия с природой, направленный на обеспечение жизни людей, в том числе учитывающий жизненную важность заботы о промысловых популяциях, сохранения или поддержания в «работоспособном» состоянии самой среды, где обитают эти популяции и сами люди, – то есть опыт с необходимыми элементами планирования собственного будущего, обеспечения в нем позитивной перспективы. Такой опыт мог появиться лишь как продукт длительного социально-исторического развития.

Первое понятие я называю праэкологическим опытом или опытом первичного (стихийного, потребительского) природопользования, второе – собственно экологическим опытом.

Основное отличие здесь в том, что на первом уровне влияние отрицательной обратной связи при воздействии человека на среду происходило на естественных – экологических и биологических – принципах. За опустошение своей экологической ниши, ареала обитания группа гоминид расплачивалась голоданием и частичным или полным вымиранием либо вынужденной миграцией в иной, еще не тронутый ареал. Все происходило примерно так же, как при взаимодействии животной популяции с другими видами и ландшафтной средой по типу «экологической триады». На втором же уровне имелась отрицательная обратная связь, уже воспринимаемая социокультурными механизмами группы гоминид. В соответствии с этим разрабатывался и «работал» комплекс опять же социокультурных адаптивных мер, предотвращающих разрушение и деградацию среды обитания или по крайней мере сводящих их к минимуму. Таким образом, на уровне праэкологического опыта или на стадии первичного природопользования человек обеспечивал себя жизненными средствами «на сегодня», «на раз». На втором же уровне преследовалась куда более сложная цель – обеспечение природными ресурсами «на завтра» (или «навсегда»).

В стихийном природопользовании (на базе праэкологического опыта) человек, промышляя зверя, руководствовался инстинктами выживания и продолжения рода. Он старался убить взрослого самца, зубра или мамонта, чтобы получить побольше мяса, но без колебаний убивал детенышей, самок, в том числе беременных или самок с молодняком. Не стоит сомневаться, что он попутно разорял гнездовья птиц, логовища зверей, нерестилища рыбы, нарушал сложные экологические связи между сообществами, даже не подозревая о существовании оных и о вреде своего поведения. На втором же уровне, располагая экологическим опытом, природопользователь сознательно избегал истреблять молодняк, самок с детенышами или беременных самок, прекращал охоту в определенные сроки, не вторгался в места гнездований, логовищ, нерестилищ, в иных случаях даже отказывался убивать спящего или беспомощного зверя и т. д. и т. п.

ПРАЭКОЛОГИЧЕСКИЙ ОПЫТ. Существенным элементом второго этапа должна быть социально-экологическая предусмотрительность, чего не было в первичном природопользовании, близком к животным формам. Но экологический опыт и природопользование на его базе вовсе не исключали, а, напротив, подразумевали использование тех достижений праэкологического опыта и стихийного природопользования, которые были необходимы, полезны и не противоречили новому уровню отношений с природой. Можно сказать, что теперь уже опыт первичного природопользования (праэкологический опыт) «работал» под контролем надстроенного над ним собственно экологического опыта – более высокого достижения человеческой культуры.

Праэкологическим опытом человек обладал изначально, поскольку был в общем и целом вооружен им еще на животной стадии, и, что не менее важно, не утратил его в основных и существенных частях и в дальнейшем. «...Такие виды коллективной охоты, предположительно имевшие место у гоминид нижнего палеолита, как загон на обрыв, в реки и к засадам, могли представлять часть биологического наследия, полученного первыми людьми от их предков» 1. Древнейшим людям не нужно было «с чистого листа» овладевать навыками выслеживания и преследования дичи, заново учиться отличать полезные растения от ядовитых, изучать сезонные и природно-климатические особенности своего ареала, познавать, какая дичь предпочтительнее или какие части туши вкуснее... Все это и многое другое содержалось в инстинктах их предтеч-антропоидов или было освоено более ранними предшественниками. На этой животной основе праэкологический опыт использовался и прирастал. У древнего природопользователя не было причин для утраты комплекса навыков, коренящихся в животном подсознании и в соответствующих инстинктах, которые были необходимы ему для охоты, собирательства и т. д.

ОПЫТ «С НУЛЯ». Совсем иное дело – опыт с учетом упомянутой обратной связи, требовавший эмпирических знаний об экологических закономерностях, отпущенных природой эксплуатационных лимитах, о запасе прочности биоландшафтного ареала, о пределах вмешательства в экосистемы, включающий правила регуляции, ограничений и т. п. Ничего подобного ни в психической организации древнейших людей, ни в их первобытно-общинных социальных механизмах не содержалось. Этот уровень должен был постигаться воистину «с нуля». Такой опыт мог появиться единственно как результат принципиально новой адаптации, как продукт достаточно высоко развитой культуры, в общественных и духовных структурах жизнеобеспечения с их механизмами производства и воспроизводства человека. И, что не менее существенно, он возникал не просто как эмпирически осознанная необходимость, но как результат длительного и опять же эмпирического уяснения тех негативных, угрожающих самому человеку последствий, которые появлялись и усиливались из-за обратного воздействия на него разрушаемой им природной среды.

Это был весьма тяжкий и горький опыт, обретенный через драматические испытания и немалые потери, через жестокий исторический урок. В итоге уже описанного верхнепалеолитического кризиса люди были поставлены – как люди, видимо, впервые – перед масштабной экологической проблемой и сложными задачами выживания, связанными с необходимостью рассчитывать действия, ограничивать потребности, беречь и экономить природные ресурсы, – там и тогда, где и когда эта ситуация имела место, конечно. Можно предположить, что только после и вследствие этого развитие первобытных коллективов в обширнейшей кризисной зоне стало входить в русло более или менее упорядоченного, экологически обусловленного природопользования, эволюционируя от самых архаичных его форм к развитым, на основе соответствующего локального опыта.

НА РАСПУТЬЕ. Конечно, экологический опыт в его цельной основе мог сложиться еще позже. Но представляется, что это должно было происходить в диапазоне от финала палеолита до начальных фаз «неолитической революции». Именно в этих стадиальных пределах наметилось «распутье» двух принципиально разных направлений природопользования: агронеолитического, с освоением второго уровня ХКТ, на базе скотоводства и земледелия, и агонеолитического, без производящих отраслей или, если и с ними либо одной из них, то при главенствующей роли присваивающих, первого уровня ХКТ. Это – линия, ведущая как бы «мимо» неолитической революции или «по касательной» к ней.

Предположение о складывании экологического опыта в период от финиша палеолита до начала неолита, т. е. в мезолите, логично и потому, что в противном случае оказываются труднообъяснимыми его элементы у исторических этносов, практикующих скотоводство и земледелие. Большинство специалистов по экологии и природопользованию, прибегавших к историко-региональным обзорам (Ю. Одум, Б. Коммонер, Ж. Дорст, Р. Смит, М. И. Будыко, В. П. Алексеев, Ю. Н. Куражковский, П. Г. Олдак), едины во мнении, что «неолитическая революция» и последовавшее быстрое и масштабное развитие скотоводства и земледелия положили начало всевозрастающим экологическим проблемам и последовательно вели ко все более истощительному и разрушительному природопользованию. Во многом такая тенденция формировалась из-за резко возраставших возможностей получать более обильную и постоянную пищу и из-за более высокой рождаемости и выживаемости, что вело к неуклонному росту населения, так называемому «аграрному перенаселению» и усилению хозяйственного пресса на эксплуатируемую среду 2. Это в целом выразил Р. Ф. Итс: «Если непосредственной причиной неблагоприятных экологических эффектов явились некоторые стороны современной научно-технической революции, то наиболее общая предпосылка экологического кризиса... была заложена уже в далеком прошлом – в переходе от присваивающего хозяйства к производящему» 3.

Таким образом, с переходом к производящей экономике человек вышел на новые возможности потребительского отношения к природе, позволявшие брать у нее, во-первых, намного больше, а во-вторых, прогрессивно все больше и больше, как и при развитии охотничьего хозяйства в палеолите. Собственно, он открыл обширную и дотоле не осваивавшуюся экологическую нишу, которая исторически длительное время должна была представляться ему такой же безграничной и неисчерпаемой, как раннепервобытному охотнику – промысловая ниша палеолита. Соответственно, у него должны были быть все возможности повторить порочный круг палеолитического охотника.

В ряде случаев и мест так и происходило неоднократно: неумеренная эксплуатация среды скотоводами и земледельцами не раз приводила к локальным и региональным кризисам – экологическим, хозяйственным, социально-политическим. Да и в дальнейшем генеральная линия развития человечества – от «неолитической революции» к «городской революции», промышленному перевороту и научно-технической революции – убедительно демонстрирует выход на все тот же порочный круг при каждом очередном витке развития. Из этого можно сделать вывод, что в условиях, когда новые хозяйственные стратегии развиваются на основе прежних природопользовательских подходов, складывание экологического опыта на донаучном уровне предстает труднообъяснимым и маловероятным.

Но, с другой стороны, этнографические исследования среди народов, практикующих традиционные скотоводство и земледелие, выявляют бесспорные и прочные элементы экологического опыта. А это должно свидетельствовать именно о том, что на фазе перехода к новым занятиям от старых соответствующие первобытные коллективы уже обладали, хотя бы в зачаточной форме, экологическим опытом с присущими ему принципами природопользования, – или, по крайней мере, уже получили вышеописанный исторический урок. Показательно, что в традиционных культурах разных народов эти элементы уходят корнями в наиболее архаичные пласты, связанные с былыми или сохранившимися занятиями первого уровня ХКТ – охотой и собирательством, – но соответствующим образом переосмыслены и приспособлены для нужд новых, производящих отраслей.

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ УЛИКИ. В итоге этнографу открывается причудливый комплекс, в котором идеология природопользования, восходя к охотничье-собирательским традициям, диктует соответствующие правила в новых, производящих отраслях, в скотоводстве и земледелии. Это отчетливо прослеживается, – например, у тюркских и монгольских народов Сибири и Алтая, оленеводов Сибири и Севера, айнов Хоккайдо, американских индейцев, многих африканских народов – в мифологии, номенклатуре и иерархии божеств, обычаях, в циклических ритуальных празднествах с молитвами и жертвоприношениями, в традиционных нормах и запретах, которые перенесены с охотничьей фауны на домашних животных или с дикорастущей флоры на культурные растения. Широко распространенный языческий культ «матерей земли», ставших божествами скотоводов и земледельцев, покровительствующих нивам и пастбищам, демонстрирует четкие следы и преемственную связь с духами природы, с охраняемыми ими промысловыми угодьями, популяциями дичи и культом промыслового зверя 4.

Такие «работающие реликты» в традициях майя выделила А. А. Бородатова. Она пишет: «В процессе адаптации к окружающей среде у древних охотников выработался комплекс правил и запретов, позволяющий использовать природные ресурсы, не истощая их, не нарушая стабильности экологической системы. Основным методом сохранения крупных промысловых животных было строгое ограничение времени и масштабов охоты. У майя в году выделялись два охотничьих сезона, вне которых охота, прежде всего коллективная, загонная, на оленей – главных промысловых животных – категорически запрещалась... В образе богов-покровителей оленей и охотников проявлялись черты древнейшего Хозяина зверей, строго следившего за соблюдением охотничьих правил и табу... Когда после испанского завоевания на территории майя распространилось скотоводство, самые крупные из домашних животных – быки – стали ассоциироваться с оленями... Церемонии, направленные на увеличение поголовья домашних животных, стали дублировать обряды промыслового культа» 5.

Описан весьма поздний вариант религиозно-экологической трансформации. Но автор приводит и куда более ранние: «Общинники майя, перейдя не позже III тысячелетия до н. э. к земледелию, продолжали называться “ах’-кех” –  “охотниками на оленей”. Даже в эпоху развитого земледелия в государствах майя I – середины XVI в., когда охота наряду с собирательством и рыболовством являлась лишь подсобным занятием, тысячелетней давности традиции сохранялись свято. Охотничий мировоззренческий комплекс, уходящий корнями в палеолит, как и всякая идеология, обладал определенной самостоятельностью, и требовались значительные социальные потрясения, серьезная ломка традиций, чтобы его разрушить». Однако ни испанское завоевание, ни связанные с этим коренные изменения в социальной и хозяйственной жизни, ни кровавая борьба с язычеством и жесточайшее навязывание индейцам католицизма – все эти потрясения и ломки, тем не менее, к разрушению упомянутого комплекса не привели: «Окончательно земледельческий мировоззренческий комплекс, сохраняющийся и в наши дни у майя, стал господствовать только в I тысячелетии до н. э., в эпоху формирования у них государств. Именно в это время религия майя приобрела ярко выраженный аграрный характер. Однако архаичный пласт представлений, обрядности и культа, ориентированный на охоту, переплетаясь с аграрным, продолжал стойко сохраняться в земледельческом обществе» 6.

Итак, восходящий к охотничье-собирательской культуре палеолита идеологический комплекс пережил распространение аборигенного земледелия, затем – внедренного пришельцами животноводства и, вопреки этому, даже во второй половине XX века по-прежнему сохранил связь с палеолитическим охотничьим прототипом, обслуживая религиозные верования и культовую практику современного общества земледельцев. Такие трансформации при сохранении связи с истоками, судя по ряду этнографических работ, широко распространены. Очень часто они касаются экологической регламентации в производящих отраслях по «стандартам» присваивающего природопользования 7.

Таким образом, оформление в общих чертах экологического опыта в мезолите, т. е. до решающего перехода к новым «природоборческим» стратегиям, а не после того, как они были освоены, – хорошо объясняет наличие такого опыта или хотя бы сохранение в пережиточных формах (но порой и его наращивание, обогащение), у земледельческих и скотоводческих народов в индустриальную эпоху. Показательно, что всякий раз там, где такие народы сохранили хотя бы в малой мере традиционные охотничье-собирательские занятия, в них всегда обнаруживаются элементы, связанные с древним экологическим опытом, – природоохранные правила, промысловая этика, нормы промыслов (ограничения, регламенты, табу) и т. д., соответствующие верования и мифология. Напротив, не обнаружить каких-либо реликтов этой системы в урбанистических, индустриальных обществах, где представители различных этносов превратились в «просто население», утратившее связи с сельским природопользованием в какой бы то ни было форме и, соответственно, с охотничье-собирательской идеологией и этикой, с языческими традициями прошлого.

НОВЫЙ ОПЫТ И ЕГО ФУНКЦИИ. Так как я не нашел в литературе научного определения столь существенному для моего исследования феномену, как «традиционный экологический опыт» (как и вообще термина «экологический опыт»), рискну дать свою дефиницию.

Под традиционным экологическим опытом надо понимать исторически сложившийся в ходе социокультурной адаптации к природному окружению комплекс эмпирических знаний и идеальных представлений, практических навыков и связанных с их реализацией правил и норм, который направлен на сохранение динамического равновесия во взаимоотношениях данного народа с данной природной средой.

(Замечу, что при подготовке этой публикации, т. Е. спустя более полутора десятилетий после работы над диссертацией, я, опасаясь, что искомая дефиниция все же существует, что я ее просто не встретил, или, возможно, она появилась позже, – решил подстраховаться и сделал последнюю попытку выявить ее через поисковые системы в Интернете. Обращение к учебникам, пособиям, докладам конференций по запросу словосочетания «экологический опыт» дали нулевой результат. Затем мне удалось зайти на сайт globalistika.ru и убедиться, что ни в разделах «Биосфера» и «Экология», ни где-либо еще в этой электронной энциклопедии нужного мне определения нет. Поэтому читателям придется довольствоваться выведенной здесь формулировкой).

Традиционное накопление и передача такого опыта в эволюции природопользования такая же, как любой культурной информации: эмпирическое постижение и совершенствование в практике, закрепление в общественном сознании традиционными средствами (миф, эпос, инициация, ритуал и т. д.) и передачей ее ими же от человека к человеку («по горизонтали») и от поколения к поколению («по вертикали»).

Экологический опыт играет в социокультурной эволюции двуединую роль: обеспечивает, во-первых, сохранность естественной среды обитания как жизненного базиса – и, во-вторых, развитие в ней данной локальной группы, этноса. Таким образом, в нем содержатся компоненты, отвечающие сути природопользования (эксплуатация и охрана природной среды). Это коренное свойство традиционного природопользования неизбежно бросается в глаза при изучении интерэкосистем народов Севера, в частности, на Сахалине.

Реализуется такой опыт в практике традиционного природопользования, во-первых, через идеологию, целиком религиозную, и связанные с ней космологические представления, во-вторых, через общинно-родовые институты, в-третьих, через связанное с ними обычное право. Религиозные верования, установки и убеждения, играя интегрирующую роль в этом синкретическом комплексе, обеспечивают императивный характер традиционного регламентирования (правила, санкции, нормы, табу).

Существенный элемент опыта, – охрана среды обитания – также выступает в двоякой функции. Она обеспечивает этносу, локальной группе возможности выживания, но ограничивает рамки и тормозит темпы развития, обеспечивая ему замедленный характер.

Мезолитический переход

УСЛОВНОСТЬ ОБОБЩЕНИЙ. Проблема верхнепалеолитического кризиса высвечивает условность односторонних, прямолинейных и излишне обобщенных построений, опирающихся на представления о «скачках» и «гранях». Далеко не всё в событиях конца плейстоцена – начала голоцена, и не во всех природно-климатических зонах, протекало однозначно и однотипно. Кризис назревал постепенно в течение верхнего палеолита (а предпосылки складывались еще раньше). При этом вызревали не только причины катастрофического финала верхнепалеолитических охот, но и предпосылки, позволившие людям в конце концов преодолеть кризис, найти новый путь к выживанию и развитию.

Хотя, в общем и целом, к верхнему палеолиту возобладала коллективная загонно-облавная охота на крупных копытных одного-трех видов, все же в течение этого периода одновременно (хотя не повсеместно) усиливалась и зональная специализация охотничье-промыслового хозяйства с тенденцией от меньшего к большему разнообразию и к большей дифференциации 8. По некоторым оценкам, уже переход от раннепалеолитической техники макролитов к микролитической вкладышевой технике верхнего палеолита был вызван сокращением крупной добычи и постепенным переходом к охоте на мелкого зверя в мадлене, если не раньше 8. Да и первые орудия-автоматы и орудия дистанционного действия (копья с копьеметалками, бола, затем лук, различные ловушки и т. п.) начали появляться еще в палеолите. И этой усовершенствованной техники «оказалось достаточно, чтобы подорвать пищевую базу», но также и «поставить первобытные общины перед необходимостью перехода к новому, более высокому уровню хозяйствования» 10. Новая вооруженность и стоящая за ней изменяющаяся стратегия промысла должны были смягчить удар кризиса и помочь выжить охотничьим группам в постпалеолитический период.

С широко распространенными представлениями о том, что с позднего мустье, при наступлении оледенения, собирательство утратило свою роль, уступив место охоте, согласны не все исследователи. Например, А. Н. Рогачев приводит примеры, – правда, в основном по одной стоянке, Молодова на Днестре – весьма развитого собирательства 11. Эта проблема представляется дискуссионной и требует дальнейшего изучения. Возможно, в благоприятных природно-климатических зонах собирательство играло существенную роль в природопользования неандертальцев и неоантропов даже в условиях оледенения.

СПОР О ПОСЛЕДСТВИЯХ. Нет единого мнения и по последствиям верхнепалеолитического кризиса. С. Н. Замятнин писал: «Оценка эпохи мезолита как тупика, времени упадка, кризиса, вызванного сокращением пищевых запасов, имеет мальтузианский характер и является глубоко ошибочной» 12. В этом высказывании явственны отголоски плохо воспринимаемого ныне доктринального спора. Я бы не решился термин «мальтузианство» трактовать как нечто заведомо негативное и всецело несостоятельное. Однако стоит учесть, что на переходе от палеолита к неолиту проблема не сводилась к сокращению пищевых запасов. Она усугублялась крупными изменениями в качественном составе биоресурсов и связанными с этим трудностями их добычи. Все это тяжело отразилось на охотничьих общинах, что выявлено археологическими раскопками и основанными на них расчетами на обширных пространствах Европы 13. Установлены запустение ряда регионов, уменьшение численности населения, снижение продолжительности жизни людей к началу голоцена, например, в Восточном Средиземноморье 14. Отмечается поразительная редкость населения в Крыму к финалу палеолита по сравнению с предыдущей эпохой. Это объясняется частично вымиранием, частично – более широким рассредоточением, частично – возросшим кочеванием и эфемерными следами поселений 15.

ВНЯТНЫЕ РЕЗОНЫ. Есть вполне выявляемые резоны, которые должны были подвигнуть постпалеолитические коллективы к переходу на качественно иную стратегию взаимодействия со средой обитания, к выработке новых моделей жизнеобеспечения с появлением экологического опыта. Если «верхний палеолит следует рассматривать как совокупность явлений (экономических, социальных, культурных), возникших в результате адаптации социальных подсистем к экологическим подсистемам, работавшим в особом ледниковом режиме» 16, что объясняет экстраординарный натиск человека на биосферу, то мезолит можно представить «как переходный период – время приспособления человека и его хозяйства к новой, более дифференцированной структуре природных ландшафтов» 17. Справедливо отмечается, что «...по мере того, как люди начинали оказывать все более заметное воздействие на природную среду, нарастала необходимость познания законов природного равновесия, с тем, чтобы по возможности учитывать их в практической деятельности» 18. Но если в предшествующие эпохи, при объективной необходимости, соответствующих возможностей для этого не было, – по крайней мере, судя по характеру природопользования, они никак не проявились, – то теперь, на переходе к голоцену, ситуация резко изменилась, и указанные возможности вполне вероятны.

Резкое снижение добываемой биомассы и качественное изменение фаунистическо-флористического состава заставляли разросшиеся к тому времени общины специализированных охотников долговременной оседлости дробиться, переходить к подвижному образу жизни и осваивать стратегию охоты на мелких, нестадных животных, а также вновь обратиться к собирательству 19. Жесткие рамки такого природопользования, особенно на первоначальном этапе эпипалеолита-мезолита, требовали всемерного напряжения сил для выживания, стимулируя коллективные поиски выходов, изобретение нового инструментария и совершенствование существующего. Возврат к бродячему образу жизни, каким он был до верхнего палеолита, оказал пагубное влияние на ряд занятий, в том числе неутилитарных, например, вызвал исчезновение развитого изобразительного искусства. Одновременно он вел к оснащению взамен множества специализированных орудий минимальным набором орудий универсального применения, которые можно было носить с собой, и вообще всячески стимулировал творческие усилия, умственный поиск новых решений.

К ИСКОМОМУ ИСТОКУ. В этих поисках человеку приходилось расширять пищевой рацион – и не только за счет промысла мелкой дичи, которой он ранее не уделял внимания, или вновь развивая собирательство, – но и благодаря развитию речного и озерного рыболовства, в приморской зоне – собирательства моллюсков и других даров моря, морского рыболовства и зверобойного промысла. Это вело к интенсивному использованию максимума ресурсов, по сути, – к более рациональному природопользованию по сравнению с узконаправленной и истребительной охотой мустье – верхнего палеолита. Труднодоступность мелкой, нестадной дичи – по контрасту с более легким доступом к огромным стадам мегафауны – вела к более равномерному распределению нагрузок на среду, заставляла охотников пристально изучать условия обитания популяций зверя и птицы, произрастания растений, особенности обитания и миграций рыб, морзверя и т. п. На переходе от палеолита к мезолиту и в мезолите «человек искал связи природных явлений, причины событий для использования своих знаний в практике» 20. Есть предположение, что в результате таких поисков уже «могли существовать и отдельные запреты – табу охоты на особо ценных и редких животных, по крайней мере в определенных участках» 21. Их появление логически объяснимо. Ведь в финале палеолита из-за существенного уменьшения биомассы при высокосовершенном охотничьем мастерстве дальнейшая интенсификация такого нерегламентированного процесса могла полностью подорвать популяции. Причем ситуация складывалась настолько острая и очевидная, что, скорее всего, это стало, наконец, угадываться общественным сознанием. «Поэтому необходимо было вводить искусственные ограничения на охоту, компенсируя убыток развитием других видов хозяйства. Тому способствовала и возросшая плотность населения, при которой общины уже не могли свободно передвигаться на соседние территории, не конкурируя с соседями» 22.

Если все это так, тогда именно в этой эпохе и в этих условиях лежат истоки экологического опыта. При указанных ограничителях – уменьшении биомассы в экосистемах, высоком охотничьем мастерстве, ведущем к прогрессирующему ее убыванию и разорению экосистем, возросшей плотности населения и растущей конкуренции общин – никакие отдельные технические или организационные новации существенно увеличить добываемый продукт, видимо, уже не могли, не говоря уже о поддержании высокой продуктивности экосистем. Ситуация эмпирически толкала общины на социокультурные ограничения двух видов: направленных «на себя», на изменение структуры потребления – и обращенных «вовне», имеющих целью сохранить популяции, т. е. к зачаткам экологической бережливости и планирования. Дробление общин и рассредоточение их с переходом на подвижный образ жизни также было стихийным ответом человека, ищущего способы восстановления утраченного гомеостаза («прописки» в экосистемах).

ВОСПОЛНЕНИЕ УТРАТ. В течение мезолита люди сумели, хотя и ценой больших потерь (снижения численности и продолжительности жизни, деградации культуры, временного возврата к бродячему образу жизни, ухудшения питания и т. д.), не только выжить, но и в общих чертах освоить новую стратегию природопользования, определиться в зональных типах этой стратегии. Намечается возврат к относительной оседлости, за счет более комплексной  эксплуатации среды растет добываемый продукт, среда осваивается более рачительно, чем в палеолите. Начинает вновь возрастать население.

В мезолите был также подготовлен постепенный переход к производящим отраслям – скотоводству и земледелию, эмбрионы которых, как предполагается, вызревали еще в верхнем палеолите 23. Но этот переход был долог и происходил отнюдь не повсеместно даже в неолитическое время. «Далеко не на всей территории нашей страны, как и в Евразии в целом, переход к неолиту знаменуется становлением новых хозяйственных форм. Наблюдается значительная неравномерность развития хозяйства, связанная с разнообразием экологических условий», – отмечает Л. Я. Крижевская. Важно также, добавляет она, что «не всегда производящие и присваивающие его формы находились в антагонистических отношениях, чаще они дополняли друг друга» 24. Это более или менее равноправное взаимодополнение, думается, благоприятствовало накоплению экологического опыта. Уход за домашними животными и растениями предполагает определенное планирование на будущее, заботы о них, знания тех действий, которые бы способствовали повышению урожайности, сохранности и приумножению домашних стад. В значительной мере такой опыт уходил корнями в зрелое охотничье-собирательское хозяйство, в недрах которого и зарождались производящие отрасли. Но теперь уже не менее существенной могла быть обратная связь: опыт доместикации животных и растений способствовал наращиванию и уточнению эмпирических знаний о дикой природе, ее связях и закономерностях. А одновременная загруженность людей теми и другими занятиями порождала сочетанный эффект, полезный и для присваивающих, и для производящих отраслей.

Интересно, что на стоянках неолитической охотской культуры Южного Сахалина (к сожалению, не имеющих датировок) от 26 до 50% обнаруженных костей принадлежат домашней свинье. Это говорит о видной роли производящего хозяйства, успешно сочетавшегося с морским зверобойным промыслом, охотой и рыболовством. Интригует то, что если остатки домашних зверей принадлежат молодым и полувзрослым особям, то кости дичи – взрослым 25. Возможно, успехи свиноводства, благодаря обилию рыбы, позволяли охотцам в достаточном числе выращивать и забивать молодых свиней; но в охоте на диких животных, похоже, уже действовал запрет на убой молодняка.

ЗАРОЖДЕНИЕ ХКТ. Установлено, что «на протяжении мезолита и особенно неолита сложилось большинство хозяйственно-культурных типов (ХКТ), доживших кое-где до нашего времени» 26. Это охотничье-собирательские, охотничье-рыболовецкие и рыболовецко-зверобойные типы с выраженной зонально-экологической спецификой и, кроме того, многообразие форм, сочетающих развитые присваивающие отрасли с раннепроизводящими (собаководством, оленеводством, степным и горным скотоводством, подсечно-огневым земледелием и т. д.). Обусловленность этого разнообразия экологическими особенностями очевидна. «Везде, где природа своими условиями принуждала людей сделать шаг вперед для того, чтобы выжить, люди рано или поздно его делали. Но там, где природа такой необходимости не вызывала, люди довольствовались старым способом получения жизненных благ – собирательством, охотой, рыбной ловлей» 27.

Человек, решая задачи выживания и развития, вырабатывал наиболее рентабельные в освоенной им зоне формы природопользования. Там, где земледелие было невозможным или затруднительным, низкопродуктивным и рискованным, оно или не появилось, или не получило прогрессивного развития, как, к примеру, у айнов Хоккайдо. Предки айнов, видимо, входили в круг наиболее древних земледельцев планеты. Однако уже в неолитическое время на Хоккайдо сложились экологические условия, которые подорвали земледельческие системы позднего дзёмона. Стали вновь активно развиваться присваивающие отрасли, а земледелие оказалось сведено к минимуму 28. Более того: там, где охота и рыболовство оказывались высокопродуктивными, экономически выгодными, их исторически длительное время не могли вытеснить земледелие и скотоводство, даже если природные условия вполне способствовали их развитию, как это было в Приморье.

В дальневосточном регионе с мезолитического и палеолитического времени среди присваивающих отраслей на первое место выступает рыболовство, которое затем становится ведущей и высокопродуктивной отраслью. «Генеральный путь прогрессивного развития через такие способы производства продуктов питания, как земледелие и скотоводство, не исключают высоких достижений и на иной экономической базе.., – подчеркивал В. М. Массон. – Оказывается, что творческая энергия, поиск и инициатива, наблюдаемые здесь на материалах древних культур, порою не намного уступают достижениям, наблюдаемым в поясе оседло-земледельческих культур. Корни этого следует искать в экономической базе, в хозяйственной деятельности древних племен, разработавших оптимальные формы эксплуатации различных природных зон» 29.

АГОНЕОЛИТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА. Хотя существует много моделей природопользования, сочетающих элементы первого и второго уровней ХКТ (в разных сочетаниях и пропорциях), все же в общем и целом со времен «неолитической революции» путь природопользования раздвоился. Магистральной дорогой человечества стало развитие производящих отраслей, земледелия и животноводства, и сопутствующих ремесленных промыслов, что вело к зарождению индустриальных отраслей и готовило почву для грядущего промышленного переворота. В задачу моего исследования агронеолитический путь не входит: речь пойдет о традиционном природопользовании в основном на первом уровне ХКТ. Типичные природопользователи такого типа – коренные народы Сахалина: айны, нивхи, ороки и пополнившие островную «нишу» более поздние и малочисленные насельники – эвенки, якуты, нанайцы. Но не только эти народы, и не только народы Севера, – многие этносы планеты, оставшиеся в основном на первом уровне ХКТ, дожили до наших дней, сохранив баланс среды, – иными словами, будучи «вписанными» в экосистемы.

С учетом того, что в финале палеолита разразился масштабный кризис природопользования, не остается иного объяснения последующих событий, кроме предположения о происшедшей вслед за ним существенной перестройке принципов взаимодействия человека и природы на базе зародившегося экологического опыта. Эта перестройка могла произойти не во всей ойкумене, а лишь в зонах (весьма обширных, впрочем), максимально испытавших верхнепалеолитический кризис. Могло быть и так, что «экологические уроки» различные племена испытывали в другие периоды и при других обстоятельствах. Но в любом случае очевидно, что «неолитическая революция», развитие классовых обществ и крупных, бурно растущих цивилизаций, а затем «городская революция», промышленный переворот, и особенно развитие капитализма с его товарной агрессией, а в новейших условиях глобализации со всем тем, что мы наблюдает ныне, – либо не давали соответствующим обществам накопить позитивный опыт взаимодействия с природной средой, либо активно уничтожали тот, что был обретен на предшествующих исторических этапах.

Только сохранявшиеся на периферии ойкумены традиционные общества, пошедшие по агонеолитическому пути (мимо «неолитической революции» или «по касательной» к ней), могли исторически длительное времени успешно регулировать отношения с естественным окружением так, что вносимые в природу изменения «вполне укладывались в пределы тех допустимых и постоянно наблюдающихся флуктуаций, которые колеблют систему, но не выводят ее из равновесия» 30. Характерной особенностью такой социокультурной адаптации становилось то, что темпы, количество и характер воздействия человека на природу оставляли ей возможность, в свою очередь, адаптироваться к человеку 31. Именно это и обеспечивало динамическое равновесие (гомеостаз) этноэкосистем 32. В этом смысле мы и можем говорить о «вписанных» в экосистемы этносах, об этноэкосистемах или интерэкосистемах. Перед нами – не закосневшая в приспособлении к навсегда данным условиям отсталая культура, а своеобразная, поучительная линия развития; не мифическое «естественное состояние» примитивного человека, которого на любой стадии можно отождествить с «первобытным дикарем», а прочное и во многом еще не разгаданное нами эмпирическое овладение природой, в значительной мере интуитивное постижение ее связей и закономерностей, их сакрализация и благодаря этому строгий учет в практике.

РЕЗЮМЕ-ГИПОТЕЗА. Таким образом, эволюция взаимоотношений человека и природы – сложный и противоречивый процесс. Она могла включать следующие этапы:

– пассивное, на начальных стадиях мало отличимое от животных форм потребление естественных ресурсов с постепенно активизирующимся социальным воздействием на природу: самое «дно» палеолита, не позднее виллафранка, но, возможно, еще древнее, в плиоцене (прегоминиды, австралопитековые, «ранний Homo»);

– все более активное и осмысливаемое воздействие, целиком потребительское, переходящее в хищнически истребительное: нижний палеолит – мустье – первая половина верхнего палеолита (архантропы – палеоантропы – неоантропы);

– верхнепалеолитический кризис, когда количество негативных изменений в природной среде обнаружило фатальную связь с развитием общества: финал палеолита – переход к мезолиту (неоантропы);

– перестройка промысловой деятельности в «аварийной ситуации» (в условиях кризиса среды, хозяйства и культуры); коррегирующее воздействие усваивавшихся общественным сознанием эмпирически освоенных экологических связей и закономерностей на отношение общества к природной среде, т. е. начало регламентированного природопользования на основе экологического опыта: эпипалеолит – мезолит – начало неолита (неоантропы).

Далее агонеолитический путь развития привел к формированию ряда локальных вариантов традиционного природопользования, в основном на первом уровне ХКТ, трансформировавшихся затем в этнолокальные системы.

Такова гипотетическая модельная схема. Конечно, возможны были и другие, альтернативные варианты складывания традиционного экологического опыта, в частности, у коллективов, которые исторически не сталкивались с верхнепалеолитическим кризисом, но могли испытать сходные экологические проблемы в другие периоды.

РЕГИОНАЛЬНАЯ СПЕЦИФИКА. В последние десятилетия сделаны открытия, удревляющие праисторию Дальнего Востока. Обнаруженные артефакты указывают уже не только на мустье, но и на ашель. В 1999-2000 гг. на Южном Сахалине (Долинский район) была подробно исследована стоянка Сенная-1, содержащая каменный инвентарь эпохи среднего плейстоцена (интерстадиал Рисс I-II) в хронологическом диапазоне 150-200 тыс. л. н. (поздний ашель). Памятники же верхнего палеолита, мезолита и раннего неолита на острове множественны и дают материал для представлений о природопользовании аборигенов тех эпох. «Экономическое содержание перехода к неолиту в северном регионе Восточной Азии заключается в зарождении и динамичном развитии различных форм высокоспециализированной комплексной присваивающей экономики и формировании нового образа жизни, обеспечивавших потребности социумов в условиях возросшей численности населения и изменения окружающей среды. В условиях островного мира Охотского и Японского морей это был переход к эксплуатации самой продуктивной здесь среды – морской литорали и лососевых рек с закреплением оседлого населения в постоянных приморских поселениях» – делает вывод А. А. Василевский 33.

Обостряется вопрос о происхождении, антропологическом и этническом составе насельников Сахалина и сопредельных территорий, иными словами, о предках или предшественниках нивхов и айнов, а также ороков как давних обитателей Амуро-Сахалинской историко-этнографической области. Предполагается, что по территории Северной Сибири к неолиту распространились носители сыалахской культуры, освоившие, в дополнение к охоте на копытных, речное и озерное рыболовство. Специалисты считают, что сыалахцы, наиболее вероятными потомками которых могут быть юкагиры и нганасаны, происходили от верхнепалеолитических охотников Сибири. Освоенное ими рыболовство должно было стать адаптивной реакцией на вымирание мамонтовой фауны в финале палеолита.

Линия, ведущая к другой крупной общности северных и северо-восточных этносов, включала дюктайских охотников на мамонта и сменивших их в постпалеолитическое время сумнагинцев, которые в лесной зоне охотились на лося, а в тундровой полосе – на северного оленя. Этих последних считают предками чукчей. Позже, при участии сумнагинцев и носителей других мезолитических и ранненеолитических культур, сложилась эскоалеутская общность. При этом характерные для побережья Берингии и Алеутских островов формы природопользования наиболее ранние и представительные следы обнаруживают в Приамурье, в Северной Японии и на Сахалине 34. Поскольку широкая миграция, обусловившая появление человека в Новом Свете, захватывала не только Берингию, но и Сахалин, Хоккайдо и Курилы, – надо думать, что черты этого сходства в названном регионе не случайны и связаны с передвижениями, миксациями и культурным обменом различных групп первобытного населения Сибири, Севера и Дальнего Востока.

Судя по многим данным, Сахалин и сопредельные территории (Приморье, Приамурье, Хоккайдо) стали зоной зарождения постледниковых (постпалеолитических) адаптаций к изменившейся среде обитания в условиях резких климатических сдвигов. Эти изменения провели к освоению новых экологических ниш и комплекса занятий, позволивших не только выйти из палеолитического кризиса, но и прийти к обогащению, совершенствованию, расширению способов и повышению эффективности природопользования, возродить на новой основе и упрочить оседлый образ жизни. Так объясняет специфику приморской культуры и экономики, например, Р. С. Васильевский: «Чем глубже связь с побережьем, тем интенсивнее эксплуатация морских ресурсов, тем выше стабильность культуры» 35.

Как он пишет, «Сахалин непосредственно располагается в зоне перехода от материковой к островной суше. Мелкий и часто пересыхавший пролив Невельского обеспечивал ему устойчивую связь с материком. Из-за своих значительных размеров и меридиональной вытянутости именно Сахалин играл роль “моста” для о. Хоккайдо во все времена». Автор предполагает, что с исчезновением мамонтовой фауны, очень рано, уже 11-8 тыс. л. н., «в районе Японского и Охотского морей на смену сухопутной охотничьей экономике приходит хозяйство, частично нацеленное на освоение ресурсов моря, рек, озер, лагун».. По его предположению,  в диапазоне с конца III до I тыс. до н. э. на острове происходило слияние двух областей культурного обмена: амуро-сахалинской и сахалино-хоккайдской, т. е. регионально более северной и более южной 36. Скорее всего, реальными представителями этих типов культур были предки нивхов и айнов; по сей день неясно, в каком отношении к ним находятся носители охотской культуры, а также представители племенной общности, известные как тончи. Сложен и вопрос о древних влияниях предков тунгусо-маньчжур. Но очень важно то, что все эти открытия и обобщения удостоверяют древность освоения людьми приморской и островной зон Дальнего Востока. Думаю, это объясняет глубокую «встроенность» современных сахалинских аборигенов в экосистемы острова.

СМЫСЛ ТЕМЫ. Исторически неизбежно все традиционные культуры, особенно малочисленных этносов, попали под императивное и всеразрушающее влияние индустриального производства, рыночной экономики и политики «больших государств». В этой связи исключительно актуальным представляется выяснение дальнейших перспектив этнолокальных систем природопользования у народов, сохранивших хотя бы частично традиционный уклад, поскольку от этого напрямую зависят перспективы их выживания.

Но актуальность изучения темы не только в этом. Весьма вероятно, что в ближайшее время уже не патерналистская забота «больших государств» о «сих малых» этносах, сохранивших ценнейшие для современности и будущего системы традиционного природопользования или по крайней мере их элементы, а напротив, опыт такого эквивалентного взаимодействия с природной средой окажется остро востребованным для спасения «больших государств» в условиях глобального кризиса.

В 1984 г. видный советский антрополог и мыслитель В. П. Алексеев в монографии о становлении человечества 37 привел убедительные аргументы о неизбежном замедлении темпов прогресса в ближайшем будущем из-за создавшейся совершенно немыслимой экспоненты (ускоряющегося роста) энергии, вещества и информации, которые будет невозможно ни получить, ни освоить.

Это «ближайшее будущее» уже пришло; текущий век станет переломным в выживании человечества, во многом схожим с «переходным» мезолитическим временем. И это не гипотеза, а уже текущая реальность. Очевидно, что многие регионы и отрасли придется «переоборудовать» и «перестроить» не по стандартам научно-технической экспоненты, несущей несомненную гибель планетарной экосистеме и нише человеческого вида, а по традициям тысячелетнего опыта равновесного традиционного природопользования. При всех недостатках такого образа жизни у него есть решающее преимущество: он регулирует пределы потребностей общества, соотнося их с экологическими возможностями биосферы и не давая разрушать основу человеческого бытия.

 

СНОСКИ

 

1. Файнберг Л. А. У истоков социогенеза: От стада обезьян к общине древних людей. М., 1980. C. 63.

2. См. Данилов А. В. Экологический кризис в современных развитых странах // Общество и природа: Исторические этапы и формы взаимодействия. М., 1981. С. 226.

3. Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы... C. 67.

4. См., напр., Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят. Новосибирск, 1987. С. 22, 26, 27-29 и др.

5. Бородатова А. А. Праздник Нового года у майя: К вопросу о сохранении охотничьей идеологии в земледельческом обществе // Экология американских индейцев и эскимосов: Проблемы индеанистики. М., 1988. С. 324, 326.

6. Там же. С. 323-324.

7. См., напр.: Березкин Ю. Методы сохранения природных ресурсов...; Галданова Г. Р. Доламаистские верования...; Грачева Г. Н. Традиционное мировоззрение охотников Тай-мыра. Л., 1983; Гемуев И. Н., Сагалаев А. М. Религия народа манси: Культовые места XIX – начала XX в. Новосибирск, 1986; Иорданский В. Б. Хаос и гармония. М., 1982; и др.

8. Степанов В. П. Природная среда и зональность первобытного хозяйства в эпоху верхнего палеолита // Проблемы общей физической географии и палеогеографии. М., 1976. С. 300-322.

9. Лапин В. И. Среда и саморегуляция социальных систем в первобытную эпоху // Первобытный человек и природная среда в плейстоцене и голоцене: Материалы Всесоюзного симпозиума. Ч. I. М., 1974. С. 83.

10. Дятел Е. П. Взаимодействие общества и природы на стадии присваивающего хозяй-ства: Неолитическая революция // Проблемы взаимодействия общества и природы: Тезисы I Всесоюзной конференции. М., 1978. С. 74-75.

11. Рогачев А. Н. Об усложненном собирательстве как форме хозяйства в эпоху палео-лита на Русской равнине // Антропологическая реконструкция и проблемы палеоэтногра-фии. М., 1973. С. 127-142.

12. Замятнин С. Н. Некоторые вопросы изучения... С. 99.

13. См., напр.: Гладилин В. Н. Роль народонаселения... С. 76-77; Природа и развитие первобытного общества на территории Европейской части СССР: К VIII конгрессу INQUA – Париж, 1969. М., 1969. С. 151-152.

14. Angel J. L.Paleoecology, paleodemography and health // Population, ecology and social evolution. The HagueParis, 1973. Pp. 179-180.

15. Природа и развитие первобытного общества на территории Европейской части СССР: К VIII конгрессу INQUA – Париж, 1969. М., 1969. C. 151.

16. Долуханов П. М. География каменного века. М., 1979. С. 80.

17. Долуханов П. М., Хотинский Н. А. Палеогеографические рубежи голоцена и мезо-литическая история Европы // Первобытный человек и природная среда в плейстоцене и голоцене: Материалы Всесоюзного симпозиума. Ч. I. М., 1974. С. 212.

18. Гирусов Э. В. Экологическое сознание как условие оптимизации взаимодействия природы и общества // Философские проблемы глобальной экологии. М., 1983. М., 1983. С. 111.

19. См. Ефименко П. П. Первобытное общество. Киев, 1953. С. 635-636.

20. Куражковский Ю. Н. Очерки природопользования. С. 20.

21. Верещагин Н. К. Почему вымерли мамонты. Л., 1979. С. 161.

22. Проблемы первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. М., 1986. С. 239.

23. Рогачев А. Н. Костенки IV – поселение древнекаменного века на Дону // Материалы и исследования по археологии СССР, № 45. М. – Л., 1955. С. 156; Алексеев В. П. Человек: эволюция и таксономия. Некоторые теоретические вопросы. М., 1985. С. 83.

24. Крижевская Л. Я. К вопросу о формах хозяйства неолитического населения в севе-ро-восточном Приазовье // Первобытный человек и природная среда в плейстоцене и голоцене: Материалы Всесоюзного симпозиума. Ч. I. М., 1974. С. 263.

25. Алексеева Э. В. Археологические исследования на Сахалине // Краеведческий бюллетень, № 1. Южно-Сахалинск, 1990. С. 48-49.

26. Проблемы первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. М., 1986. С. 459.

27. Анучин В. А. Географический фактор в развитии общества. М., 1982. С. 88.

28. Васильевский Р. С. По следам древних культур Хоккайдо. Новосибирск, 1981. С. 161-163; Васильевский Р. С., Лавров Е. Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982. С. 189-192; Таксами Ч. М., Косарев В. Д. Кто вы, айны? Очерки истории и культуры. М., 1990. С. 112.

29. Массон В. М. дальневосточный центр древних культур и его исследователи: Всту-пительная статья // Окладников А. П., Деревянко А. П. Далекое прошлое Приморья и При-амурья. Владивосток, 1972. С. 5.

30. Итс Р. Ф. Современные экологические проблемы... С. 68.

31. Маркарян Э. С. К экологической характеристике развития этнических культур // ОиП. С. 97-98.

32. Бромлей Ю. В. Культура и этнические аспекты экологии // Общество и природа: Исторические этапы и формы взаимодействия. М., 1981. С. 94-95.

33. Василевский А. А. Каменный век острова Сахалин. Автореф. дисс… д. и. н. Ново-сибирск, 2003. С. 13-15, 29.

34. Сукерник Р. И., Кроуфорд М. Г., Осипова Л. П., Вибе В. П., Шенфилд М. С. Перво-начальное заселение Америки в свете данных популяционной генетики // Экология американских индейцев и эскимосов: Проблемы индеанистики. М., 1988. С. 27.

35. Васильевский Р. С. Вопросы адаптации населения к прибрежным условиям на тихо-океанском Севере // Соотношение древних культур Сибири с культурами сопредельных территорий. Новосибирск, 1975. С. 138.

36. Василевский А. А. Особенности историко-культурных процессов в зоне перехода от материковой к островной суше: Остров Сахалин, эпоха первобытности // Краеведческий бюллетень, № 4. Южно-Сахалинск, 1993. С. 56-57, 62, 63.

37. Алексеев В. П. Становление человечества. М., 1984. С. 11.